Жанр: Драма
Пересмешник, или славенские сказки
... и сие
без выносу погребение плачевнее было всякого отходящего в вечность человека
по уложению природы. Когда же выпустили меня из города, то заперли опять
ворота и вошли все на стены смотреть свирепости чудовища и моего
пребедственного окончания жизни.
Долго я ходил по полю и с нетерпением ожидал смерти: ибо в одно
положенное время чудовище подходило к городу. Наконец появилося оно из
густого лесу: вид его столь был страшен, что превосходил всякое ужасное
адское безобразие. Крепость моя и мужество, чтоб без робости приступить к
смерти, в одну минуту исчезли, и я столь отдался отчаянию, что едва меня
держали ноги.
Ужасный тот зверь весьма скоро ко мне приближился, растворил алчные свои
челюсти и хотел с превеликою жадностию пожрать меня. В самое то время
поднялась ужасная буря и, схватив меня, унесла почти уже из рта того
изверженного из ада страшилища; потом принесён я был опять в Аропин остров,
и когда ввели меня в её покои, то, вскочив она с софы, бросилась целовать
меня и посадила подле себя.
— По сих моих благодеяниях ещё ли сердце твоё не может быть ко мне
чувствительно? Я приходила в тот ужасный замок, в котором должен был ты
погибнуть от волшебника. Научила ту красавицу, как превратить тебя в птицу.
Избавила тебя от казни, сказав, каким образом можешь ты получить образ
человека. "Это не та красавица, — говорила тебе вслед, — но я, которая
всегда стараюся о твоём благополучии". Когда хотели принести тебя на жертву,
говорила я вместо истукана жрецам, что жертва сия не угодна богам, и тем
избавила тебя от смерти. В густом лесу отняла я зрение у хотевшей пожрать
тебя львицы, и наконец почти уже из рта выхватила у свирепого чудовища
помощию послушных мне ветров.
Выговаривая сии слова, приметил я, что она краснелась; хотя желания её
стремились преодолеть стыд и благопристойность, но, однако, совесть в ней
ещё не умолкала. Что ж должно было мне отвечать на её приветствие? Она
приключила мне все несчастия, и она ж извинялась ими, почитая то
добродетелью.
— Государыня моя! — отвечал я ей, ибо досада моя не позволяла мне
именовать её богинею. — Ты, без сомнения, сделала мне великие благодеяния,
и твоя ко мне благосклонность превосходит всякое милосердие на свете; но я
прошу тебя, чтобы не старалась возжечь в сердце моём пламень, ибо вместо
благодарности чувствую я к тебе отвращение, и уверяю тебя, что ты по смерть
мою не получишь от меня никакого любовного знака.
Выслушав сие, не показывала она мне своей досады, хотя оная явно летала
на её лице.
— Ты видишь, сколь я тебя люблю, — говорила она опять, — что все твои
досады вменяю ни во что: ты, овладев моим сердцем и душою, предписываешь мне
новые законы и властвуешь мною так, как немилосердый победитель
обезоруженным невольником; я вся в твоей власти, повелевай мною по твоему
соизволению, лишь только окончай моё мучение и покажи мне сколько-нибудь
твоей благосклонности.
Потом бросилась она ко мне на шею и начала целовать меня самым страстным
образом; мысли её находились в беспорядке, душа волновалась моею
несклонностию, а страстное её сердце трепетало от моей суровости. Вместо
того чтоб приласкать, оттолкнул я её от себя презрительным образом. Тут-то
овладела досада её сердцем, и показала она всю свою злобу, какую только
можно было ожидать от раздражённой эвмениды.
— Постой! — сказала она, поскрежетав зубами. — Когда ты столь
дерзостен, то скоро узнаешь власть мою и своё прямое несчастие; с этой
минуты ты вечно будешь оплакивать жизнь свою и конца оной никогда не
дождёшься.
Потом, вышед в другую комнату, взяла волшебную трость и, пришед ко мне,
махнула оною по воздуху, и начала говорить следующее:
— Бурные и свирепые ветры! Понесите голос мой во ад и там внушите оный
фуриям, чтоб немедленно явилися предо мною; а ты, великий ада царь, подкрепи
душу мою приличною мне твёрдостию!
