Жанр: Драма
Пересмешник, или славенские сказки
...полу, умножала беспредельную мою к себе любовь. Столь благополучие моё было
велико, что когда размышлял я о нём один, то казалось оно мне страшным, и
после уже узнал действительно, что кто чрезвычайно благополучен, тот скоро
потом бывает и чрезвычайно несчастлив.
Время текло очень скоро, и я почти совсем не видал, как кончилось бремя
Филомены. Родился мне сын, который был плодом беспримерной нашей любви,
божеского снисхождения и началом моего несчастия. — При сём слове Славурон
вздохнул с великою прискорбностию и со слезами начал продолжать свои
приключения: — Филомена любила его чрезвычайно и для того не хотела отдать
в руки нянькам и предприяла воздоить своею грудью, никогда не спускала его с
рук и клала с собой на одной постеле.
Может быть, определено было судьбою, чтоб начиналося моё несчастие.
Некогда поутру, когда она проснулась, то не нашла подле себя своего сына, и
после, как уведомилась ото всех домашних, что они не ведают о нём, тогда
начала она неутешно рваться. Вопль её услышал я в моих покоях, который
тотчас встревожил душу мою и сердце; я с нетерпеливостию поспешил к ней и,
как обо всём уведомился, то пришёл в несказанное отчаяние, необыкновенный и
нечаянный такой случай встревожил мою природу.
Скоро узнал об этом государь и весь двор; жена моя должна была
подвергнуться духовному суду за то, что успала младенца. Жрецы определили ей
три ночи в Плутоновом храме, чтобы тем умилостивить богов и получить
прощение себе, а младенцу избавление от муки.
Довольное время в ожидании сего исполнения [11] позволило родиться ещё у
меня дочери наместо потерянного сына. Рождение её несколько уменьшило моей
печали, однако смущение меня не оставляло; пробыть Филомене одной целые три
ночи в ужасном Плутоновом храме, казалось мне, для женщины было невозможно.
Наконец пришло то время и настал назначенный день; должен я был
стараться наполнить её бесстрашием; итак, целый день не выходил из её покоя
и укреплял сколько мне возможно было. Уже приближился и вечер;
первосвященник и два жреца посетили мой дом и повели Филомену в храм
Плутонов; учредя над нею все обряды, велели мне выйти вон и сами вышли,
заперли двери, у которых поставлена была от меня стража; всю ночь находился
я в великом беспокойствии; домашняя жертва у меня не угасала, я просил
охранителей домов и нашего здравия, чтоб не приключилось чего-нибудь
страшного с Филоменою. Насилу мог я дождаться утра, и когда её увидел
несмущённою, то несказанно обрадовался. Я желал нетерпеливо знать, не
случилось ли ей какого-нибудь воображения. Она мне начала сказывать так:
— Вчера, когда настало время идти мне в храм, то я, забыв все твои
наставления, очень много опасалась. Первосвященник поставил меня пред
завешенною каплицею и окружил на полу мелом, потом, прочитав принадлежащие к
тому молитвы, оставил меня, и вышли вы все вон. Напал на меня превеликий
ужас, и я думала, что невозможно мне будет перенести его чрез целую ночь.
Мне казалось, что весь храм в движении и всё старается меня устрашить,
однако мало-помалу ужас мой начал уменьшаться, но в самую полночь пришёл он
на высшую степень. Завесы каплицы тотчас поднялися к верху, и я увидела
стоящего подле Плутона другого бога, которого имени я не знаю. Он был в
долгом белом платье, смешанном с розовым, на голове его был венок из разных
и редких цветов; он приметил, что я испужалась, и для того говорил мне
нежным и тихим голосом:
— Прекрасная из всех смертных Филомена! Красота твоя принудила меня,
оставив величество и неописанное небесное великолепие, сойти на землю и
пребыть несколько в сей бедной моей каплице единственно только для насыщения
моего взора несказанными твоими прелестями; ты видишь пред собою Плутона,
присутствующего на небеси и во аде бога. Я тот, которому ты должна отвечать
за твоего сына; он был в моём владении, но с тех пор, когда обратил я глаза
мои на прекрасный твой образ, то отослан он в Зевесово владение в поля
Елисейские; ты не должна просить о прощении такого бога, который сам просит
тебя о твоём снисхождении. Со всею моею славою почту я себя несчастным,
когда не буду иметь участия в твоём сердце.
