Жанр: Драма
Пересмешник, или славенские сказки
... престрашного
Пифона и поразил циклопов, кои ковали и великому Юпитеру стрелы на поражение
Фебова сына Ескулапия. Подле ног его лежал посвящённый ему лев: круглое его
рыло, светлые глаза и грива, лежащая по обеим сторонам, изображали солнце с
полными лучами.
Над головою Аполлоновою летал разновидный и пленяющий взор Амур,
красотою которого не только люди, но и боги беспрестанно любовались. Он
готовился подать богу света амвросий, дабы он помазал свои уста и освещал бы
землю.
Быстрый и крылатый Пегас казался летящим с горы во все страны света.
Ниже важная и благородная Европа сидела на пушках; на голове её блестящий
шлем украшен был белыми перьями, в золотом кирасе, которого зад покрывала
жёлтая мантия. В одной руке держала она скипетр, а в другой рог изобилия; по
сторону стоял необузданный конь, а по другую лежали книги, знамёна, шлемы и
щиты.
На другой стороне против её бока поставлена была гордая и суровая Азия;
на голове её белая чалма с жёлтыми полосами, обтыканная по местам цаплиными
перьями, платье голубое, сверх которого жёлтая епанча; в одной руке держала
она сосуд с благовонными зелиями, а в другой щит с прибывающею Луною. Пред
нею лежали литавры, барабаны, сабли, луки и стрелы, а по сторонам её стоял
верблюд.
Пред Европою стояла чёрная Африка: над нею виден был подсолнечник,
отчего казалася она вся в тени. Она была по пояс нагая; на руках у неё
жемчужные зарукавья и в ушах по одной крупной жемчужине. В правой руке
держала она Скорпиона, а в левой рог изобилия; подле неё виден был маленький
слон.
Азию преследовала смуглая и свирепая Америка; голова её убрана была
разноцветными перьями наподобие венка, и только один пояс из таких же перьев
прикрывал её до колен; вооружена она была луком и стрелами; подле неё видна
была ящерица.
Пред сими стояла позлащенная солнцева колесница, в неё запряжены уже
были пламеннодышащие кони, которых держали первые часы дня и ожидали Фебова
пришествия.
Подале от сих стоял левамец, освещённый утренними лучами, в руках держал
пучок цветов, которые в ту ж минуту распустились, а подле него стояла
жаровня с благовонным курением; сие означало Восток.
Сверх всего преудивительного сего грота, как будто бы на воздухе носился
сгущённый облак, на нём виден был царь и отец богов. Величественное его чело
покрыто было золотым венцом; в руке держал он перун, а в другой викторию. У
ног его находился орёл. По правую сторону сидела дочь его и Фемисы,
украшенная жемчужным венцом, одеяние на ней было фиолетовое и зелёная
епанча, в руке держала весы, а в другой шпагу; по левую видны были дочери и
подруги Венеры, богини Уверения, а за ними крылатые часы.
Всё сие видимое мною великолепие не уменьшало моего любопытства, но
приводило его на высшую степень. Рассмотрев прилежно огромное сие здание,
пошёл я туда, куда стремилося моё любопытство и понуждали восхищённые мысли;
и ещё я полон был удивления, как увидел на восточной стороне от грота
некоторое здание. Оно совсем было не подобно тем, которые делаются
человеческими руками, и должно сказать, что превосходило все делаемые на
земле божеские храмы.
Вид сего прелестного и пленяющего взор и мысли здания был круглый;
золотые столбы и за оными лазоревые стены освещаемы были некоторым бледным
светом, или от погружающейся в море бледной луны, у которой не видно уже ни
одного спутника, или от солнца, кое, ещё находясь в прелестных недрах
прекрасной Фетиды, вздевает блестящий венец и, прощаясь с нею, хочет
садиться в колесницу.
Наверху не весьма с малого шару стремился в небеса золотой Пегас: крылья
его были распростёрты и находились от зефиров в движении.
Крышка на сём здании столь была ала, что превосходила всякую розу.
Кругом на оной стояли крылатые купидоны и держали в руках каждой по пучку
цветов, которые, казалось, как будто бы в сию минуту распустились, упившися
росы и оживотворяся благорастворённым воздухом.