По сим словам узнал я, что она была волшебница. Весьма скоро появилися
пред нею неистовые фурии, которым приказала она мучить меня во всю мою
жизнь; потом позвала к себе своего исполина, сберегателя её острова, и
приказала перенести меня на сие место и тут превратить в дерево.
В одну минуту подхватил меня тот неистовой гигант, принёс сюда и тут
великим чарованием отнял у меня образ человека, и дал мне сей, в котором я и
теперь нахожусь... Премилосердые боги! — примолвил Алим вздыхая. --
Тронитесь моим мучением, освободите от сего несчастия или прекратите
несносную жизнь мою; только чтоб Асклиада осталась после меня благополучною.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОВЕСТИ ОБ АСКАЛОНЕ
Как скоро Алим окончил свои слова, то превеликий и престрашный лев унёс
от него Аскалона, и он, желая, может быть, получить облегчение в своей
печали, остался опять безнадёжен и думал, что уже во всю несносную свою
жизнь не получит никакой отрады.
Лев на широкой своей спине взнёс на высокую гору Аскалона и там
различными телодвижениями показал, чтобы он взлез на дерево, которое одно
только на горе находилось и стояло подле одной пропасти, весьма много
вдавшейся в гору. Когда Аскалон, не ведавший своей судьбины, находился уже
на дереве, то лев, уткнув свою голову в ту пропасть, весьма поспешно
отскочил от оной; потом поднялся в ней ужасный свист и выполз из оной
превеликий змий. Нимало не медля, сразилися они и начали рвать друг друга
без всякой пощады. Лев повреждаем был от змия во всяком месте, ибо ничто его
не защищало, а змий, прикрытый чешуёю, находился во всякой безопасности;
наконец пропорол ему зверь чрево, и упали они оба, утомясь, на землю; потом,
собрав несколько сил, вступили опять в сражение, от чего утомясь ещё больше,
почти уже без чувства растянулись подле пропасти.
Издыхающий зверь поднимал страшные и кровавые глаза свои на дерево и
просил оными помощи у Аскалона, которому весьма не трудно было понимать его
желание: чего ради сошед он с дерева, хотел обессилевших их умертвить обоих,
чтоб тем лишиться ему неволи, освободяся от сих свирепых двух чудовищ; но,
раздробив всю внутреннюю во змие, пощадил он обессилевшего льва, вспомнив
то, что он весьма приятен к людям; сверх же сего надеялся, что зверь его
выведет из сего незнаемого им места; итак, предприял ожидать, чтоб лев,
собравшись с силами, оказал ему сию услугу.
Весьма в скорое время получил свирепый зверь все свои потерянные силы и
показывал великую ласковость к Аскалону, которому, как казалось, изъявлял он
свою благодарность; потом, посадив его на спину, понёс с горы на другую
сторону к некоторому источнику, который весьма обильно протекал в прекрасной
и украшенной различного вида цветами долине. Тут бросился в воду и не только
что в одну минуту омыл кровавые раны, но и совсем заживил оные и, напившись
оной довольно, показался Аскалону ещё бодрее и сильнее, нежели он был
прежде. Подхватив его опять на себя, понёс с превеликим стремлением опять на
ту же гору.
Как скоро вбежал туда, то отвалил от пропасти умершего змия, который
прикрывал собою оную, влез в неё и начал выносить оттуда превеликие куски
золота [18], различные дорогие каменья и жемчуг весьма высокой цены, и
другие редкие и блестящие слитки металлов, которые все предлагал он Аскалону
в благодарность, что с помощию его победил своего соперника; но как увидел,
что Аскалон отказывается и не хочет их принять, то, возвратившись опять в
пещеру, вынес из оной маленький и чёрный камень, которой с превеликим
усердием отдавал Аскалону.
Весьма тому удивительно казалось, что после великих сокровищ награждал
его лев безделицею, но зверь весьма приставал к нему и всякими
ласкательствами показывал, чтобы Аскалон взял с собою сей камень. Наконец
вознамерился он исполнить зверево желание, взял тот камень и привязал к
своему грудному талисману, ибо по малости его не знал он, куда его положить;
потом лев отнёс его к тому дереву, от которого взял.
Алим, почувствовав подле себя некоторый шум, или, лучше, движение
человека, спрашивал:
— Не опять ли я столь счастлив, что судьба послала мне того
чужестранца, который слушал мои приключения?
