Жанр: Драма
Пересмешник, или славенские сказки
...ина, который стремился рассечь его саблею. Силослав затрепетал
и, познав своё преступление, готовился уже к смерти, как вдруг, превратясь в
сокола, увидел себя парящего в воздухе. В одно мгновение ока исчезли все
здания, сады и прелести, которые <замок> населяли, а вместо оного увидел он
под собою волнующееся море, коего сердитые и седые валы мчались в чёрную и
кипящую пучину.
"Что со мной сталося? — рассуждал он сам в себе. — Что за приключение,
куда девалась от меня Прелепа и какой злой дух превратил всё сие селение в
сию бездну вод? О боги! никак, это тот проклятый дух, который её и прежде
похитил. Он, никак, узнав наше соединение, позавидовал нашему благополучию и
отнял её опять у меня; но он недоволен был сим и хотел меня ещё умертвить,
и, конечно б, то сделал, если б я не превратился в птицу. Но кто же меня в
оную превратил? Никак, он сам, чтоб сделать жизнь мою горестнее и самой
смерти. А, свирепый дух! Ты всему моему несчастию причина, но не надейся,
чтоб стал сносить толь поносную жизнь! Сие свирепое море прекратит все мои
напасти!"
Выговоря сие, устремился в пучину, чтобы в ней потопить и жизнь свою, и
несчастие.
Но когда уже находился он от оной не более как на пять сажен, то вдруг
из свирепого моря сделалось огромное строение, которого влетел он в
середину. Это была большая горница, сделанная из чёрного мрамора, коей все
стены исписаны были иероглифическими письменами. В углу оной храмины стоял
на золотом подножии из слоновой кости истукан Чернобога, который почитался
властителем над всеми духами и волшебницами; пред оным кумиром стоял
жертвенник из белого мрамора с золотою на нём жаровнею и углями; посередине
оной стоял стол, на котором лежало премножество волшебных препоясаний и
знаков. Другие же украшения комнаты соответствовали прочим.
Спустя несколько времени налетело множество разных видов птиц, которые
принудили сокола вылететь в другой покой, из коего мог он смотреть на
действие их свободно, которое начала птица, имеющая вид орла. Она, подошед к
Чернобогову жертвеннику и распространяя свои крылья в знак своего
повиновения, дотронулась головою до жертвенника в то место, на котором
стояли неизвестные, волшебные письмена, отчего вдруг приняла образ
человеческий; потом, пришед к столу, сняла с оного своё препоясание и надела
на себя и также приняла жезл, коим всё в свете управляла. Другие волшебницы,
подражая оной, таким же образом получили вид людей. Между оными находилась и
та волшебница, которую он освободил из-под камня.
Когда волшебницы приняли настоящий свой образ, тогда всякая, приняв своё
место, ожидала главной волшебницы повеления. Оная, севши на своём престоле,
который весь был из чистого золота и по местам украшен дорогими камнями и
устлан багряницею, сделала знак Преврате, чтобы она к ней подошла. Когда
оная к ней подступила, тогда волшебница говорила ей следующее:
— Преврата! Чего ты от меня желая, побудила меня прибыть сюда из
далечайших стран и также всё сие собрание?
— Великая повелительница непобедимых духов! Прости моё дерзновение, что
я осмелилась на несколько разрушить покой твой и твоих подчинённых.
Призванию тебя и всего сего собрания вина есть следующая. Строптивый и
неспокойный дух Влегон, не повинуяся твоей власти и всечасно летая по свету,
приключает твоим подданным досады и людям напасти; оный неукротимый дух
стремится теперь погубить любимого мною смертного, известного тебе
Силослава. Его обольстя он очи, представил на свирепом море прелестного вида
дом, где, несколько времени его угощая, пришёл, наконец, к нему, прияв образ
похищенной Прелепы, в коем виде обольстив его, выманил у него роковой его
талисман, который делал его безопасным от смерти, и потом хотел лишить в том
свирепом море жизни, что бы и действительно сделал, если б я его не
превратила в сокола и не спасла его тем от хитрых его сетей; чего ради,
государыня, сей дом совета, по заклинанию моему, на сие место принесён и вы
все собраны; я прошу, чтобы позволено было предстать в сие собрание
Силославу, при котором я окончаю мою просьбу. Ты увидишь, царица духов, что
он милости твоей достоин.