Потом приближился ко мне и говорил всё то, что может страстный и
разумный любовник, ласкал меня и целовал мои руки.
— Тронись, прекрасная, — говорил он мне, — и почувствуй в сердце
твоём хотя малую ко мне приязнь; я бессмертен, но красота твоя, уничтожая
сие достоинство, сделала меня страстным.
Всю ночь препроводил он в таких приветствиях; наконец, когда увидел, что
начало уже рассветать, то укорял он Аврору как богиню, господствующую над
началом дня, для чего прекращает она его удовольствие, не получив ещё и
малейшего начала предприятию; ибо не видел он от меня никакой себе ласки и
не прежде меня оставил, как ты пришёл ко храму и начал отпирать двери.
Услышав стук, выскочил он поспешно, поцеловал у меня руку и ушёл в каплицу,
которой завесы немедленно опустились.
Потом спрашивала она у меня:
— Что ты думаешь о таком привидении? Мне кажется, что это был не бог, а
какой-нибудь злой дух, который из обыкновенной к нам ненависти старался
искусить меня.
— Всеконечно, — отвечал я ей, — и ты всеми силами должна стараться
укреплять себя: погибель твоя тотчас последует, ежели ты вознамеришься с ним
разговаривать. Много уже случалось, как ты, я думаю, и сама слышала, что
женщины, преступающие в сём случае жреческие повеления, лишались жизни.
Настала другая ночь; я проводил её в храм и опасался так, как и в
прошедшей. Признаюсь, что такое привидение смущало меня очень, и для того
ранее вчерашнего поспешил в храм. Тут уведомился я от неё, что Плутон
показался ей уже без бороды, в щегольском и обыкновенном платье и что он
столь был дерзостен, что она насилу могла от него избавиться. Приключение
это встревожило меня, и я не хотел иметь соперником ни самого главного
греческого бога Дня, не только Плутона. Греки закон свой наблюдают очень
крепко, и что ежели бы жена моя не пошла третию ночь в храм, то непременно
сожгли бы её жрецы, в чём уже и государь не волен; итак, избежать от того
никоим образом было невозможно.
Я пошёл к первосвященнику, чтоб открыть ему такое приключение, хотя
Плутон и накрепко заказал Филомене, чтоб никому о том не сказывать, однако
первосвященника не мог я увидеть. Сказано, что он чрез полгода появится
людям, а и в то время будет производить некоторые таинственные жертвы для
испрошения милости от богов народу. Предприял я будущую ночь быть в храме, а
как бы это сделать, то этого я не знал и для того послал за жрецом, которого
надеялся склонить к тому деньгами, в чём и не обманулся; за некоторое число
обещал он мне сделать сию услугу.
— После вечерней молитвы проведу я тебя, — говорил он мне, — в
потаённое место и там поставлю.
Когда же настало время, то уведомил я об этом Филомену, и жрец меня
отвёл на назначенное место. Когда храм заперли, то я не выходил к Филомене и
дожидался полуночи. Во время оной появился бог в каплице; он, подошед к
Филомене, склонял её ласкою. Но после, когда увидел, что она не соглашается,
хотел принудить её силою. Я не мог того снести и в отчаянии моём дерзнул
против бога: предприял лучше лишиться жизни, нежели чтоб сделалось в глазах
моих такое мне бесчестие.
Как только я подбежал к нему, обнажил мою саблю и одним замахом перенёс
пополам влюбленного бога, объял меня страх, и я не только что не мог
укреплять Филомену, но едва и сам не преселился тогда в царство мёртвых. Я
боялся божеского мщения и размышлял сам в себе, возможно ли, чтобы мог я
умертвить бессмертного.