— Я, любезный друг, — отвечал ему Аскалон, освободившийся от свирепого
зверя, — я тебя обнимаю. — Но лишь только распростёр он свои руки и
прикоснулся к дереву, дуб исчез, а вместо оного явился пред ним млаконский
владетель во всём своём образе. Как Аскалон, так и Алим весьма много
удивлялись и сделались неподвижными; однако Алим бросился целовать Аскалона
и благодарил его весьма усердно за его одолжение.
— Возлюбленный мой друг, — говорил он Аскалону, — скажи мне, из
которой ты страны света послан мне избавлением и какое милосердое божество
привело тебя на сей не ведомый никому остров? Чем я могу возблагодарить тебя
за сие и какую найду тебе услугу, которая бы могла сравниться с столь
великим твоим благодеянием?
Аскалон, не ведав сам причины сему превращению, не хотел приять от него
благодарности, и для того предприяли. они оба сыскать корень этой тайны,
скрывающийся ещё от их понятия.
— Неужели сей камень, — говорил Аскалон, — данный мне от зверя, был
тому причиною и сия малая вещь столь великую имеет в себе силу?
Алим отвечал ему на сие, что остров сей не прямой остров, но нечто
околдованное, как он о том слышал.
— Весьма не трудно нам будет искусить сей камень, положим его на землю
и увидим, какое произойдёт от того действие.
Аскалон отвязал его от талисмана и как скоро положил на землю, то вдруг
сделалось ужасное трясение и весьма великий шум. По прошествии же оного
Аскалон и Алим вместо острова увидели себя на корабле, что их весьма много
удивило. Люди на оном вставали как будто бы от крепкого сна и смотрели во
все стороны с превеликою жадностию, и казалось, как будто они год целый
света не видали. Когда пришли в память, то Аскалон спрашивал, чьи они люди и
кому принадлежат сии суда, ибо пред глазами Аскалона и Алима находились пять
кораблей.
— Мы варяги, — отвечал кормщик корабля того, на котором находился
Аскалон. — Военачальник наш, сын великого господина, по похищении
разбойниками его любовницы предприял странствовать по свету и искать того,
чего нет ему милее в оном; и так плавали мы в море долгое время и искали её
до сих пор без всякого успеха; наконец пристали к сему острову, которой вы
видите, и тут долгое время или были в некотором непонятном нам забвении или
превращены были во что-нибудь, чего мы до сих пор не понимаем.
— Где же ваш начальник? — спрашивал Алим у него.
— Когда мы приехали сюда, — отвечал опять кормчий, то он с некоторыми
из нас пошёл осмотреть сей остров и там превращён в дерево. — Потом указал
им оное.
Аскалон прикосновением того же камня возвратил и тому прежний его образ.
— Великодушный незнакомец! — начал говорить превращённый
полководец. — Я вижу, что ты, всегда стараясь о человеческом благополучии,
находишь в том удовольствие, чтоб помогать им во всякое время.
По сих словах благодарил он весьма чистосердечно Аскалона и по просьбе
его рассказал им малое своё похождение таким образом.
— Я, питая страсть мою к некоторой придворной девушке, был чрезвычайно
в начале любви моей несчастлив. Всякий день страсть моя восходила на высшую
степень, и всякий день получал я от неё новые огорчения; любовь моя долго
боролася с моим рассуждением и наконец преодолела она разум мой и понятие. Я
влюбился до крайности и не хотел отстать от Асы, так называлася моя
любовница, хотя бы стоило это моей жизни; а не видав к получению её никакого
способа, вознамерился употребить некоторую хитрость, которая может быть
простительна страстному любовнику. Она уже была помолвлена за некоторого
придворного человека, и когда предстали они в храм обещания, то и я пришёл
немедля в оный. Когда же пришла Аса пред идол богинин и начала обещаться
Салиму, так именовался назначенный ей жених; и когда выговаривала она сии
слова: "Обещаюся препроводить всю жизнь мою..." — то я закричал весьма
громко: "С Етомом!" — ибо я так называюсь, и не дал ей выговорить "с
Салимом".
Услышав сие, жрецы определили, чтоб быть ей за мною, ибо выговоренное
слово во храме обещания и пред богинею никогда переменяемо не было; итак,
вместо Салима совокупился я с Асою браком.