По одну сторону не весьма далеко от сего храма виден был весьма
сгущённый и мрачный облак; на оном чёрная колесница, в которую впряжены были
две совы. В колеснице сидела богиня тьмы, старшая Хаосова дочь; у ног её
спали два купидона, которые представляли сновидения; в руке держала она
обращённый вниз факел, который старалася погасить. На голове её был венок из
маковых цветов, чёрная её епанча, испещренная звёздами, почти уже вся
подобрана была в колесницу, и казалось, как будто бы сия богиня удалялась от
храма.
По другую сторону видна была пещера, в которую, казалось, ни малейший
народный шум и никакое смятение оного проникнуть не могло. При отверстии её
видны были маковые поблеклые цветы, с которых почти уже свалились листья и
оказывались маковицы, стоял тут иссохший тростник и другие совсем высохшие
травы. Сквозь оных виден был в пещере брат смерти, сын ночи и бог сна в
покое, которой лежит на кровати из гебенова дерева; а вокруг него лежат
мечтания, которые поминутно принимают на себя различные виды.
По третью сторону на мягком ложе лежал служитель сна, который был весьма
искусен представлять других походку, вид, голос и всякие телодвижения.
Лёгкие его крылья и в самом крепком его сне находились в превеликом
движении; держал он маковую ветку в руках, и казалось, что намерен был ею
усыпить всё смертное племя.
По четвёртую сторону, которая была против ночи, стояла на волнах
позлащённая Фебова колесница, в ней впряжены были четыре крылатые коня,
которые вместо воздуха дышали пламенем и нетерпеливостию. В колеснице сидел
Аполлон в светозарной порфире и в блестящем венце, до которого не только
смертные, но и сами боги дотронуться не смели. Лучи его ещё стремилися в
зенит и для того весьма мало освещали то здание.
Вошед в него, увидел я все собранные приятности в одно место; тут не
было ни золота, ни серебра, ни драгоценных каменьев, но простое и прелестное
украшение. Стены обвешаны были фестонами из роз, лилий и нарциссов; против
дверей подле стены на алом престоле сидела нежная любовница Витанова,
окружённая купидонами, играющая розами; из глаз её падала прозрачная вода
наподобие акатистого жемчугу. Под престолом виден был безобразный Тритон, у
которого изо рта исходила ключевая вода, а из ноздрей — самое лучшее
благоухание. Оный источник падал в превеликую жемчужную раковину, которая
утверждена была на полу.
Как только что вступил я в сие нежное здание, то первый удивительнее
всех представился мне предмет. Две прелестные нимфы мылися в сём фонтане.
Они были нагие, невоображаемые их нежности лица и тела всякого смертного
тронуть были в состоянии. Они находились тут в полной воле, и ничто не
препятствовало их открытию, изъявляли друг другу свои мысли без всякого
подозрительного свидетеля, и что мне показалось сверхъестественным, так то,
что они меня увидеть не могли, хотя я и стоял пред их глазами; и я уже тут
проник, что данная мне от вихря епанча была тому причиною. Они играли между
собою столь вольно, и думаю, что им и в мысли не приходило то, что мужчина
присутствует с ними и есть свидетелем всех их обращений.
Когда кончились между ними различные забавы и дружеские разговоры,
которые весьма много касались до мужеского пола, то говорила одна другой
таким образом:
— Сего дня увидим мы на нашем острове млаконского обладателя Алима. Я
слышала, Аропа приказывала ветрам, чтоб оные принесли его сюда, на остров.
Ты поверить не можешь, другиня моя, — продолжала она, — сколько
обладательница наша влюблена в Алима. Она никогда не таит предо мною своих
предприятий и говорила мне, что все в свете сокровища не могут ей принести
такого увеселения, какое она будет иметь, совокупившись с ним. Мы часто,
принимая на себя образа некоторых насекомых, летали на остров Млакон и там
целую ночь препроводили подле кровати обладателя оным. Аропа во все сии
времена им любовалась и почитала себя выше всякой богини. Напротив же того,
негодует всякий час на невинную его любовницу Асклиаду и всеми силами
старается её погубить; и если б я её от того не удерживала, то бы, конечно,
Асклиада давно уже рассталась со светом.
Когда я услышал сие, то члены мои онемели, я не знал, что мне должно
было делать, однако предприял благодарить неведомую мою благодетельницу,
чтоб тем лучше спасти жизнь, как мою, так и Асклиадину.
Как только выговорил я сии слова:
— Богиня ты иль нимфа? — так вдруг они, чрезвычайно испугавшись,
закричали самым ужасным голосом.