В сём страхе и размышлении прошла уже вся ночь; поутру, вошед в храм,
жрецы увидели оный обагрён кровию и меня, стоящего вместе с Филоменою,
удивились такому случаю и тотчас побежали уведомить первосвященника. Они его
искали очень долго, однако то было напрасно; я его нашёл скорее всех, для
того что он лежал подле моих ног; и наконец, как узнали это все, сделалось
при дворе и в городе несказанная тревога; нигде ни о чём больше не говорили,
как судили первосвященника и меня; иной старался оправдать меня, а другие
против воли обвиняли, и не прежде умолкло дурное это эхо, как духовный и
гражданский суд определили первосвященнику и мне наказание. Просьбы и воля
государева тому не помогли, что было мне назначено; итак, в определённый
день при собрании народа на публичной площади провозглашатель читал наше
определение, которое было следующего содержания:
— Первоначальные жрецы, государь, сенат и народ двух степеней, выслушав
дело бывшего недостойного первосвященника и Славурона, определяем первого
сжечь и прах его рассеять по ветру за то, что он, влюбяся в Филомену и не
имея способа к открытию своей страсти, приказал украсть у Славурона
младенца. Во время стояния её в храме принял на себя образ Плутона, обрил
бороду и хотел получить её склонность ласкою, а наконец и силою. Второго,
как иноплеменника, за осквернение кровию божеского храма, выслать вон из
Греции, не учиня ему никакого озлобления, наблюдая долг странноприимства; а
ту Славуронову рабу, которая украла у Филомены младенца и отдала его
иностранцам, приехавшим сюда на корабле, уморить в пепельной храмине [12],
что и подтверждаем.
По прочтении сего сожгли тело первосвященниково и повели также рабу мою
на смерть, а мне положено было сроку месяц, и по окончании оного чтобы не
быть мне в Греции. Я не сожалел, что оставлю Константинополь, но болезновал
о том, что должен расстаться с государем, который много меня жаловал; однако
он переменил моё соболезнование в печаль другого рода. В тот срок, в который
я собирался в своё отечество, он преставился. После его смерти двор совсем
переменился, и не для чего мне было тут остаться, хотя б меня и удерживали.
Вступил после его на престол сын его родной, которого мне редко и видеть
случалось за частым отсутствием из города; итак, сожалел я только о
государе, а из Греции с великой радостию ехал.
Постившись с Неоном, когда уже было всё готово, отправилися мы в путь; в
оном находились не меньше месяца. Филомена, оставив своё отечество,
несколько об оном тосковала, однако моими разговорами и всякою новостию,
встречающейся её глазам, истребляла помалу свою печаль.
Наконец прибыли мы в Рус; с неделю времени старался я сыскивать мою
родню, которых всех находил бедными, исправлял их состояние, старался
познакомливаться с другими, препоручал себя в их милость, некоторых принимал
сам и тем старался заслужить славу моему имени. Хотя я и должен был поехать
ко двору, однако без позволения сделать того не хотел, а получив оное,
немедленно начал собираться и, выбрав удобный к тому день, поехал.
Государь руский принял меня так, как военачальника, и, рассмотрев
препоручение от константинопольского двора, пожаловал меня и у себя тем же
названием. Я имел и тут счастие, чтоб понравиться государю и народу; и так
препроводил с лишком десять лет во всяком спокойствии.
На пятнадцатом году пребывания моего в своём отечестве посетило меня
самое величайшее несчастие: Филомена занемогла и в скором времени
преставилась. Сколь этот удар был мне чувствителен, то, вообразя любовь мою,
можешь представить и его. С сего времени жизнь моя сделалась превратною, и я
уже не находил в ней увеселения. Целые два года мучился кончиною любезной
моей супруги; она всегда жила в моих мыслях, и самый сон не мог укрыть её от
моего воображения.
За этим последовало мне другое несчастие, которое нимало не уступало
первому. Пришёл в Рус молодой человек, называемый Осан. Жрецы как скоро о
нём проведали, то тотчас и взяли его на своё содержание, для того что он
ничего не имел. Человек этот был весьма чудной; то жрецы, уведомив о нём
князя, представили Осана оному, где и я тогда находился. Он, пришедши пред
государя, говорил ему так:
— Доволен ли ты своим состоянием? Ежели доволен, то желаю тебе
здравствовать, а ежели ещё чего-нибудь тебе недостаёт, так желаю тебе
умереть скорее, для того что завистливые люди сами себе и другим мучители.
Государь весьма удивился такому приветствию и спрашивал его, откуда он и
из какого города.
— Городов проехал я очень много, — отвечал он государю, — только в
котором родился, этого не знаю; жил в таком, где очень мало земли и вся
окружена она водою; растут на ней деревья и живут звери, где и я также жил с
ними вместе. Некогда подъехали к этому месту люди и меня увезли с собою.