Спустя несколько времени после нашего сочетания, когда прогуливался я с
женою по пристани, то не малое число злодеев, окружив меня, подхватили
любезную мою супругу и увезли её от меня. И так поехал странствовать по
свету и искать её во всяком месте.
Находясь весьма долгое время в море, приехали мы наконец к сему острову,
где хотели переправить наши суда и запастись хорошею водою. Я должен был
сойти с корабля и посмотреть оные на сём острове. Как только я пришёл к сему
ручейку, которой вы пред собой видите, то нашёл в оном двух девушек весьма
прекрасных: они купались в сих целительных водах и были совсем наги; одна из
оных, которая казалась поважнее другой, рассердившись весьма на меня,
плеснула водою, от чего в одну минуту превратился я в дерево и сделался
неподвижен. Потом вышед они из ручья, пошли к моему флоту и превратили его в
некоторый малый остров и присоединили к сему, и мы до сих пор пребывали
полумёртвыми. Кто ж такова была та девушка, богиня она или смертная, того я
не ведаю, и мы её с тех пор уже не видали.
Етом, окончив таким образом свои приключения, благодарил вторично
Аскалона за своё избавление, а Алим предприял просить Етома, чтобы он на
своих судах отвёз их на остров Млакон; просил также и Аскалона, чтобы он
согласился с ним туда поехать, ибо хотел он возблагодарить его там достойным
образом.
Великая необходимость согласила всех и к одному предприятию. Етому во
всякую страну ехать было не бесполезно, ибо он искал супруги своей по всему
свету. Алим долженствовал увидеть своё отечество и Асклиаду; а Аскалон, имея
неистовые мысли, всюду намерен был следовать; итак, исправив суда и
запасшись всем надобным, отправилися они все в желаемый ими путь.
Находяся не малое время в морском плавании, прибыли они наконец под
счастливые млаконские небеса и, пристав к острову, вышли на прекрасные
берега оного, где простилися с Етомом, которого никак не могли уговорить,
чтобы он побыл с ними несколько на острове; и так отправился он в свой путь.
Алим и Аскалон, желая условиться между собою, следовали в священную рощу
и там хотели определить своё намерение, каким образом показаться им народу и
уведомиться обо всех обстоятельствах, какие происходят теперь во владении
Алимовом. Пришед в оную, нашли они тут некоторых жрецов, которые обыкновенно
отправляли гражданские жертвы. Алим, укрывая как своё имя, так и
достоинство, подступил к одному с великим подобострастием и просил, чтобы он
уведомил его об обстоятельствах города и народа.
— Мы, — говорил он, — чужестранцы, желающие смотреть обыкновение и
обхождение людей, путешествуем по свету и желаем уведомиться, какие природа
рассеяла таланты по лицу земному и в каком месте утеснённая добродетель
имеет лучшее своё прибежище.
— Вы здесь не сыщете добродетели, — отвечал жрец, вздохнувши весьма
прискорбно, — она уже выгнана от нас, и, к превеликому нашему несчастию,
думаем мы, что никогда уже сюда не возвратится. Мы возвели на престол, --
продолжал он, — весьма попечительного о подданных государя, который всякий
час старался о нашем благополучии, предупреждал наши надобности, — и,
словом, столько был прозорлив, что предусматривал и отвращал всякое зло от
подданных. Когда же утвердился он любовию нашею на престоле, начал поступать
по своим пристрастиям: прежде всех возненавидел княжескую дочь Асклиаду,
которую должен он был иметь своею супругою, отослал её от своего лица и
после заключил в темницу. Те, кои держали её сторону, лишены всего имения и
препровождают жизнь свою в изгнании. Вчера публикован в народе указ, в
котором объявлено, будто Асклиада сделалась виновною со всеми своими
сообщниками, будто она имела умысел, чтоб отнять жизнь у государя. Итак,
завтрашнего дня увидите вы здесь самое ужасное и плачевное позорище, ибо
будет она сожжена в первом часу пополудни.
При сём слове Алим переменился в лице, члены его затрепетали, и если бы
не поддержали его Аскалон и жрец, то бы он, конечно, упал на землю. Аскалон,
как возможно, старался скрывать пред жрецом сие подозрение; но тот, имея от
природы проницательный разум, устремил глаза свои на Алима и не хотел
отвратить от оного любопытного своего взора. Образ его показывал, что он
весьма много удивляется Алимовой перемене и приключившемуся весьма чудному в
природе его волнению. Сомнение его от часу больше умножалось, когда он
приводил на память неисповедимые божеские ответы, которые они незадолго пред
сим получали. Может быть, старался бы он и скрыть оное, но сердечное
некоторое чувствование вылетало на важный его образ.
