Жанр: Драма
Пересмешник, или славенские сказки
... кресла; а я, с
моей стороны, желая ей ответствовать, наклонился и упал без чувства на
землю. Я не знаю, что они со мною тогда делали, но когда я очувствовался, то
увидел, что пришедшая госпожа, Вестона и невольники упражнялися в том, чтоб
подать мне помощь.
— Увы! государыня моя, — возопил я вставши помогающей мне госпоже, --
тщётно ты истощеваешь попечения свои, подавая мне ненужную помощь для
спасения живота моего. Я не хочу жить более на свете: он для меня несносен и
ужасен, когда лишился я в нём того, что мне более жизни моей льстило...
Посём я замолчал и потупил глаза мои в землю, изъясняющие глубокое моё
сокрушение.
— Я почитаю твою печаль справедливою, — говорила мне, несколько
помолчавши, незнакомая госпожа, — она показывает твоё доброе сердце и
благодарность к той, которая тебя любила страстно, но теперь не имеешь ты
нужды вдаваться в неё столь много. Достоинства твои сыскали тебе другую
обожательницу, которая не уступает Филомене ни внутренними, ни внешними
качествами. Это я, — продолжала она, несколько закрасневшись и делая вид и
голос гораздо нежнее прежнего, — я, которая с усердием хочет заступить её
место, сделать тебя владетелем моего сердца, имения и достоинства. Ты уже
знаешь, что я знатного отца дочь и могу сделать всё, что только ни захочу, и
думаю, что ты мою благосклонность не пренебрежёшь, когда найдёшь во мне
высочайшее твоё счастие. — Потом она замолчала и ожидала с жаждущими
глазами моего мнения.
Я не хочу тебе изъяснять, — продолжал Славурон, — какими чувствами
наполнялось тогда тревожащееся моё сердце; отчаяние, кончина моей
возлюбленной, досадное открытие, мщение за смерть моей любовницы и моё
заключение разрывали оное на части и воздвигали чувство моё на всякое
бедство. В сём будучи огорчении, взглянул я на неё весьма презрительно и
сказал ей с гордым видом, что прелести её не токмо не в состоянии привесть
меня в восхищение, но ниже выгнать из сердца моего огорчение, а напротив
того, усугубляют во мне желание скорее умереть и тем избавиться от зрения
гнусных убийц моей любовницы. Посём бросился я в мою постелю и более ничего
не ответствовал на все их ласкательства и просьбы. Итак, окончав она
бесплодно своё предприятие, пошла от меня с великим гневом, грозя мне скорою
смертию и мучительною казнию.
Вестона, оставшися со мною, старалась ещё меня уговаривать, но наконец
ушла более посрамлённою, нежели первая.
Спустя несколько времени увидел я Вестону опять со мною вместе; она
бросилась предо мною на колена и просила меня ещё о том со слезами:
— Когда ты столь твёрд в своей любви, — говорила она мне, проливая
свои слёзы, — то по крайней мере избавь меня, невинную, от мучения; прошу
тебя хоть для этого соответствовать на любовь новой твоей благодетельницы.
Завтра, конечно, нам умереть назначено. Оставь в сём необходимом случае на
время непоколебимую твою верность к Филомене, избавь меня от смерти --
извинят поступок сей все люди и самая твоя совесть.
Услышав имя моей возлюбленной, сердце моё окаменело, прогнало сожаление
о Вестоне и вложило в меня бесстрашие выступить из сего света.
Наступившую ночь препроводил я всю в превеличайшем беспокойствии;
смущённые мои мысли и беспрестанно терзающееся сердце ни на одну минуту не
имели отдохновения. Я отваживал себя к смерти, но природное чувствование
вселяло в меня ужас и трепетание; впрочем, не думал я искать избавления
изменою моей возлюбленной.
Ужасная и плачевная для меня ночь снимала уже свой покров, и
смертоносный день показывал своё лицо: всё покоилось к своей отраде, одно
только моё страждущее сердце наполнялось большим мучением. На что я ни
глядел, куда ни обращался и что ни воображал при близкой моей кончине, мне
всё казалось мило. Мимоидущие люди, которых мог из темницы видеть, казались
мне родными, и я всякого облобызал мысленно; наконец, и страшная моя темница
сделалась мне милым обитанием. Я оплакивал и то, что должен расстаться
теперь с нею.