Волшебница на просьбу её согласилась. Тогда Преврата, вышед к Силославу,
взяла его и внесла пред судилище.
— Вот, государыня, сей гонимый Влегоном смертный! Вот чем я его
принуждена была спасти и прошу теперь, чтоб и ты приняла его под своё
покровительство.
Тогда волшебница, махнув своим жезлом на Силослава, сказала:
— Будь тем, чем ты был прежде!
Вдруг все перья слетели, и Силослав принял прежний свой образ; после
чего увидел он, что на престоле сидела дряхлая и седая старуха, у которой
тряслась голова и всё тело было в движении от глубокой старости; исподнее
платье было на ней белое, опушенное багряницею, а сверху покрывала чёрная
епанча; с правого плеча под левую руку лежал голубой зодиак с золотыми
небесными знаками наподобие перевязи; на голове была долгая чёрная с
городками шапка, по сторонам оной приделаны были два крыла от больших рыб,
наверху стоял знак Сатурнов; в левой руке держала маленький земной шар, а в
правой жезл волшебный; подле неё по сторонам стояли по старшинству другие
волшебницы в разных и чудных одеждах, но все с волшебными препоясаниями и
жезлами.
Тогда Силослав, получивший прежний свой вид, благодарил главную
волшебницу наичувствительнейшим образом за её к нему покровительство; а
Преврата, поблагодаря оную подобным образом, говорила так:
— Сей смертный, которому теперь сама хочешь быть покровительницею, с
твоего позволения произведён столь сильным и храбрым на свет. Угождая его
страсти, оживотворила я истукан Станидаров, чтоб мог он уведомить Силослава
о своей дочери. В то время Крепостан, любимец его, открыл ту чашу, в которой
заключен был Ноннет, тогда князь духов произвёл все те страхи, о коих я тебя
уже уведомила и коих я, устрашася, не могла тут стоять и принуждена была
сокрыться, в оном случае погиб бы и Силослав, если б не успела я, ухватив с
головы моей околдованное перо, воткнуть в шлём ему. Оною силою освободил он
Ноннета из заключения и чрез него нашёл способ выйти из того города, после
чего пришёл он в то владение, в котором весь мужеский пол истреблён был
Влегоном. Силослав изгнал его из оного силою своей руки и тем Влегона
озлобил несказанно; чего ради Влегон, желая ему отмстить, выдумал для
погубления его ту хитрость, о которой я уже тебя уведомила. В оном месте
лишил он его пера, данного мною Силославу, и рокового его талисмана; чего
ради я прошу тебя, великая обладательница невидимых, призвать сюда Влегона,
чтоб он здесь при всём собрании заклялся не иметь впредь на Силослава злобы
и не гнать его более и чтоб притом возвратил ему перо и талисман. Такой
степени дух, — примолвила она, — каков Влегон, должен повиноваться нам, а
не восставать против нас.
Повелительница духов, выслушав Превратину просьбу, махнула по воздуху
несколько раз своим жезлом и после того выговорила сии слова:
— Дерзкий дух! По данной мне власти от великого Чернобога и от князя
всех духов заклинаю тебя, чтоб ты явился сюда в сие мгновение в таком виде,
в котором ты, прельщая юного Силослава, намерился погубить, и чтоб ты
принёс сюда его талисман, шлем и прочее его вооружение!
Едва она успела окончать своё заклинание, как отворилась дверь и Влегон
явился в образе Прелепы, неся с собою всё требуемое от него, и как только
увидел главную волшебницу, то затрепетал и пал пред нею на колена. Силослав,
увидев его, обомлел от удивления и не знал, верить ли ему глазам своим;
слышал он, что это Влегон, только поверить этому ещё не смел, опасаясь, чтоб
не назвать любовницы своей злым духом. В это время главная волшебница,
оборотясь к Влегону и кинув на него сердитый взор:
— Дерзновенный! — вскричала ему. — Оставь сей, не принадлежащий тебе,
образ и прими твой гнусный вид!
Как скоро волшебница сие выговорила, Прелепа исчезла, и вместо неё
явился ужасный исполин, кривой, горбатый и хромоногий, с рогами и козлиною
бородою, с змеиным хвостом и с лошадиными ногами, будучи притом весь покрыт
свиною щетиною, а на голове вместо волосов имел виющихся и свистящих змей.