Судно то, на котором мы ехали, разбило, и после я увидел себя лежащего на
берегу; итак, вставши, пошёл искать таких же людей, какие меня увезли с
острова. Был во многих городах, однако, не разумея того, что те люди
говорят, не хотел там остаться, и здесь нашёл я таких, которых разумею, и
для того не пойду уже никуда больше и стану здесь жить. Конечно, тот человек
был из вашего города, — продолжал он, — которому отдан я был на корабле
под смотрение и который выучил меня говорить и всему тому, что я теперь
знаю.
Государь желал от него больше уведомиться, однако не мог, ибо он и сам
ничего не ведал больше. По приказу князеву оставили его жить во дворце. Осан
имел привычку днём спать, а ночью ходить; ел, не дожидаясь положенного между
нами времени и всегда, когда ему захочется.
Некогда случилось ему войти в Перунов храм и увидеть там людей,
приносящих жертву, к которым он подошед, спросил, что это такое они делают.
И как уведомился обо всём, то во всю мочь захохотал и сказал им, что они
глупы, что отдают божескую честь нечувствительному болвану. Жрецы тотчас
вывели его из храма и после просили государя, чтобы не впускать его ни в
какое капище. Государь, выключая сего, веселился его незнанием и предприял
некогда в торжественный день пригласить всех женщин и девиц к своему столу,
чтоб тут не было ни единого другого мужчины, а только он и Осан; надобно
было ему увидеть, каким образом будет обходиться Осан с женщинами и как он
их примет.
День тот настал, и все знатные женщины собрались ко двору. Государь
вышел к ним в собрание и вывел с собою Осана. Он смотрел на них с великим
удивлением и говорил государю, что он им очень доволен, что показал ему
столько прекрасных женщин, говорил со всякою очень ласково, только без
всякого ласкательства. Наконец сели они за стол, и дочери моей случилось
сидеть подле Осана. Государь над ним издевался, также и все гости. С начала
обеда говорили ему, чтобы он с ними разговаривал, на что Осан отвечал им,
что время ещё будет. После, когда уже он накушался, то говорил государю:
— Я слышал, что ты здесь господин да ещё какой-то государь, так,
пожалуй, отдай мне эту девушку, ежели она тебе не надобна, я её очень
полюбил, а она мне кажется лучше всех, сколько здесь ни есть женщин.
Это была моя дочь.
— Так тебе она понравилась? — спрашивал его государь.
— Очень, — отвечал Осан, — мне ещё ничего в жизни моей приятнее её не
казалось.
Потом говорил он дочери моей:
— Позволь, красавица, поцеловать себя!
— Это дурно, — сказал ему государь, — при людях этого сделать не
можно.
— При людях не можно, — говорил он, — так пойдём, красавица, в другую
комнату, чтоб люди не видали.
— А это ещё и дурнее того, — сказал ему, рассмеявшись, государь.
— Как же это? — вскричал с великим негодованием Осан. — Когда дурно
целовать при людях, то это кажется дурнее, чтоб сидеть вместе с женщинами.
— Это делает обыкновение, — говорил государь.
— Для чего же вы не сделаете обыкновения, чтоб целовать при людях
женщин? — отвечал он.
— Оно есть, --сказал государь, — да надобно ему научиться.
Осан как скоро услышал, то неотступно привязался к государю, чтоб он
научил его такому искусству.
После уже, когда государь откланялся всем и долженствовали они ехать
домой, тогда любовник ухватил дочь мою за руку и просил государя, чтоб он
оставил её у себя; однако просьба его была напрасна, и он хотя с великим
нехотением, однако должен был с нею расстаться. Разнеслось по городу эхо, и
все женщины выхваляли разум и лицо Осаново; всякая старалась ему
понравиться, но дочь моя, к моему несчастию, затворила всем им путь в
добродетельное и непорочное Осаново сердце. Он очень часто приставал к
государю и просил его, чтобы он позволил видеться ему с моею дочерью; однако
страстная любовь и пылкий его разум, представив обыкновение пред его глаза,
дали ему знать, что должен он произвести намерение своё тайно. Он столь
сделался в сём случае умен и сведущ, что ни государь, ни я, ниже весь двор
не могли приметить, каким образом скрыл он своё желание и показался нам, как
будто бы совсем не было в сердце его никакой страсти. Часто ему о том шутя
заговаривали, но только он извинялся так, что ни самое малое подозрение не
могло быть смешено с его словами. Я радовался, что избавился от такого
человека, который казался мне несносным, но радость моя недолго
продолжалась.