Когда я был наполнен такими воображениями, отворилась дверь моей темницы
и вошли ко мне ненадобная моя благодетельница и противная взору моему
изменница Вестона; увидев их, пришёл я в беспамятство и упал от превеликого
смятения на землю. Что они мне говорили и как старалися опять склонять меня,
того я уже не чувствовал; они были тут очень долго и наконец так, как и
прежде, без всякого успеха оставили меня.
Возвратив опять слабые мои чувства и спустя малое время, увидел я пред
собою начальника темничной стражи, который говорил мне сквозь слёзы, чтоб я
готовился к моей смерти и что уже час тот наступает. Услышав это, затряслись
и подогнулись мои ноги, кровь во мне остановилась, бледность покрыла лицо
моё; я хотел говорить, однако язык мой не поворотился. И так возвеститель
моей кончины положил меня, бесчувственного, на постелю.
Потом, когда я пришёл несколько в себя, предстал мне жрец и повелел,
чтобы я сделал последнее покаяние Богу, что я, не медля, и исполнил; и когда
настало определённое время, принесли мне белую одежду, в которой обыкновенно
водили осуждённых на казнь, и в неё меня одели.
Когда я уже был совсем готов, тогда Вестона, прибежавши ко мне, упала к
моим ногам и просила меня со слезами, чтобы я согласился на их представление
и чтобы я остался жить ещё на свете; и ещё в самое то же время принёс
невольник мне письмо от новой моей благодетельницы. Я взял его трепещущими
руками и, сколь ни слаб был в моём рассуждении, однако прочитал его; оно
было следующего содержания, я и теперь ещё его помню:
"Когда уже ты не жалеешь себя, то, по крайней мере, прошу тебя, пожалей
ту невинную, которая теперь терзается твоею смертию. Я чувствую мучение в
моём сердце и, может быть, сама умру вместе с тобою".
Прочитав его, взглянул я на начальника темницы и сказал ему отчаянным
голосом:
— Ну... уже ли время вести меня на казнь?
При сём слове приказал он воинам окружить меня; итак, повели из темницы
и, выведши из оной, посадили в украшенную карету и, закрывши все стёкла,
повезли в неизвестную мне дорогу.
Наконец, ехав очень долго, остановилася карета, растворили у оной двери
и просили меня с великим подобострастием, чтобы я из неё вышел. Как только я
выступил, начальник стражи и другой подобный ему господин взяли меня под
руки и повели на великолепное крыльцо... Ты меня извинишь, — примолвил
Славурон, — что я смятенно это буду тебе рассказывать, потому что я в то
время почти сам себя не чувствовал.
На крыльце стояло множество господ и встречали меня как большого и
надобного человека; потом, сделав мне с некоторым подобострастием дружеское
приветствие, повели в покои, которые убраны были весьма великолепно и у
которых все двери растворены были настежь. Когда я чрез оные шёл, провождаем
встретившими меня господами, невольники предо мною открывали стоящие по
сторонам жаровни, которые благоухали разными ароматами; впереди увидел я
пребольшую залу и стол, накрытый на множество особ, весьма великолепный, как
надобно бы быть царскому браку.
Перешед все покои, как только я переступил чрез порог в украшенную
разными и редкими сокровищами залу, то вдруг огромная музыка перервала моё
исступление, мысли мои начали касаться настоящему пути, окаменённое сердце
начало смягчаться, и некоторое побуждение приводило его в радость,
предшествующая глазам моим смерть скрылась от моего взора. В сём
великолепном зале собрание было небольшое и показалось мне приятельскою
беседою; всякий подходил и поздравлял меня с получением от кесаря милости,
чему я весьма удивлялся и не знал, что отвечать на их приветствия.
Потом, когда уже все поздравили, начальник темничной стражи просил,
чтобы я за ним последовал. Мы пришли в богато убранную спальню, где
изготовлено было для меня множество великолепного платья; он спрашивал,
которое я хочу теперь надеть, они все к моим услугам. Прежде всего просил я
рассказать моё превращение, которое въяве смущало мои мысли.
— Государь мой! — отвечал он мне. — Ты скоро всё узнаешь: первый
министр теперь в твоём доме, который уведомит тебя обо всём.
Услышав от него, что это мой дом, не знал я, что ему отвечать.