Тогда начальная волшебница, указывая на Чернобогов истукан:
— Сим повелителем духов, — говорила она, — заклинаю тебя, беспокойный
и непокорливый дух, и всем адом, которого трепещу и я, чтоб ты предал
вечному забвению злобу твою на Силослава и не осмеливался ему нимало
вредить, если не хочешь подвергнуться всем адским истязаниям и потом
преобразиться в ничто!
— Великая повелительница духов, — ответствовал трепещущий Влегон. --
Весь ад знает, сколько я волю твою почитаю, и всё, что тебе ни угодно, с
охотою исполнить готов.
— Исчезни ж с глаз моих! — вскричала волшебница.
Тогда Влегон исчез, а начальница, обратясь к Преврате, говорила:
— Я всё исполнила, что тебе ни хотелось, — и с словом сим исчезла, за
нею и всё собрание.
Удивлённый Силослав едва верил тому, что в глазах его произошло, и,
обращаясь к Преврате, которая с ним одна осталась:
— Так это Влегон был, а не Прелепа, могущая волшебница?
— Да, — ответствовала она, — и погубил бы тебя, если б я хоть чуть не
ускорила тебя избавить; но теперь тебе опасаться более нечего, ты слышал
сам, что главная волшебница приказывала Влегону; повеления её преступить он
не смеет, хотя б ещё во сто раз сильнее был. Ну, прости, любезный Силослав,
нам должно теперь расстаться, и дом сей не может здесь более получаса
пробыть, и я также должна следовать туда, куда зовёт меня должность моя;
ступай, ищи своей возлюбленной. Если будешь наблюдать должность ироя,
получишь всё. Более тебе сказать не смею, прощай!
С сим словом она исчезла, дом пропал, а он остался на берегу морском,
усыпанном каменьями, в которые ярые волны ударяя, производили страшный шум.
Если б не был он славянин, то, конечно, отчаялся бы при случае сём жизни
и умер бы от ужаса на сем пустом берегу, причём окружающие оный дремучие
леса, неприступные и ужасные пещеры усугубляли его страх. Свирепые звери
рыскали без боязни повсюду; и хотя он их и не опасался, однако ж не имел он
от них никакого увеселения. Причём восстала ужасная буря, свирепые вихри
летали, яряся, по горам, ломали деревья, а иные вырывали с кореньем, отчего
делался превеликий треск; тёмные и угрюмые тучи наводили мрак темнейшей ночи
и проливали пресильный дождь; молния, гром и град привели Силослава в ужас.
Хотя храбрость его была велика, но в рассуждении природы он был не что иное,
как её создание. Итак, начал он искать убежища, но беспрестанный блеск
молнии затмевал почти его зрение, а частое сплетение дерев прекращало его
путь; наконец, укрылся он под их ветвями и стал несколько безопасен от
суровости погоды.
Когда усмирели ветры и буря начала утихать, тогда багряная Зимцерла
взошла уже на небо, а сияющий Световид, следуя за нею, согревал землю. В то
время проснувшись, Силослав прогуливался по лесу и услышал идущего человека,
который воспевал песнь, сделанную в честь Перуна. Человек сей имел на себе
покойное и несветское платье и притом казался больше роскошным, нежели
постником.
— Я радуюсь, — говорил он, увидя Силослава, — что нахожу здесь
человека, а радость бы моя была ещё большею, если б ты был чужестранец.
Такое приветствие весьма удивило Силослава.
— Я, может, этим несчастлив, что ношу на себе действительно такое
имя, — отвечал он.
— Никак, а я тем только счастлив, — ответствовал незнакомый, — и
прошу тебя последовать за мною.
Потом пришли они в пространное подземное жилище, которое освещено было
хрустальными лампадами. Уборы и порядок оного показывали место сие обитанием
разумного и добродетельного человека, вид мужа того казался кротким и
добродетельным. По приходе в пещеру приказал он тотчас служителю своему
переменить на Силославе платье, которое вымочено было дождём. Тотчас подали
ему изрядную и покойную одежду. По многих приветствиях с обеих сторон и
когда уже они довольно опознались, тогда Силослав спрашивал его учтивым
образом о причине его уединения.