Некогда, очень поздно прохаживаясь в моём саду, услышал я тихое эхо в
беседке, к которой я подходил. Подошедши к ней осторожно, начал слушать
разговоры, которых хотя начала и не застал, однако конец оных показал мне
ясно, что дочь моя любовница Осанова. Они сидели оба вместе и изъяснялись
друг другу. Овладел мною гнев, и я хотел очень строго разрушить их веселие,
но рассуждение моё мне воспрепятствовало и принудило употребить
осторожность. Однако в будущую ночь определил я разрушить их веселие; итак,
старался примечать, когда они придут в своё сборище.
Наконец, когда уже довольно смерклось, тогда я, стоя в тёмной аллее,
увидел Осана, что он вошёл в ту беседку. Очень в короткое время вошла туда и
дочь моя. Я вознамерился, к несчастию моему, лишить его жизни, и, может
быть, уже боги нарочно сделали меня свирепым, чтоб оказать надо мною,
сколько человек может быть злополучен. Обнажив мою саблю, в великой
запальчивости вбежал туда, но сколько ж я удивился, когда их не нашёл;
овладела мною пущая ярость, и я начал искать, нет ли где потаённого хода.
Нашед его, о котором прежде не ведал, немедленно туда опустился. Они
услышали и искали убежища, но от ярости моей укрыться не могли. Я поразил
Осана, и он при конце своей жизни выговорил в отчаянии сии слова:
— Прости, мать моя Филомена, которую я только одну знаю!
Услышав имя Филомены, я вздрогнул; рука моя опустилась, и выпала из неё
сабля. Я спрашивал его о причине, но он уже мне отвечать не мог. Прежде
нежели принесли туда огонь, Осан скончался. Раскаяние моё и сердечное
чувство устремили глаза мои на него; и я хотя и не думал, однако начал
находить в нём возлюбленного и потерянного моего сына. Немилосердые боги!
Можно ли ещё больше наказать человека? Действительно я поразил того,
которого родил. На груди нашли у него досканец [13] с именем матери его и с
его собственным. В сём случае сделалась во мне великая перемена: разум мой
несколько помешался, и приключился некоторый вред моему здоровию. Сколь я ни
великодушен был, однако овладела мною слабость. С сих пор отворилися пути
слезам из глаз моих, и я не осушал уже оных, подобно как женщина, всегда
задумывался и терял настоящий путь мыслей.
Несчастия мои следовали друг за другом по порядку, и чем далее, тем
свирепее. Ожесточилися на меня боги и случаи. Едва только я успел похоронить
моего сына, объявили мне, что дочь моя выбросилась в окно и находится уже
при смерти. Когда я услышал это, оставили меня мои силы, и я не мог
подвигнуться с места; служители мои принесли меня почти нечувствительного в
её комнату. Такого плачевного позорища ещё во всю мою жизнь мне видеть не
случалось. Дочь моя лежала бесчувственная на кровати, образ её не имел
прежнего подобия: как лицо, так руки и груди изрезаны были все стёклами; она
не имела голоса и едва испускала дух.
По долгом времени моего исступления пришед несколько в себя, бросился я
подавать дочери моей ненадобную уже помощь, послал тотчас за врачами, и
когда их привели, то обнадёживал, что одарю их великими сокровищами, ежели
возвратят жизнь моей дочери. Они приложили всё своё старание и искусство,
однако ничто уже не помогло. Ей определено было судьбою, чтобы она, к моему
несчастию, скончалась; а чтобы пуще ещё возмутить мои мысли и встревожить
сердце, получила на время чувство и начала со мною разговаривать. Я просил
её, чтобы она рассказала причину её и моего несчастия. Слова её показались
мне самым чудным воображением, которое делает помешательство наших мыслей.
