Жанр: Драма
Пересмешник, или славенские сказки
... и надобности быть в
Хотыне, уведомить Олана.
Сей случай совершенно доказывает произволение богов, милующих Олана и
ниспосылающих ему за претерпение всякое удовольствие, какое только смертный
во время жизни его вкусить может. Кого ж Кидал и Алим увидели? Плакету и
Асклиаду.
— Милосердые боги! — возопили они все вообще и бросились совокупно все
друг ко другу в объятия, будучи уже Плакета и Асклиада обо всём происшедшем
в Хотыне известными. И хотя в таком только случае гордость девице в
рассуждении Кидала приличествовала, но крайняя к нему благодарность
преодолела в ней установленные на таковые случаи обхождением обряды.
По миновении первых сих восхищений и по уведомлении друг друга, сколько
краткость времени дозволила, спешили они к Олану, яко к общему их отцу,
который до сего времени ни о сыне, ни о дочери известен не был. Представ
пред него, стали они все на колени, чем нечаянно привели в незапное смущение
чувствительного государя, сидящего вместе с самозванцем Датиноем.
— В докончание высоких милостей, ниспосылаемых тебе ныне от всещедрых
богов, — говорил так Алим, стоящий на коленях, — ниспосылают тебе во мне
сына, а в ней, — указывая на Плакету, — дочь. Сия есть моя супруга, --
говоря об Асклиаде. — А Кидал желает быть усыновлён совокуплением с ним
дочери твоей Плакеты.
Олан, подняв к небу взор и длани, возносил в жертву милостивым богам
молитвы и фимиам горящего сердца его благодарностию.
Мнимый Датиной стоял неподвижен; злобный образ его покрылся синеватою
бледностию, кровожаждущие глаза, устремяся на Асклиаду, остенели, зверская
страсть его подвигла ядовитое сердце, заражённая желчь в нём охладела, и
паки устремил желание к достижению или погублению невинной жертвы.
Олан принял их всех в свои объятия, что должно было учинить и брату его
Датиною, к которому как скоро, следуя за другими, подошла Асклиада, то,
вскричав от ужаса неизъяснённым голосом, лишилась всех чувств и упала
мёртвою в руки предстоящих.
Таковое приключение произвело во всех предстоящих неизречённое смятение;
все видели её лишённою чувств, но причины тому никто, кроме Аскалона, не
понимал. Старались подать ей помощь, но ничто не успевало; однако кабалист
взялся привести её в чувство, что по миновании некоторого времени и
исполнил. И так сие первое открытие родства присутствием злобного Аскалона и
под образом добродетельного и убиенного в темнице Датиноя попрепятствовало
было ко излиянию всех чувств сердец соединённых.
По получении Асклиадою чувств Алим, желая быть о таком удивительном
приключении известен, спросил о том у оной, на что ответствовала Асклиада
следующее:
— Возлюбленный мой супруг, известно тебе, коликое гонение претерпела я
от моего рока, сколько бед и напастей приключила мне, соперничествуя,
волшебница, сколько чувствовала и преодолела я гонений и неблаговоления
раздражённых богов: раз была убиенна, о котором ты известен, а другой — о
котором ты ещё и сведения не имеешь. Я сердечно желаю, чтоб мнением моим
ошиблась и чтобы узревшие глаза мои меня обманули, но сердце и живейшее
чувствие оного представили мне вместо дяди твоего Датиноя — изверга
Аскалона. Ехидный его образ сколь, впрочем, ни изменился, но черты лица его,
изображающие ядовитость сердца его и злые намерения, достоверно его
обнаружили, и всей той радости, какую я чувствовать должна при свидании с
тобою, меня лишили и вместо восхищения, довлеющего в сем случае, исполнили
меня ужаса и отчаяния.
Выслушав сие, Алим почувствовал в себе то ж самое движение сердца
своего, какое ощущала и его супруга; но не имев к тому ни малейшего
предусмотрения, долженствовал остаться в неведении и, не видав и не зная от
рождения своего дядя Датиноя, предприял от знающих уведомиться, что и учинил
без дальнего труда: ибо первосвященник, кабалист и все бояре на вопрос его
уведомили, что они великое различие полагают между Датиноем и видимою ими
особою. А сего-то ради и предприял Алим от самой той особы изустно и
достоверно уведомиться обо всём том, что благоденствию княжеского дома
наносило препону и замешательство. Но милующие уже их боги предупредили
Алимово намерение.