— Я охотно рассказать тебе оное соглашаюсь, — ответствовал ему
старик. — Из повести моей ты познаешь, что несчастие на того стремится
свирепее, кто на высшей пред прочими степени и думает о себе, что он
счастливее всех смертных; я могу назваться истинным примером сего льстивого
счастия и игралищем его непостоянства. Всё я видел на свете, всё пересмотрел
и был всему подвержен. От самого моего рождения был я прежде несчастлив,
потом в оном посредствен, посём благополучен и преблажен, а на конец
наинесчастливейший из всех смертных, а теперь благополучен.
Силослав весьма удивился толь чудесному обращению судьбы его и просил
его нетерпеливым образом рассказать свои приключения.
— С охотою, — ответствовал старик, --я тебя уведомлю о всех со мною
происшествиях от рождения моего до сего часа. — Потом, несколько подумав,
начал он таким образом.
ПОХОЖДЕНИЯ СЛАВУРОНА
— Я называюсь Славурон, родился в городе, называемом Рус, и произошёл
на свет от людей бедных и не имевших почти пропитания; по рождении моём мать
моя отдала меня на воспитание в дом к некоторой боярыне, потому что
содержать ей меня было нечем. Госпожа сия не меньше была скупа, сколько и
зла: иметь человека она желала, а кормить его не хотела; итак, живя у неё,
не столько я ел, сколько был бит; и когда я плакал и просил пищи, тогда она
меня била немилосердно, желая сделать во мне привычку, чтоб я в три дни ел
однажды.
В таком приятном упражнении препроводил я восемь лет и от толь изрядного
воспитания потерял было образ человеческий, и начали было уже называть меня
тенью; наконец, добродетельная моя воспитательница преставилась, и я
наследил после неё продолжительную болезнь, которая в изнемоглом моём теле
привела было и душу в изнеможение.
Домом её овладел брат её родной, гражданин добродетельный и постоянный;
причём оный, зная злой нрав своей сестры, первое имел старание, чтоб
осмотреть всех её служителей, между которыми и я находился. Вид мой ему
понравился, он приказал иметь за мною смотрение и отдал меня для излечения к
одному врачу. По счастию моему, сей врач не выдумывал тогда никакого
лекарства и не испытывал его надо мною, отчего я поскорее вылечился; и когда
собрал уже все потерянные мои силы, тогда хозяин мой взял меня от него.
После чего, нашед во мне склонность к наукам, послал в Константинополь
учиться на собственном своём иждивении. Я стоил ему на каждый год по целому
серебряному таланту.
На пятом году моего в науках упражнения получил известие, что
благодетель мой скончался. Тогда-то, будучи я без всякого призрения и на
чужой ещё стороне, сделался прямо бедным и несчастным человеком. Всё, что я
ни выучил, затмило бы во мне отчаяние, если б учитель мой не обнадёжил меня
своим покровительством. Сей грек был весьма достойный человек и жил очень
роскошно. Всё его упражнение состояло в изведывании природы и в узнании
сокровенных её таинств, чему научал и меня. Я узнал от него философию,
математику и историю и совершенно говорил греческим языком. Тогда учитель
мой выключил меня из числа учеников, сделав по себе наследником всего его
имения, и с этих пор содержал меня как родного своего сына.
Итак, я, как будто бы предвидя мою судьбину, начал щеголять и носил
такие платья, в какие одевались в городе очень мало. Наречённый мой отец
вместо того, чтоб запрещать, радовался, глядя на меня, и случалось часто,
что когда я одевался, тогда он сам мне прислуживал, любуяся на моё
щегольство. Незлобивый мой нрав и несколько старанием его просвещённый разум
вкоренили в него ко мне любовь; он почитал меня, как родного своего сына, и
имел ко мне прямо родительскую любовь.
Но несчастие моё недолго мне позволило милостию его пользоваться.
Благодетель мой преставился на третьем году после первого моего милостивца,
и хотя я наследил всё его имение, но немало тому не радовался. Я сожалел о
нём так, как о родном моём отце. Лишение его мучило меня несказанно, и
сколько я ни старался развеселить себя, только никак не мог; он не выходил
никогда из памяти моей, милости его глубоко были начертаны на моём сердце;
одним словом, я столь о нём грустил, что весь город известен стал о том, и
сколько приятели мои ни старались меня развеселить и сколько ни изыскивали
способов к моему утешению, только ничто не могло утишить моей горести.