Приключение это затворило мои уста, и я положил молчать до времени;
удивление рассеивало мой разум, и мне представлялось, что беспокойный сон
тревожил мою природу.
Сняли с меня то платье, в котором должен был я появиться в Плутоново
владение, и нарядили в богатое, которое предзнаменовало, что жизнь моя опять
возвращается. Когда же изумление начало отступать от меня понемногу, тогда,
несколько ободрясь, вышел я опять в залу; в оной приняли меня с ещё большим
почтением, и сели мы все за стол. Министр сидел начальною особою, а я по
правую у него руку. Прочие сидели по достоинствам. Всех, сколько тут ни
было, сердца и лица наполнены были радостию; очень мало продолжалося между
нами молчание.
Министр начал мне говорить таким образом, что слушали и все:
— Приятель мой Славурон! Желаю, чтоб ты не счёл слова мои лестию,
обыкновенною всем придворным людям, которых уверения не согласуются с
сердцем; моё признание истинно и непорочно, я хочу объяснить о тебе моё
мнение; знаю опять и то, что хвалить персонально — знак посмеяния или
нечувствительно язвительной лести, но то должно быть из уст развратного
человека, а моё сердце и язык к тому не обыкли. Беспримерная твоя
добродетель и поступки, о которых известен я и весь город, толикое произвели
во мне почтение, что я почитаю себя неудобным сделать тебе за них воздаяние.
Я здесь первый министр и сенатор, следственно, должность моя уведомляться о
разумных и добродетельных людях, предстательствовать о них кесарю и
возводить на приличную им степень. Я сделал то и с тобою; только не знаю, не
покажется ль тебе сие ненадобным. Ты здесь чужестранец; хотя мы и живём
теперь в несогласии со славянами, однако с тобою поступить мы не намерены
так, как с невольником, в доказательство чего представляю я это.
Он вынул из кармана бумагу, подал её своему секретарю и приказал ему
читать. Это был именной указ следующего содержания:
"Милостию и произволением богов мы, кесарь, обладатель Греции и
повелитель многия окрестныя земли и неисчётных островов, усмотря отменную и
беспорочную жизнь иноплеменника Славурона, жалуем в наши телохранители
сотником. Царское слово ненарушимо, и пребудет вечно достоин и почтён
Славурон от моих подданных. Повелеваю кесарь Ал.".
Как скоро окончал секретарь, министр взял у него указ и отдал мне, потом
все начали меня поздравлять, и тут я узнал действительно, что жизнь моя
переменилась. Наполнившись великою радостию, бросился я к ногам сенатора и
благодарил его, сколько восхищённые мысли позволили моему языку. Потом
началось пирование, которого я здесь объяснять не буду; возьми в пример
весёлых и несколько упившихся людей, но людей благородных и приятелей, то
они будут примером нашей беседе. Во всё это время слушал я новые от министра
обещания. Когда же настало время успокоиться, тогда сенатор и все с ним
бывшие из дому моего уехали, и я остался в оном с моими служителями, которые
мне определены были не знаю от кого и служили мне с великим усердием.
Когда я был при смерти, то и тогда не выходила из памяти моей Филомена.
Проснувшись поутру, рассуждал я о сенаторе и очень много погрешал моим
мнением против его добродетели; я думал, что он тот, который истребил отца
её и по просьбе своей дочери сделал меня счастливым. Когда я рассуждал о
сём, то прислал министр за мною, чтобы я поехал с ним во дворец. Одевшись
очень поспешно, пошёл к нему, и поехали мы в царский дом. Кесарь принял меня
весьма благосклонно и поздравил сам в новом моём чине. Приглашён я был к
столу кесареву и в немногих особах обедал с ним вместе. Во время нашего
обеда государь не говорил ни с кем больше, как со мною; я ему понравился
столь много, что приказал он мне жить во дворце.
Очень в короткое время сделался я у него в великой милости и получил
высокую степень. Когда государь наименовал меня своим другом, тогда я сделан
был военачальником и имел столько счастия в сём случае, что любимцы
государевы, которые были прежде меня и после, не имели такого успеха.
Впрочем, при всём моём благополучии сердце моё не находило прямого
увеселения, страдая о кончине моей любовницы. В одно время, желая о том
действительно выспросить, позвал я секретаря моего в кабинет и требовал от
него, чтобы он рассказал мне свержение любимца царского первого министра, но
он отвечал мне:
— Государь! Сколько я помнить могу и сколько слышал и знаю всех
министров, то в Константинополе такого приключения не бывало.