Того же дня, по зашествии солнечном, присланный от самозванца Датиноя
просил Алима навестить его в его обитании, представляя необходимую в том
надобность.
Алим, нимало не медля, спешил просьбу его и своё желание исполнить. И
как только вступил он в его покои, то и увидел, что радость, торжество и
благоденствие, которыми преисполнен был в то время весь город Хотынь, места
сего не касались и чувствия восхищения обитанию сему коснуться не смели, а
вместо того водворены были ужас, отчаяние и стенание сердечное. Стены внутри
покоев закрыты были чёрными завесами, и никакого украшения во оных не
находилось; в переднем углу стояла софа, покрытая белым покрывалом, пред нею
стол с чёрною паволокою, на котором стоял домашний кумир Чернобогов, пред
которым лежал череп головы человеческой и несколько мучительных адских
орудий, и горела истомленно одна только свеча.
Датиной, или лучше Аскалон, при входе Алима сидел на софе, облокотясь
рукою на стол, и был в неизречённом ужасе; лицо его покрыто было бледностию,
и члены все трепетали, так что истукан Чернобогов находился от того в
движении. Осиплым, страшным и прерывающимся голосом просил Аскалон Алима
сесть подле себя на софу, что Алим тотчас и учинил, смотря со удивлением на
всё ему представившееся. Трепещущий от ужаса Аскалон начал говорить таким
образом:
— Ты видишь пред собою беззаконника, пришедшего в раскаяние при
последнем конце своей жизни. Я не Датиной, которого образ представляю, но
есмь его убийца, известный тебе Аскалон.
При сём слове Алим ужаснулся; но в трепет приведён был большим и
страшнейшим сего приключением. В то ж время восколебался весь покой, софа и
стол потряслись, и произнёс страшный голос, подобен грому или рёву
огнедышущих гор, сии слова протяжённо:
— ВРЕ-МЯ, АС-КА-ЛОН!
И доколе Алим находился у Аскалона, то чрез каждую минуту делалось такое
потрясение здания и произнесение страшного такового приговора. В ужасном
трепете, раскаивающийся, но поздно, Аскалон продолжал дрожащим и охриплым
голосом:
— Жизнь мою препроводил я, не повинуяся никакому закону, не признавал
всемогущего Существа и подвергал всё случаю, не имел ближнего и желал
всякому зла, был много раз убийцею неповинных, в том числе дважды и твоей
супруги, пожелал убить отца моего и дал дияволу кровью моею рукописание и
клятву злодействовать всему роду человеческому, не храня и самых священных
обрядов и не щадя своих родственников. Пребывание моё на сём свете по
произволению диавола уже окончивается, и сей страшный глас, слышанный тобою,
зовёт меня из света во ад на определённые мне жесточайшие мучения.
При сём слове залился он слезами и продолжал:
— Не смею призывать в помощь прогневанного мною всевышнего Существа и
просить отпущения грехов моих, потому что пред престолом его предстоят с
жалобою все мною неповинно убиённые; не смею просить прощения и у тех, кому
я приключил все на свете злости; по делам моим оставлен я от всех и предаюсь
теперь в руки дияволов.
— ВРЕ-МЯ, АС-КА-ЛОН! — паки при восколебании всего здания страшным и
ужас самым ироям наводящим голосом произнесены были сии слова.
Аскалон столь был объят смертельным ужасом, что не токмо все члены его,
но и софа, на которой он сидел, в беспрестанном находилась движении. Злость
из сердца его исчезла, а робость его и отчаяние изъявляли слёзы,
беспрестанно лиющиеся из глаз его, наподобие жены, неизречённую ощущающей
горесть. Он лобызал руки Алимовы и просил, забыв все злости, причинённые им
ему и супруге его, подать, ежели есть к тому возможность, какую ни есть
помощь против действия диявольского и непреоборимой его силы.