В одну минуту увидел я пред собою превеликого исполина, который, не
говоря мне ни слова, взял страшною рукою поперёк и понёс меня в неизвестную
дорогу.
Пришед к превеликому дереву, которое покрывало собою и своими ветвями не
малую часть земли, поставил меня на камень и стал с грозным видом
спрашивать, каким образом нахожусь я на его острове. А как узнал от меня,
что я и сам того не понимаю, то ударил весьма сильно ногою в землю, которая
вся поколебалася под нами, а страшное то дерево начало подымать свои ветви;
и наконец увидел я, что вершина оного досязала до облаков. Когда же сделался
виден корень оного дерева, то исполин махнул рукою и растворил ужасную под
оным пещеру, в которую немедленно приказал мне идти.
Как скоро я в неё вступил, то отверстие её тотчас затворилось, и я стал
окружён и покрыт землёю, и вселилось в меня превеликое отчаяние, и я столько
сделался тогда малодушен, что непременно пожелал искать моей смерти.
Все способы мне представлялись к отнятию у себя жизни, и орудия к тому
были готовы; но не знаю, что-то непонятное препятствовало моему намерению и
удерживало уже взнесённую руку к приобретению вечности; судьба, определяющая
нам жизнь, всегда владеет нами.
Когда я был ещё в самом великом смятении, то слышал, что земля
поколебалась; пропасть сделала отверстие, и тот же исполин, взяв меня за
руку, вывел на поверхность земли.
Как скоро я на оной появился, то приказано было снять мне епанчу, без
которой сделался я виден. Исполин, извинившись предо мною, повёл меня в
великолепные покои, в которых увидел я явившуюся мне богиню. Она окружена
была нимфами, которых как властью, так и красотою превышала.
Как скоро увидела меня, то, сделав приятную и приманчивую улыбку,
посадила подле себя и говорила мне:
— Я сердечно сожалею, что во время моего отсутствия приняли тебя здесь
не весьма изрядно. Этот грубый старик, — продолжала она, указывая на
исполина, — имеет варварские рассуждения и угрюмый разум. Он никогда не
может различать людей и поступает всегда по закоренелому в нём тиранству.
После сих слов выняла она белый платок и начала отирать моё лицо,
которое от превеликого моего беспокойства покрыто было потом и пылью, а
нимфы, следуя своей повелительнице, предприяли делать то же.
Одна взяла из рук моих шлем и положила его на софу; другие перебирали
мои волосы и приводили их в порядок; некоторые оправляли моё платье и хотели
придать ему внешность; а прочие в то время приготовлялись исполнять
повеление своей обладательницы.
Что касается до меня, то я не иное что делал, как оказывал мою
благодарность на все её приветствия. Имя её, которое слышал я от её нимфы,
приводило мысли мои в превеликий беспорядок, ибо я знал, что у вас ни одна
богиня так не именовалась; но могущества её и власть принуждали думать меня,
что она бессмертная; однако как бы то ни было, только приметила она во мне
великую к себе холодность, и можно ли, чтоб я, будучи встревожен различными
воображениями, способен был ко истреблению владеющей мною страсти. И так
находяся на сём острову больше недели, не показал ни одного знака моей к ней
горячности, которой она чрезвычайно желала. Мне же никоим образом невозможно
было плениться ею, ибо как сердце моё, так и я сам находился уже не в моей
власти.
Некогда при захождении солнца, когда мы находились в объявленном мною
Аврорином храме, Аропа, беспокоившись весьма много моею несклонностию и
думая, может быть, что я не понимаю её желания, предприяла изъясниться мне
словами:
— Ты знаешь, Алим, сколь я тебя люблю; но к удовольствию моего желания
вижу в тебе необычайную суровость. Я всякий час тоскую, вздыхаю и терзаюся
тобою, и, может быть, суетною надеждою ласкаюсь. Когда всхожу на небеса, я
тамо все безоблачные места наполняю моим стенанием, в таком же отчаянии и с
тою же прискорбностию нисхожу на Землю. Вся вселенная исполнена моею
горестию, стыжуся я богов, стыжуся всех смертных, и наконец мучительна мне
вся природа. Возможно ль было мне когда подумать, чтобы от смертного
бессмертная была презренна.