— Так это неправда? — вскричал я с восхищением. — Министры все
здравствуют и ни с одним никакого несчастья не было?
— Справедливо, --отвечал мне секретарь.
Тут мысли мои совсем переменились, и отчаянная любовь встретилась с
великою надеждою. С этих пор я стал больше задумчив, беспокоен, ничто уже не
могло увеселить меня, и я старался быть всегда уединённым.
Некогда, прохаживаясь в придворном саду, встретился я с одним человеком,
который подал мне письмо следующего содержания:
"Несчастная Филомена благополучному Славурону желает здравия.
Я нахожусь теперь в сём городе и просила бы тебя, чтоб ты меня посетил,
ежели ещё остатки твоей ко мне любви тебе оное дозволят; но бедное моё
состояние и порочная жизнь принуждают меня, чтобы я стыдилась моего
неистовства. Прости навеки".
Как скоро я взглянул в письмо и увидел имя Филомены, бросился облобызать
подателя письма, равно как будто бы ту, которая его писала. Прочитав его
поспешно, просил я с нетерпением служителя, чтобы он проводил меня к ней.
Служитель извинялся предо мною и представлял, что мне в тот дом войти не
можно без повреждения моей чести, ибо, говорил он, живёт она в вольном доме.
— Я всюду следую моей страсти и ничего не опасаюсь, — говорил я
ему. — Проводи меня!
Привёл он меня в самое бедное и последнее жилище, которое определено
было для сраму и бесчестия. Как только я вошёл в него, то кровь моя
замёрзла; бедность и нечестие моей любовницы представились мне во всей своей
славе. Потом сел я в размышлении и приказал привести её к себе, но посланный
объявил, что она показаться мне не хочет, причиною чему стыд её и раскаяние;
однако по долгом сопротивлении вошла она ко мне.
Премилосердые боги! В каком состоянии я её увидел! Платье её состояло из
шерстяного и худого рубища. Вместо того чтоб мне обрадоваться, облился я
слезами и, сколько возможно, оплакивал её состояние, потом, освободясь
несколько от великой моей горести, начал уверять её неистреблённою моею
любовию.
— Бедность твоя продолжалась, — говорил я ей, — по этот час, если ещё
остались в тебе хотя малые знаки ко мне горячности, то забудь её и будь со
мною вместе благополучна: оставь это жилище и перейди в другое, которое я
тебе назначу. Ты несчастлива тем, что жила в таком состоянии, а я ещё более
тебя несчастлив, что имею злополучный случай видеть тебя в оном.
— Никак, — говорила она, — я недостойна того; я не для того желала
тебя видеть, чтобы ты вознамерился переменить моё состояние; жизнь моя
порочна, и исправления твои теперь уже не годятся; а желала я видеть тебя
для того, чтоб, представясь в таком неистовом состоянии, омерзеть пред тобою
и истребить слабые остатки твоей ко мне любви. Ты не старайся исправлять
меня: я определила себя бесчестию, что может и тебе приключиться то же.
— Я всё забываю, — говорил я ей, — и желаю видеть тебя со мною.
— Я никак на то не соглашусь, и не старайся, — сказала она.
Ты поверить не можешь, Силослав, сколько стоило мне уговорить её.
Наконец я сказал, что всё презираю и желаю быть с нею вместе. Выслушав сие,
бросилась она лобызать меня и в великом восхищении говорила:
— Теперь терпение и сомнение моё кончилось, возлюбленный Славурон! Я
столько достойна быть твоею, сколько ты мне верен. Я приношу тебе в дар
сердце, наполненное непорочностию, я верна тебе, и ничто не может привести
меня на другие мысли. Не сожалей о моей бедности: я столь богата, что можно
только вообразить, а не иметь. Я в сём доме не за тем, чтоб подражать в нём
живущим, а предприяла ещё испытать тебя; ты верен мне, того я и желала. Боги
для меня милостивы, и я получаю тебя такого, которого оставляла на время для
изведывания, однако я расскажу обо всём пространно у себя в доме; подожди
несколько меня, я переоденусь в своё и приличное роду моему платье.
Потом она оставила меня и вскоре пришла одетою великолепно; итак, сели
мы в карету и приехали на двор первого того министра, которого старанием и
милостию получил я сие достоинство.