Сердцам, исполненным добродетели, сродно великодушие. Алим, отпустив ему
все причинённые дому его злодеяния, советовал принести чистосердечное
покаяние всемогущему Существу и единое то призывать себе в помощь; но
робость, сродная подлым душам, произвела в Аскалоне и в том уже отчаяние.
Чего ради Алим пожелал пригласить к нему Кидала и кабалиста, но послать за
ними не отыскал он ни единого служителя, которые от ужаса, происходимого в
покоях Аскалоновых произношением демонского голоса, все сокрылись; почему и
принужден был Алим с отчаянным и в трепете находящимся Аскалоном
препроводить всю ночь безо сна, чувствуя и сам некоторое содрогание от
неприязненной силы, которая во всё мрачное время разными действиями и под
разными видами оказывала своё неистовство и власть над добычею, адом
приобретаемою.
Поутру, когда известился двор и весь город о превращении Аскалоновом и
народная молва рассеяла повсюду все учинённые им злодеяния, то не отыскался
ни единый человек, который бы возымел сожаление о наступающей ему злейшей
демонской участи. Но Олан, Алим и Кидал, пренебрегши презрительные дела, им
произведённые, предприяли учинить ему помощь; но как произвести в действие,
того не понимали. В чём и осталась одна только надежда на кабалиста. По
предложении которому получен был следующий ответ: что главные правила
таинственной его науки состоят в том, дабы делать доброе и искоренять злое;
следовательно, наступающей участи ко истреблению злобного Аскалона
остановлять не должно, ибо потерянием сего изверга спасены будут многие,
невинно от него пострадать могущие. Но Алим и Кидал просили кабалиста, чтобы
оный из единственного только сожаления к неизъяснённо страждущему человеку
оказал своё благодеяние с тем, однако ж, чтобы оставшийся на свете Аскалон
не мог вредить смертным и чтобы все способы к тому отняты у него были, и
чтобы сие произведено было текущим днём, для того что в следующую ночь
истяжут душу его дияволы.
Кабалист объяснил им, что действие то стоить будет ему толикого труда,
какого он в жизни своей ещё не предпринимал и ни для кого б того сделать не
похотел; однако для избавления народного и настоящего торжества в угодность
своего государя учинит он иройский подвиг: отвлечением изверга на некоторое
время от определённой ему адской муки, избавив, однако ж, род человеческий
от яда, носимого оным извергом на сердце его, языке и в глазах, и что к сему
трудному и важному действию приступит он в следующую ночь, учиня к тому
приуготовление во весь текущий день.
По наступлении ночи Алим и Кидал прибыли к Аскалону, которого нашли
лежащего уже без чувств, измученного наваждением диявольским, за которыми
прибыл вскоре и кабалист. Оный при первом на него взгляде казался им
выступившим из своего ума; глаза его преисполнены были яростию, а лицо
покрыто образом зверства, дыхание его поминутно остановлялось, грудь
воздымалася, и губы запекались, голова и руки в беспрестанном были трясении,
от чего лёгкое на нём платье непрестанно трепетало, как будто раздуваемо
будучи ветром. Положил он на стол некакий черный камень, по одну сторону его
скипетр древнего мастерства и фигуры, сделанный из пепловидного и
непрозрачного камня, а по другую поставил хрустальный сосуд, исполненный
красною жидкою матернею; а в заглавии поставил птицу ворона,
представляющегося живым, но сделанного, впрочем, из металла. Потом охриплым
и прерывающимся голосом сказал Алиму и Кидалу:
— Станьте к стене и во всё время страшного сего действия будьте
безмолвны и неподвижны, бодрствуйте и не страшитесь ужасного видения!
Наконец, очертив то место, на котором он стоял, мелом, сделал три круга
из оного и, положив на пол большое зеркало, стал на оное, поднял взор и руки
кверху и закричал столь громким и столь страшным голосом, что два молодые
ироя, не страшась, впрочем, целого ополчения неприятельского, пришли от того
в превеликое движение; лица их побледнели и сердца затрепетали, и даже до
того содрогнулись, что вселилось желание в них выйти из сего очарованного
покоя; но, пришед в себя и исполнясь бодрости, остались тут во всё сие
страшное и уму человеческому непостижимое волшебное действие.