Во время сей моей печали объявлено было в городе, что на другой день
будет казнь многим несчастным полоненникам. Горесть моя не позволяла мне
идти на такое плачевное позорище; но не знаю, какая-то тайная сила принудила
меня туда следовать; итак, пошёл я на другой день на лобное место, на коем
производилась казнь, и едва туда пришёл, то вдруг глаза мои и сердце
поразились ужаснейшим видением. О боги! И теперь ещё без слёз вспомнить не
могу: между несчастными узниками увидел я моего отца, ожидающего себе лютого
окончания жизни. Всещедрые боги! для чего вы тогда не извлекли и моей души?
Прости мне, храбрый незнакомец, что слёзы, катящиеся невольно из очей моих,
прерывают моё повествование...
Потом, обтерши глаза, продолжал он следующим порядком:
— Едва я его в таком состоянии увидел, кровь моя замёрзла и холодный
пот, выступя на моё тело, лишил меня употребления чувств; я упал без памяти,
и друзья мои вместе со мною, увидя оное, старались мне помогать и привесть
меня в прежнее чувство.
Как скоро я очнулся, то первое моё старание было, чтоб броситься
избавлять моего отца, но уже было поздно, лютые звери растерзали тело его на
части. Увидя оное, поднял я ужасный крик, клял судьбу, виновницу моего
несчастия, проклинал осудивших его на казнь и воплем моим обратил на себя
глаза всего народа. Приятели мои, желая меня спасти от большого непорядка,
силою увлекли меня в мой дом.
По излиянии многих слёз и по долгом терзании просил я одного из моих
друзей, чтоб постарался он достать мне список всех растерзанных в тот день
невольников; он мне скоро оный принёс, и я нашёл, что все они полонены были
в морское сражение, в числе которых и отец мой был. По приведении их в
Константинополь приказал кесарь всех тех погубить, которые не примут оружия
против славян, его неприятелей. Отец мой, будучи верным сыном отечества,
пожелал лучше лишиться жизни, нежели поднять оружие противу своих
однородцев, и так умер с прочими, последовавшими в том ему. Тогда-то остатки
крепости моей исчезли: советы друзей моих не подкрепляли более моего духа, я
вдался в неописанную горесть и дошёл до отчаяния, отдал всё моё имение
бедным людям и потом хотел удалиться в пустыню. Предприятие моё желал я
расположить порядочно, чего ради с верным моим приятелем, на которого
дружество я надеялся, завсегда хаживал из города в не весьма отдалённую
рощу, в коей, прохаживаясь, советовал или располагал моё намерение. Некогда
возвращался из оной, услышал я, что кличут меня моим именем; я, оглянувшись
назад, увидел почтенного вида старуху, которая, поклонясь мне низко, сказала
следующее:
— Не поставь, пожалуй, в дерзновение, что я помешала тебе идти; ты хотя
меня и не знаешь, только я тебе всегда была приятельница, которая желала
тебе завсегда хорошего; я недавно известилась о твоём несчастии и намерении;
отчаяние твоё произвело во мне сожаление, и я не могла преминуть, чтоб не
сообщить об оном брату моему, о котором уверяю тебя, что он человек,
довольно знающий мирские суеты и случающиеся в жизни перемены; он, будучи
человек мягкого сердца, тронулся твоим несчастием и просил меня тебя с ним
познакомить. Я, ведая, что ты людей добродетельных и сведущих почитаешь и
любишь, обещала ему оное; итак, прошу тебя не оставить моей просьбы и
удовольствовать желание моего брата.
Я знал действительно, что никакой человек переменить судьбы моей не в
силах и возвратить моего отца и двух благодетелей никакой совет не в
состоянии, однако, подумав, что, может, он даст мне наставление, каким
образом продолжить мне оставшуюся мою жизнь, поблагодарил её за её обо мне
старание и просил, чтоб она представила меня своему брату.
— Очень хорошо, — ответствовала она, — завтра при окончании дня на
этом же месте увидите вы человека, который проводит вас в мой дом; и когда
вы из советов его приобретёте своё благополучие, тогда судьба ваша
переменится и вкоренит в вас благодарность к той, которая была причиною
нашего счастия.
Потом она рассталась с нами.
Оставшись один с моим другом, рассуждал я, что б было это такое, и
наконец подумал, что это какой-нибудь обман; итак, хотел это дело оставить,
но мнения моего друга принудили меня то изведать и посмотреть хвалёного того
мужа; притом же говорил он мне, что есть много таких людей, которые берут
участие в несчастии других и, болезнуя о них от чистого сердца, стараются
отвращать оное двоякими способами и тем заслуживают на сём свете будущее
блаженство; а как этакими людьми Греция славилась издревле, то я больше не
сомневался, чтоб тот, который ищет моего знакомства, не пёкся о моём
благополучии; итак, определил с ним познакомиться.