По приведении в чувство Алима не упустил он ни малейшей просьбы, чтоб
пригласить их к себе в дом. Когда же пришли они в оный, то жрец, собрав
своих товарищей, просил Алима, чтоб он сказал ему, какого он города житель и
всё принадлежащее до его жизни; но Аскалон и Алим просили его, чтобы он
позволил им несколько успокоиться: ибо предприяли они, как возможно
освободить Асклиаду от казни, и для того хотели несколько посоветовать между
собою уединённо, что им и позволено. И сие умножило ещё больше жреческое
сомнение, ибо, нашед превеликое сходство в Алиме со своим государем, не
знали они, как растолковать сие приключение. Божеские же ответы означали
иногда, что владеет ими не действительный их государь. И так сделалось между
ними превеликое волнение. Они хотели исследовать сию тайну, но не имели к
тому ни малейшего следа. Всё было сокрыто от их понятия, и самая истина
казалася им неисследованным неведением.
Алим и Аскалон, находяся наедине, искали способов ко освобождению
Асклиады; но к превеликой прискорбности страстного Алимова сердца, не
находили ни одного; одна только храбрость оставалася избавлением оной. Алим
предприял твёрдо поразить своею рукою неистового того самозванца, который
похитил у него престол, и вознамерился лишить его любовницы и супруги самою
поносною и презрительною смертию. И так не сыскав больше никакого способа,
положили непременно принести ярости своей на жертву незаконного обладателя
народом.
Действительный млаконский обладатель препроводил всю ночь в превеликом
беспокойстве и не желал ни на минуту иметь <покоя>. Он в сие время ходил
осматривать в город места, которые ему возможность позволяла; между тем
нашёл приготовленный сруб на погубление Асклиады и, словом, высмотрел всё к
расположению предприятых им мыслей; потом ожидал с нетерпеливостию утра.
Млаконские небеса украшалися уже светлою синевою, тусклые облака,
удаляяся от света, падали в западное море, горы и долины пили кровавую росу,
чем предвещали в сей день ужасное стенание земли; солнце, взошед на
горизонт, казалось, как будто бы отвращает свои лучи и не хочет глядеть в
город, а особливо в то место, в котором опочивал тиран миролюбивого народа.
Обыкновенные предвестники солнцева восхождения, приятные зефиры, которые на
ясных водах подымают тихие волны, удаляяся от города, оставили поля и
долины, ибо не хотели быть свидетелями варварского позорища; в отсутствии их
горел воздух, и казалось, что все стихии воспламеняются от одной, — словом,
вся природа на сём острове казалась в превеликом помешательстве.
Граждане, открывая глаза свои, наполняли их слезами, и везде слышно было
сердечное стенание, всякий против желания своего готовился увидеть смерть
законной своей государыни и неволею шёл на назначенное ему место. Жрецы
затворили храмы и, скрывшись в оных, просили богов, чтобы они отвратили свой
гнев от народа за невинную Асклиаду.
Время уже приходило к совершению дела. Аскалон и Алим, пришед, стали на
таком месте, которое весьма способно было к совершению их заговора и которое
они прежде уже назначили.
Началась плачевная и ужасная сия церемония: в начале шли несколько
телохранителей с обнажёнными мечами, за ними следовали два жреца в печальных
одеждах, которые должны были прочитать на срубе последние Асклиаде молитвы;
за сими вели двух надзирательниц государыни, которых она весьма много любила
и кои ей были всех вернее; пред Асклиадою шёл крикун, который во весь голос
говорил народу, чтобы они помнили свой долг и никогда не дерзали восставать
против государя, видя, как преступники законов жестоко наказываются.
За сими ехала государыня на белом коне, которого вели два совершителя
сего неистового дела; она была в белом одеянии, которое было весьма долго и
волочилося позади коня; концы оного несли два комнатные отрока и плакали
столь горько, что казалось, будто они похороняли родную свою мать. Волосы у
неё были распущены и лежали беспорядочно, иные по плечам и на груди, а
другие висели за спиною, на голове её был венок из кипарисного дерева,
которое означает печаль и погребение. Катящиеся по лицу её слёзы и не
чувствительное сердце удобны были привести о ней в сожаление. В руках
держала она большой золотой сосуд, в котором находились разные дорогие
каменья и жемчуг, чем она обыкновенно украшалась в своей жизни. Оные
сокровища и притом деньги раздавала она своими руками бедным людям, и притом
можно было видеть, что каждый камень омочен был её слезами.