— Великая богиня, — говорил я ей, — меня ужасают твои слова, и я не
знаю, какое извинение могу принести в неумышленном моём проступке. Что ж
касается до презрения моего к тебе, то ты никогда презренна быть мною не
можешь, а сердце моё во веки уже отдано другой; ежели столь велико твоё
могущество, возврати его и владей им до конца моей жизни.
При сих словах сделала она суровый вид и ушла от меня.
Я препроводил весь тот день в задумчивости, также и ночь покоился мало.
Проснувшись поутру, увидел себя в моём доме; весьма тому обрадовавшись, с
превеликою нетерпеливостию ожидал к себе Бейгама и хотел уведомиться от него
обо всём, что происходило в городе во время моего отсутствия; впрочем, об
оном упоминать совсем я был не намерен, а желал прежде услышать от него. В
скором времени пришёл он в мой покой, но в такое привёл меня удивление, что
я действительно потерял моё рассуждение: первое, не говоря о моём отлучении,
начал он со слезами укорять меня моею строгостию, что я весьма сурово
поступил с Асклиадою.
— Возможно ли это, государь? — продолжал он. — Вместо того чтоб вам
сочетаться с нею браком, её ты выслал из города, отлучил того дому, в
котором она рождена и воспитана, заключил вечно в темницу и определил
страдать ей во всю её жизнь. Ты ведаешь, государь, сколько она тебя любит, и
в воздаяние за её к тебе преданность вознамерился ты лишить её жизни.
Какой бы человек возмог это услышать без помешательства разума? Я
окаменел и не знал, что мне отвечать должно было; ежели спросить у него, где
Асклиада находится ныне, то бы, конечно, почёл он меня сумасшедшим; и для
того притворясь тем неистовым повелителем, который поступил с нею варварски,
стал его обнадёживать, что, может быть, ныне ненависть моя к ней минуется, и
я ещё к вечеру прикажу возвратить её во дворец; а для оказания большей моей
к ней благосклонности поеду сам за нею.
В одну минуту приказал я всё изготовить к отъезду и тотчас отправился в
путь, взяв с собою одного Бейгама, ибо я намерен был от него обо всём
уведомиться и открыть ему все мои приключения, которые колебали душу мою,
сердце и мысли.
Мы уже находились не близко от города, как Бейгам, приметив во мне
необычайные движения, прервал наше молчание, ибо образ мой показывал, что я
почти уже лишался духа.
— Я примечаю, государь, — говорил он мне, — что ты сам сожалеешь о
твоём поступке, и вижу, что превеликое раскаяние владеет твоею душою.
— Возлюбленный мой Бейгам, — отвечал я ему, — если б ты знал, какое я
теперь мучение терплю, то вместо того, что ты на меня негодуешь, оплакивал
бы сам горькое моё состояние. Свирепости во мне никакой нет, и до конца моей
жизни сие презренное чудовище в сердце моём иметь места не будет; и неужели
я такой варвар, что которую всех больше в жизни моей люблю и почитаю, на неё
на первую обратил моё тиранство. Знай, любезный мой друг, что я сам скорее
потеряю мою жизнь, нежели увижу в несчастии Асклиаду.
Потом уведомил его обо всём подробно, что со мною ни происходило.
Выслушав всё у меня, столь он удивился, что остановил своего коня и
несколько минут находился бессловесен; наконец просил меня, чтоб слезть с
коней и удалиться на время от телохранителей моих в близкую от того места
рощу. В ней рассказал он мне всё то, что происходило у них во время моего
отсутствия, таким образом.
— На другой день нашего упражнения в охоте, как поехали мы снова
поднимать зверей, несколько времени мы тебя, государь, не видали; однако
встретившись с тобою, возвратились очень скоро в город. Ты прежде всего
хотел увидеть Асклиаду, и признаюсь, что я никогда в тебе такой холодности
не ожидал, какую ты показал ей в сём случае; потом выговаривал ей, что она
предприяла весьма дерзостные мысли и ищет полонить любовию своего государя,
к которому обязана иметь великое почтение. Услышав сие, залилась она слезами
и, не могши ничего говорить, вышла она в другую горницу.
Я, оставшись с тобою, государь, старался, как возможно, утишить твою
вспыльчивость, но ты вместо того наполнился большею к ней злобою и с того
часа предприял не видеть её никогда и совсем истребить из своей памяти.