— Вот дом моего отца, — говорила она мне, когда мы въезжали в ворота.
Сколько я этому дивился, мне кажется, и без описания всякому вообразить
возможно. Потом вошли мы на крыльцо и в покои; в то время хозяина не было
дома, и встретили нас её родная сестра и Вестона. Сестра её была та девица,
которая приходила ко мне в темницу искать моей склонности. Непонятное
приключение! Я желал с нетерпеливостию о сём уведомиться, однако просили
меня, чтоб я несколько потерпел, а потом желание моё будет удовольствовано.
Ожидая их родителя, препроводили мы время во взаимных приветствиях, и сие
свидание столько приключило мне радости, что я почитал благополучие моё
беспримерным; восхищение и надежда овладели моим сердцем и наполнили
желанием.
Когда настал вечер и время подходило уже к ужину, тогда объявили нам,
что хозяин с государем дожидаются нас в своих покоях; мы немедля пошли все
трое к нему. Как скоро вошли в ту комнату, где они находились, то кесарь,
взглянув на меня с великим восторгом, говорил мне:
— Друг мой Славурон! Тебя я вижу в сём доме; конечно, благополучный
этот день хочет увенчать твою добродетель. Скажи мне, сколь ты теперь весел?
Благополучие твоё совершается; я знал всю вашу тайну и почитаю её некоторым
провидением богов, тебя счастливым, а Филомену благополучною; ты должен
теперь оставить все твои беспокойства: прямое счастие тебя находит, будь
весел и раздели радость твою со мною.
После сих слов благодарил я его от всей моей искренности. Потом пошли мы
за стол, за которым ужинали все приятели, все друзья — и так, как будто бы
родились из одной утробы. Я никогда не видывал столь весёлым государя, как в
это время; он, как мне казалось, забавлялся и тем, что бы в другое время
могло привести его на гнев, чего, однако, тут не было.
В половине нашего ужина, или к окончанию оного, говорил он мне:
— Славурон! Мне кажется, ты не имеешь причины сомневаться в моей к тебе
искренности; я тебе друг, но друг ещё такой, который, несмотря на свой
высокий сан, почитаюсь меньшим пред тобою; я ищу твоей дружбы, много раз
старался доказать тебе мою приязнь, но не имел ещё такого случая, который бы
открыл тебе моё сердце; теперешнее приключение довольно и предовольно к
тому. — Потом, оборотясь к Неону (так назывался первый министр) и к
Филомене: — С позволения вашего, --говорил он им, — начну я сказывать
приключения ваши и мои.
Неон, встав со стула, говорил:
— Великий государь! Ежели ты принимаешь на себя этот труд, то мы не
только что на сие соглашаемся, но и с превеликою радостию слушать будем.
— Мой друг Славурон! — оборотяся ко мне, продолжал государь. — Ни
один человек врождённых в нас страстей удержать не может и должен им
следовать; я люблю Филомену и, может быть, равно, как и ты, ею пленился; но
судьба и её сердце противятся моему желанию. Я прилагал все старания, какие
только представила глазам моим страстная любовь, но все они были без успеха.
Чем больше я старался склонять её, тем больше чувствовала она ко мне
отвращение. Признаюсь, что я столь был слаб в моей страсти, что ни в одну
минуту не мог успокоиться; страстное моё сердце не позволяло никогда иметь
мыслям моим другого воображения, как только обитала в них Филомена. Наконец,
по долгом мучении и когда уже начало рассуждение колебать мою любовь, тогда
предприял я известиться от Филомены, кому она отдала своё сердце. Она мне
объявила, что обладает им чужестранец Славурон. В то время безрассудная
любовь советовала мне величаться моим саном; я представлял ей, что я
государь, а ты человек бедный, но после увидел, что в страсти этой пышное
имя царь столько же велико, сколько и простой гражданин. Она не скрывала уже
от меня ничего и уведомила меня, что происходило у вас в увеселительном
доме, как она воздержала тебя от твоего отчаяния, каким образом с тобою
рассталась и что уже ты находишься теперь в темнице. С сих пор сделался я
участником вашей тайны и предприял осудить тебя на смерть, чтоб тем
поколебать твою верность к Филомене и после получить её сердце. В сей для
тебя крайности просил я её сестру, чтобы она искушала тебя. Всё было
произведено в действо и шло изрядным порядком, но, впрочем, не имело
никакого успеха. Ты отвечал с презрением на любовь новой твоей
благодетельницы, клялся верностию к Филомене, несмотря на то что объявляли
тебе, что она уже мёртвая; ты хотел принести ей и в царство мёртвых верное
сердце, шёл без робости на смерть и ещё желал скорее, нежели тебе назначено
было. Всё это мучило меня несказанно; самолюбие моё и сан мой советовали мне
умертвить тебя тайно; я признаюсь в моей слабости; но воля богов и
врождённое во мне сожаление преодолели такое варварство. Потребно мне было
укрепляться, чтоб не опорочить себя; начал наполняться я великодушием, хотя
и был к тому неудобен. Силы меня покидали, однако казался я бодр и спокоен,
и ныне столь превозмог себя, что желаю совокупить вас браком, чем докажу,
Славурон, что я тебе друг. Неон на это согласен, и мы уже с ним условились.