Потом во громогласном сём произношении кабалиста начали слышимы быть
следующие заклинания:
— Глас освящённого восторга, бурные вихри, проникнув хляби земные,
внушите изобретателю таинственной и величественной науки Зороастру [26] и
последователю его Архимеду, и вы, достопочтенные тени, покоющиеся в полях
Елисейских [27], предстаньте моему предприятию: подвиг достоин вашего
присутствия, и я властию, мне от вас данною, дерзаю вызвать вас из глубины
неизвестной на поверхность земную.
При сём последнем слове охладел в покое воздух, точно как при
чувствительном морозе; поднялися вихри, и шум, от них происходящий, подобен
был многоспёршемуся льду в великом речном устье, которого трение в далёком
расстоянии слышимо. Отверзлись по сторонам кабалиста две пропасти, из
которых в густом дыму выступили две усопшие тени. Пропасти затворились, дым
исчез, и они стали обе по сторонам кабалиста. Роста были они высокого, с
коротенькими вьющимися бородами, в белых долгих одеяниях, опоясаны
фестонами; у одной голова была не покрыта, а другая в белой вострой шапке
наподобие сахарной головы.
Кабалист сделал им самое униженное почтение наклонением головы и
пренесением правой руки к своему сердцу. Впрочем, тени стояли неподвижно,
как сделанные из мрамора, в тусклом только виде.
Ужас и в сём случае не оставил коснуться двум молодым ироям, но ободрить
друг друга и сообщить о том своё мнение завещание кабалиста им не позволяло;
и так стояли они неподвижными и безмолвными, ожидая не окончания ещё, но
страшнейших и ужаснейших бывших до сего действий волшебных и очарованных
предприятий.
По сём, возвышая голос, продолжал кабалист вызывание:
— Проклятый и ненавистный небом и всякою созданною от него тварию,
сильный князь злых духов Гомалис, заклинаю тебя великим Чернобогом, сим
камнем, отделённым от его престола, и всем адом, державным скипетром,
царствующим над всеми прочими таинственными нашими науками и сими
высокопочтенными предстоящими здесь тенями! Сей час предстань моему
произволу и заклинанию для услышания назначения участи добровольно
предавшегося тебе Аскалона!
По окончании сего кабалист утих, положа правую руку на чёрный камень, и,
потупя голову вниз, стоял неподвижен. Стоявшие ирои почувствовали в горнице
ужасный смрад и зловоние, к снесению которого едва терпимости в них
доставало; появился потом чёрный и густой дым, сокрывший от них находящийся
в горнице свет, кабалиста и тени; наконец, слышан был стон многоразличных
свирепых и дико ревущих животных, отчаянные, тяжёлые, в трясение стены
приводящие вздохи, подобные отверстым земным хлябям, изрыгающим из себя
великое изобилие огнепалимой материи, затем плач и вопль невоображаемого
множества народа, и дико ревущие голоса подобны были происходящим от людей
диких, обитающих на краю земном, питающихся сыростию и плотоядством.
Адский их рёв и стонание мучащихся фуриями [28] заглушали слова
кабалиста; однако ирои хотя смутно, но могли оные слышать.
— Сила сего камня, — говорил он Гомалису, стоящему пред столом на
коленах, и положив на голову его руку, — самодержавный скипетр и
присутствующие тени запрещают тебе ныне похитить во ад Аскалона, а
определяют продолжить жизнь его в другом только виде, без всякого уже
нанесения вреда роду человеческому, не воспрещая, впрочем, власти твоей над
оным: ибо предание его тебе есть добровольное, то и ожидай похищения его в
будущее время и исчезни от сего места.
Вдруг слышны были под землёю сильные громовые удары, прерывая один
другого беспрестанно; земля восколебалась, и под зданием, в коем ирои
находились, учинилась беспрестанная зыбь. Горница шаталась, как корабль на
волнующемся море, стены и все укрепления трещали, и казалось, что разрушится
всё здание и превратится в пыль. Рёв, стон и вой неизъяснённо усилились,
смрад и зловоние увеличились, дым и мгла, отняв прежде ещё свет, закрыли
наконец и глаза ироям, которые, преступив уже повеление кабалистово, взялися
за руки и друг друга во время волнения здания поддерживали.