Асклиада, желая от ненависти твоей удалиться, просила чрез меня, чтоб ты
приказал ей жить на острове Ние. По получении позволения провожал я её туда
и желал, как возможно, облегчить её печаль, но, однако, старания мои были
напрасны. Она ничего не хотела слушать, не принимала никакого ответа и
только искала в горести сей прибежища к слезам, которые никогда не осушали
глаз её.
Прибывши с нею на остров, желал я, чтобы она обитала во дворце, но она
на сие не согласилась и осталась в доме некоторого знатного гражданина. Весь
двор от того теперь в превеликом смятении, а особливо женщины, ибо ты,
государь, выговорил некогда в собрании, что они тебе столь милы, что бы ты
не желал никогда об них слышать, не только видеть.
— Премилосердые боги! — вскричал я тогда в отчаянии. — За что вы
посылаете такие на меня казни, скажите, чем я столько виновен стал пред
вами? Вам известно больше всех моё сердце и его склонности: желал ли я когда
и кому-нибудь какого вреда или погибели? искал ли притеснить моих подданных?
отягощал ли их неправедною войною или безмерными тягостями? наконец,
восставал ли я когда противу вас и имел ли то в помышлении? за что же вы
столь немилосердо разите меня такими громовыми стрелами?
Наконец, оборотившись к Бейгаму, сказал я:
— Поедем, любезный мой друг, к Асклиаде, ты увидишь, что не токмо
делом, ниже мыслию я против неё не согрешил, строгая судьба и немилосердое
несчастие причиною тому, что я гоним свирепым роком; пускай богиня, ежели
она столько жестокосерда, в сей час извлечёт с мучением мою душу, а я не
могу никак снести несчастия невинной Асклиады.
Потом поехали мы к берегу, и как только слез я с коня, чтоб сесть тут на
судно, то вдруг с великим стремлением ужасное морское чудовище вырвалось из
волн на берег и меня проглотило; в сей час расстался я с Асклиадою и с моим
другом. Память во мне пребывала до тех пор, покамест поместился я в том
престрашном чреве, или, лучше, в волнующемся аде.
Сколько находился во чреве чудовища, того не ведаю, ибо всё оное время
был без памяти; потом, открыв мои глаза, как будто бы от крепкого сна,
увидел себя в бессолнечной стране. Дремучие и тёмные леса шумели
беспрестанно, под которыми вместо травы росли ядовитые зелия. Каменные и
неприступные горы отягощали без всякой пользы землю и определены были
жилищем свирепых и невоображаемых зверей; во всём этом престрашном месте не
видал я ни одного источника, выключая некоторой страшной пучины, которая
выходила из пропасти. Воды её столь были мутны, что превосходили Стиксовы
чёрные струи. По горам и по лесам раздавался ужасный рёв диких зверей, и
мне, устрашённому, казалось, как будто бы он каждую минуту ко мне
приближался. Я предприял удалиться оного, но неизвестное место прерывало моё
намерение; искал убежища между горами, но столь тут были велики пропасти,
что я, идучи мимо оных, устрашался; леса не скрывали меня нимало и не
уменьшали моего отчаяния. Что мне начать должно было в таком моём состоянии?
В сию минуту определил я себя жертвою смерти и положил ожидать последнего
часа непременно.
Потом с высокой горы увидел я идущую к себе Аропу; вид её начал уже мне
казаться несносным и все её прелести, вместо возбуждения во мне страсти,
производили в сердце моём жестокое к себе отвращение. Приближилася она ко
мне с сими словами:
— Сие страшное обиталище будет тебе вечным жилищем, и наконец ужасные
сии пещеры определены тебе гробом, если ты ещё будешь упорен и не покоришься
моему желанию. Я разлучила тебя с Асклиадою, и ты не льстись уже
когда-нибудь её увидеть, разве тогда, когда с ужасным стенанием будет она
испускать свою душу.
— Возможно ли сие, богиня, — отвечал я ей, — чтоб ты могла меня
склонить угрозами и устрашением? Сердце моё наполнено вместо любви страхом,
отчаянием и досадою. Какое же место могут иметь в оном твои прелести? И что
ещё к пущему служит мне отвращению, так то, что я в нежном твоём теле
обретаю варварское сердце. Владей моею жизнию, я тебе её посвящаю, но сердца
моего до конца моей жизни не будешь ты иметь себе посвящённого. Я люблю
Асклиаду и любить её буду до гроба, а ты, когда привела меня в отчаяние, то
со всем твоим могуществом тебя презираю и желаю, чтоб ты была превращена в
какую-нибудь злую фурию.