После сих слов я и Филомена бросились к ногам кесаря и Неона,
благодарили их, ожидая своего благополучия. В один час всё было расположено,
и назначен день, в который предстать нам в храме. Все наконец разъехались, а
я выпросил позволение как у государя, так и у Неона, остаться ещё несколько
тут, чтоб больше насладиться мне от Филомены желанным известием; также и она
не меньшее имела желание уведомить меня обо всём. Итак, когда остались мы
двое, то говорила она мне следующее:
— Теперь я столь в тебе уверена, что увериться больше не можно, и с
охотою отдаюсь во власть твою; мне казалось весьма страшно поверить себя
мужчине, ведая, сколь некоторые из вас ветрены и непостоянны. Они
предпринимают всё очень скоро, но ещё скорее того отстают от своего
предприятия, а ты не из того числа, я тебе верю. При первом моём свидании
предприяла я изведать, верен ли ты. И так выдумала эту хитрость, сказаться
тебе другим именем, и после объявить несчастие моему отцу под прямым моим
именем, чтоб вероятнее тебе показалось. После, когда уже ты был в темнице
осуждён на смерть и не колебался в твоей верности, тогда я торжествовала над
всеми, которым мужчины изменяют. После того просьбою моею родитель мой
принял о тебе стараться и возвёл тебя на высокую степень. Тут ещё страстное
моё сердце тому не верило. Я думала, что такое великое достоинство и
богатство может истребить меня из твоей памяти; итак, предприяла я принять
на себя неприличное имя и бедное платье и тем тебя изведать, не возгордишься
ли ты предо мною. Однако милостию богов, и больше снисходительной Афродиты,
всё по моему желанию сделалось. Ну! теперь уже довольно мы говорили о
прошедшей нашей жизни, станем помышлять о будущем.
И так рассуждали мы о наступающей нашей жизни прилично страстным
любовникам, располагали её по нашему желанию, или, лучше, играли весёлыми
воображениями, и, наконец, расстались.
Неон и государь как возможно спешили, чтоб сочетать нас браком и для
того всякий день были с нами вместе и делали приуготовление; наконец настал
тот день, и мы пошли в храм [10] с великою и торжественною церемониею.
Свадьба наша не меньше была царской. Сколько радовался государь, но вдвое
ещё его подданные, ибо имел я счастие, получа великое достоинство,
понравиться народу.
Когда окончились брачные обряды, то первосвященник Венерин в присутствии
всего народа прорёк мне соизволение богов, что в день моего брака зачнётся у
меня сын. Услышав сие, упал я на землю пред богинею, благодарил её и просил
от сокрушённого сердца, чтоб после такого великого моего благополучия не
претерпеть бы мне какой беды. Сердце моё мне предвещало, однако радость
затмевала его предвещание.
По окончании всего в брачных одеждах и в венках повели нас в царские
покои, где всё торжество совершалось. Оно продолжалось не менее как целый
месяц, в которое время не только что двор праздновал, но и весь город
находился в неописанном увеселении; а в каком я был восторге, то и в самое
время изъяснить бы мне его было невозможно. Все мои несчастия кончились в
одну минуту; я их позабыл и исполнился всем тем, что можно вообразить
изрядного. Филомена, божественное мне имя, я теперь без сердечного движения
вспомнить его не могу, приветствиями и ласканиями, сродными нежному женскому
...Закладка в соц.сетях