Как скоро народ увидел её в сем образе, то ужасно восстенал, и началось
везде рыдание. Женщины и девицы, не убоявшись тирановой власти, отчаянно
вопили голосами; некоторые рвали на себе волосы и хотели последовать
государыне своей в неутолимую стихию.
Сие народное смятение нимало не уменьшало ярости повелителевой. Он
появился народу в великолепной колеснице, в которой ехал на определённое им
место, чтобы утолить свою злобу и насытиться казнию невинной Асклиады.
Как только поравнялся он с Алимом и с Аскалоном, то два сии раздражённые
ироя хотели броситься на колесницу и положить его на оной мертва; но
самозванец предупредил их намерение и, скочив весьма поспешно с колесницы,
бросился пред ними на колена, несмотря ни на свой сан, ни на великое
собрание народа.
— Я не знаю, кто ты таков, — говорил он Аскалону, весьма оробевши, --
только ведаю то, что ты пришёл сюда наказать меня за мои предерзости. Я,
припадая ко стопам твоим, винюсь перед тобою и подвергаю себя всякому
жестокому наказанию.
Аскалон и Алим весьма удивились чудному сему приключению и, будучи от
того в великом смятении, не знали, как растолковать им такое привидение;
чего ради тиран просил их во дворец, где обещал объяснить вину свою
подробно, и потом, оборотясь к Алиму, говорил:
— Твой народ — твоя и воля, повелевай им с сей минуты до конца твоей
жизни, ибо боги сделались к тебе милостивы и меня отдали в твои руки.
Асклиада возвращена была от казни, и с превеликою честию проводили её в
покои. Вместо плача сделалась превеликая радость, но народная молва
превосходила ещё оную. Всякий видел перемену своего государя, но никто не
знал тому причины; итак, объяснение оной весьма было потребно к открытию их
судьбины.
Алим бросился прежде всего успокоить возмущённую Асклиаду, вывести её из
отчаяния и уверить, что во образе его неистовый дух, о котором ещё и сам он
был не известен, приключил ей все печали и мучения; но он нашёл её ещё без
памяти, и не надеялись, чтобы скоро возвратила она потерянные свои чувства,
чего ради приказал всем придворным врачам весьма прилежно стараться о её
здоровье, а сам следовал к Аскалону и желал с ним вместе уведомиться о своей
судьбине.
Когда он вошёл в свои покои, то извиняющийся пред Аскалоном тиран стал
опять пред ними на колена и говорил следующее:
— Я волшебник, брат Аропы, твоей любовницы, — говорил он Алиму, --
она, влюбяся в тебя, приняла на себя образ богини и показалась тебе во славе
на колеснице, чтоб тронуть твоё сердце сколь красотою, столь и великолепием,
и ещё, что мне ужасно вспомнить и за что боги сделались к нам немилосерды,
очаровала она истукан Провов, который произносил против желания своего
голос. Я по её велению принимал на себя образ провозвестника Перуновых
повелений и толковал в роще тебе ответ Провов; потом её же научением
царствовал год на твоём престоле и в твоём образе притеснял, сколько
возможно мне было, Асклиаду, и наконец по повелению Аропину хотел преселить
её в царство мёртвых; и действительно бы сие сделалось сего дня, ежели бы
боги не подали вам руку помощи, а ей избавление в вас.
Сей чудный камень, который ты имеешь, — продолжал он, говоря
Аскалону, — отделён от престола адского бога. В то время, когда мы
принимаем власть над духами, клянёмся пред адским судиею сим камнем, ибо по
преступлении нашей должности бываем мы оным мучимы и в винах наших теряем
пред оным всю нашу власть и могущество; теперь я в вашей воле, и когда
кончилось на мне терпение богов, то вы можете со мною сделать всё, что вы
хотите. Впрочем, преступлению сему виновна моя сестра и она обо всём
уведомит вас обстоятельнее. Позвольте мне сделать
...Закладка в соц.сетях