Тут я приметил, что на лице её изобразилася превеликая досада и она
вместо прежней ко мне благосклонности вознамерилась желать мне всякого в
свете несчастия, что действительно злобное её сердце со мною и учинило. Не
сказав мне ни слова, поднялась на воздух и скрылась из моих глаз, я остался
в неизвестном и страшном сём месте, забыт богами, природою и людьми.
Оплакивая не малое время моё несчастие, предприял я, хотя и совсем
невозможно было, искать своего спасения; насилу проходил сквозь леса и с
привеликим трудом обходил пропасти, и лазил чрез горы, и когда я был на
самом хребте оных, то увидел к западной стороне весьма чудное здание: оно
окружено было дремучим лесом и ужасными горами; ограда его и само оно
сделано было из чёрного камня весьма чудным и страшным образом, так что не
токмо видеть, ниже слышать о подобном сему мне не случалось.
Страх во мне час от часу умножался, и я думал, что какой-нибудь злой
дух, изверженный из ада, поселился в сём престрашном месте. Судьба мне моя
была неизвестна, и я знал, что должен был потерять жизнь мою в сей адской
стране; так для меня равно было лишиться ли оной от свирепых зверей, или от
того, как я думал, злого обитателя, предприял идти в тот ужасный замок и
искать в оном иль живота, иль смерти.
Когда я вошёл в ограду, то увидел тут смертоносный сад: все травы и
деревья, которые только вредят человеческому роду, произрастали в сём месте.
Между оными протекали источники, в которых вместо воды находился яд злее
того, которой выдуман индийцами. Посредине сего умерщвления стоял пруд,
которой окружён и почти закрыт был высокими и чёрными не знаю какими-то
деревьями, на них были белые ягоды, из которых капал сок в тот страшный
Стикс, отчего кипел он наподобие с гор лиющегося ключа. Солнце теми лучами,
которые стремились от него чрез сию пропасть, никогда не могло притягивать к
себе с земли острых и ядовитых паров, ибо оные все оставались в сём
неиследованном аде. Тут никакая стихия не имела действительного своего
образа, но и сам очиститель природы огонь смешен был со смертоносным ядом, и
столь тяжёлый носился запах, что я насилу мог выйти из оного к покоям. Тут
никого не видно было людей, для чего вошёл я в оные без всякого позволения,
ибо не от кого было мне оного и требовать.
Перешед множество чудных и невоображаемых покоев, в которых видны были
только чернь и белизна (сделаны они были не по-человечески), вступил наконец
в превеликую залу. Как только я в неё вошёл, то кровь моя остановилася, и я
не знал, чему приписать такое привидение.
Подле окна в оной сидела девушка, которая столь была прелестна, что
весьма трудно сыскать подобную ей в природе. В руках держала она книгу,
которая казалась как будто бы облита была слезами, ибо красавица та столь
горько плакала, что мне показалось, будто бы состояние её сто раз было
горестнее моего, от чего прелести её умножались, печаль её трогала моё
сердце, и я бы действительно не пожалел моей жизни, чтоб только освободить
её от напасти.
Взглянув на меня, она ахнула и пришла в беспамятство, опустила руки, из
которых выпала у неё книга. Я бросился помогать в её отчаянии и усердными
моими стараниями возвратил ей вскоре чувства. Открыв свои глаза и в
превеликой горести говорила она мне сие:
— Кто ты таков ни есть, только знаю, что пренесчастливый человек из
всего смертного рода. Из которой части света и из какого скучного тебе на
свете состоянии стремился ты на свою погибель? Я удивляюсь, как не
предвещало тебе сердечное чувствование, что ты здесь должен будешь лишиться
жизни невоображаемым тебе никогда мучительным образом.
— Государыня моя, — отвечал я ей с такою же прискорбностию, — от
рождения моего не желал я искать моей смерти; но она, как немилосердое и
неутолимое чудовище, повсеминутно зовёт меня к себе и ведёт столь страшными
и мучительными стопами в вечность, что должен я проклинать моё рождение и
тот плачевный день, в который зачался у матери моей во утробе.
Потом, проливая горькие слёзы, рассказал ей все мои несчастные
приключения. Она присовоку
...Закладка в соц.сетях