Она рассказывала мне всё то за правду, что мечталось ей в помешательстве
разума, и уверяла, что действительно то с нею случилось. Я не только чтобы
верить, но слушать страшился; итак, начала она мне рассказывать таким
образом:
— Осан, любовник мой и брат, никогда не выходит из моей памяти; кончина
его сделала меня совсем неспособною жить на свете. Сегодняшний вечер желала
я отдаться в полную власть моей печали; для того выслала всех моих
прислужниц, села подле того окна, которое прямо противу гробницы Осановой,
облилась слезами и проклинала жизнь мою и моё несчастие. Очень в короткое
время увидела я Осана: он подъехал к моему окошку и звал меня с собою. Не
мешкая нимало, выбежала я к нему на улицу и поехала с ним вместе. Он меня
вёз весьма по беспокойной дороге. Наконец приехали мы в лес, который был
столь част, что не было способу сквозь него проехать, однако Осан, несмотря
на это, продолжал свой путь. Он ехал очень скоро, ветви и сучья хлестали
меня по лицу, чувствовала я от оных великую боль, и так лицо моё оттого
испортилось.
Приехали мы к одному огромному и престрашному храму, в котором обитают
усопшие тени. Двери оного храма были растворены; по сторонам увидела
прикованы на претолстых железных цепях два скелета ужасной величины, в белом
и долгом одеянии. Когда мы подошли к ним, то они встали так, как бы делали
нам почтение. Хотя это были и одни кости, однако печаль написана была на их
лицах. В храме сём обитали страх, ужас и темнота; и я дрожала, когда вошла в
него; подле дверей во храме прикована была тень к столбу, и, как казалось,
человек был этот знатный, злой и завистливый: глаза его наполнены были
кровию, которая изображала его ярость: он скрежетал зубами и рвал на себе
волосы. Наконец увидела я множество теней в сём храме, иные из них ходили,
другие сидели, но, впрочем, все имели печальные виды. Мне казалось, что
самое это здание произносит ужасный стон от вопля в нём находящихся.
В сём храме очень было много столбов, и во всяком находилось по одной
тени. Осан привёл меня к первому, отворив двери, показал тень духовной
особы; оная стояла подле маленького столика, на котором была с огнём
жаровня; правая рука той духовной особы лежала в оной на огне, и он стоя
плакал столь горько, что мне ещё не случалось видеть толикой печали. В
другом столбе стояла жрица, у которой в обеих грудях находилось по кинжалу,
и она столь же были прискорбна, как и первый, и очень много видела я как
подобных сим наказаний, так и разных образов страшных и неизъяснительных.
Наконец перешли мы этот ужасный храм и выступили в приятную и прекрасную
долину; в ней цветы, источники и все украшения превосходили искусство
человеческих рук; на всякой тропинке и во всяком месте находились блестящие
жертвенники, на которых горел неугасаемый огонь. Посередине сей долины стоял
храм, совсем первому не подобен, и сделан был из блистательного металла. Я
почти смотреть не могла на него, и казалось, как будто бы он горел разного
цвета огнями. Я понуждала Осана, чтобы скорее достигнуть нам до того
великолепия. На паперти храма по сторонам дверей стояли две кровати,
покрытые чёрными покрывалами, на одной лежала прекрасная женщина, а на
другой мужчина, не уступающий ни в чём красоте прежней. У женщины в груди
вонзён был кинжал, а у мужчины сабля. Неудовольствие их и прискорбность
написаны были и на мёртвых их лицах. Я остановилась и рассматривала их очень
долго и с превеликим сожалением их оставила.
Вошли мы в храм, которого великолепия и красоты объяснить я тебе не в
силах. Всё, что есть редкое и пленяющее на свете, составляло его украшение;
он не казался мне, чтоб сделан был человеческими руками, а какое-нибудь
великое божество сооружало сие непонятное здание. Подле передней стены во
храме стояла богиня Лада на престоле, украшенном разными каменьями и
покрытом багряницею; пред нею находился жертвенник — в рассуждении храма,
он был умерен, но в рассуждении его величества вся вселенная не удобна была
его вместить в себя.
Осан принёс жертву богине, во время которой просил, чтобы она соединила
с ним меня. На что отвечала богиня, что завтрашний день прошение его
исполнит. Итак, поблагодарив мы оба её, вышли из храма на другую сторону и
увидели недалеко весьма высокую и крутую гору, на которую всходила с
превеликим трудом женщина; любопытство понудило меня пойти туда. Мы также с
превеликим трудом взошли на гору и увидели, что женщина та поливала из
маленького ковчежца золотую стрелу, которая воткнута была в самую вер
...Закладка в соц.сетях