На другой день, когда уклонялося к западу солнце и ночь уже готовилась
взойти на небеса, тогда, оставив я в доме моём моего друга, пошёл один на
назначенное мне место; на оном дожидался уже меня человек; он спросил меня о
моём имени и, узнав, кто я, просил учтиво за собою следовать. Вскоре дошли
мы до одного великолепного дома, который стоял в предградии. Сии домы
обыкновенно называются в Греции домами увеселения. Как только мы взошли на
крыльцо, то встретила меня та же женщина, которая накануне со мною говорила
и звала к своему брату. Сделав мне небольшое приветствие, привела меня чрез
несколько покоев в большую горницу, которая освещена была лампадами; они
удерживали лучи находящегося в них огня и чрез то производили слабый свет,
при коем образ человеческий не совсем рассмотреть было можно; а для чего так
было сделано, оное ты узнаешь в окончании моей повести. Когда я с нею сел,
то приказала она служителю доложить обо мне своему брату, и так в ожидании
его препровождала со мною время во взаимных приветствиях.
Вскоре потом вошёл к нам и брат её; вид его показался мне важным и
величественным; голова его покрыта была пустынническою шерстяною шапкою,
которая закрывала лоб его по самые брови, а седая и долгая борода закрывала
и другую половину его лица: долгое и беспорядочно сшитое платье представляло
его презрителем пустого украшения тела. Как скоро я его увидел, то тотчас
сделал ему низкий поклон и препоручал себя в его милость при просьбе моей
приятельницы. Препоручение моё принял он весьма благосклонно и представлял
мне свои услуги, которые его добродетель показать мне определила.
Опознаванье наше было скорое, и мы тотчас начали весть разговоры дружеские,
из коих я увидел, что он был человек преразумный и пресведущий; потом,
склоня речь свою ко мне, говорил мне следующее:
— Я стараюся всегда быть уведомлён о тех людях, которые подвержены
ударам превратного счастия и, будучи в горести, не находят ни в чём отрады,
кроме отчаяния, а я в таком случае не могу их оставить без утешения.
Сестра моя уведомила меня о твоём состоянии; ты лишился двух
благодетелей и отца, которых ты всех равно почитал. Что ты печалишься об их
кончине, это похвально, и ты тем показываешь чувствительную к ним
благодарность; но когда сожаление о них производит в тебе отчаяние, это знак
малодушия. Всякое несчастие должны мы сносить великодушно, и человек для
того принимает своё бытие, чтоб испытать ему все коловратности сего света,
ибо всякое в оном несчастие, чем оно свирепее, тем больше служит человеку к
исправлению и, смиряя его, уготовляет ему будущее блаженство. Мы тогда,
когда не бываем довольны, воссылаем на небо жалобу, негодуем на определение
и сетуем о недолгом нашем беспокойстве, проклинаем нашу жизнь и безрассудно
ропщем на создателя, не предвидя или не разумея, что он всё на пользу нашу
строит. Премилосердое и справедливое существо захочет ли для такой бедной
твари, каковы мы, быть когда-нибудь свирепым? Гнев его не может уместиться
во всей вселенной, если мы раздражим его милосердие нашими неистовствами; но
и тогда вседержитель наш отпустит нам грехи наши, а не истребит нас до
конца. Итак, приписуя наши несчастия, в которые мы впадем сами собою,
божьему произволению, или думаем, что оно нас наказывает, погрешаем против
него и в заблуждении нашем не видим своего малоумия. Мы всегда стремимся к
счастию и просим бога, чтобы он сделал нас его участниками в нашей жизни; но
если спросить хотя одного, что есть счастие и в чём он его заключает и чего
просит, то тогда и откроется, что он и сам не знает, чего желает. На сём
свете нет ничего для нас полезного, кроме добродетели и премудрости, но
врождённое стремление имеем мы к снисканию благополучия с начала нашей жизни
и всякую минуту ищем оного; только оно покажется нам в будущей жизни, а не
здесь, да и тому, кто оного достоин, явится. Начало нашего бытия стрем
...Закладка в соц.сетях