По миновании некоторого времени всё сие страшное привидение исчезло, то
есть сокрылись тени, и адское зловоние и стон пропали. Кидал и Алим увидели
кабалиста, лежащего на полу во окружении, бесчувственного и неподвижного,
однако по довольном времени пришедшего в память.
Он взял скипетр в правую руку и, простерши от себя оную, говорил тако:
— Таинство неисследованное, глубина премудрости, бездна сокровенных
сведений превыше во многом понятия человеческого, приобретённого трудом и
прилежанием, — все совокупно предстаньте мне теперь! Да учиню подвиг,
достойный самодержавной и преестественной науки! Предстань власти и
произволению моему, Аскалон!..
По сём увидели Аскалона, стоящего пред ним на коленах, и кабалист,
положив на голову его скипетр, продолжал:
— Боги, которых ты пред Сатаною отрёкся и предал себя добровольно во
власть диявола данною клятвою и рукописанием, оставили тебя в добычу ада, и
в сию ночь богами проклятое тело твоё и смрадная в нём душа долженствовали
взяты быть демонами, но за добродетель Алима и Кидала остановляют твоё
низвержение на некоторое время, отъемля, однако ж, у тебя половину
человеческого образа и все человеческие чувства и понятия, награждая тебя
половиною образа скотского, а понятием зверским!
Потом, положа скипетр, взял стоящий на столе сосуд, из которого жидкою
материею окропил Аскалона три раза.
Вдруг из унылой подлой души представился молодой и бодрый Полкан, от
головы и по чрево имеющий образ человеческий, а от оного — сложение
конское, облое и стройное. Бодрился и бил копытами в землю, не был обуздан,
порывался во все стороны, как молодой зверь, изъявляя охоту к ристанию по
непроходимым дебрям и пустыням; для чего кабалист приказал приступить к нему
Алиму и Кидалу и воздержать от устремления, доколе он окончает таинственные
сии действия. Потом поставя сосуд, взял паки скипетр и коснулся оным ворона,
который от того прикосновения сделался оживотворённым, распростёр крылья
свои и ожидал повеления от кабалиста, который говорил ему следующее:
— Таинственный вестник, проникнув растворённые хляби земные, достигни
до ада и предстань престолу великого Чернобога, возвести ему здесь бывшее и
внуши заклятие Гомалиса и превращение Аскалоново, учинённое для просящих
особ, исполненных особливыми и высокими качествами добродетели, силою
самодержавной и таинственной науки и властию моею, данною мне от
высокопочтенных её изобретателей к произведению добрых дел.
Ворон, выслушав сие, отправился в путь, а Полкана приказал кабалист
Алиму и Кидалу, выведя за градские стены, пустить в открытом поле.
Таким образом отняты были все способы у неистового Аскалона к
повреждению ближнего, чем Алим и Асклиада сделались вечно успокоенными,
забыв все причинённые им от сего изверга озлобления. А как Алим о последнем
приключении с Асклиадою был ещё не известен, то и пожелал от оной
уведомления.
Супруга его рассказала ему подробно до того времени, как отдано было
тело её искусному египтянину для бальзамирования, и потом продолжала так:
— Сей человек, как я после уже уведомилась, учинив все приуготовления в
присутствии всех до того меня окружающих женщин, приступил ко исполнению; но
вдруг остановился и был в крайней задумчивости, а на вопрос наперсницы моей
ответствовал, во услышание всех предстоящих, что оный по превосходному его
знанию и отменному от прочих искусству находит в теле моём некоторую живость
и кровь не совсем охлаждённою. Все бросились к его ногам и с неизреченным
воплем и слезами просили его употребить превосходное его искусство к
возвращению моей жизни, обещавая ему такое награждение, какое он сам по
произволению его избрать может.
Египтянин, отложа бальзамирование до другого дня, обещал поутру
уведомить их решительно, может ли он возвратить мне жизнь или нет. Во всю
текущую тогда ночь не оставляли согревать моего тела разными
прикладываниями, а в наступающий день отменный сей врач торжественно
объявил, что он действительно уверен стал по разным его примечаниям в
возвращении мне жизни; что действительно известными ему только одному
составами и учинил очевидно.
Окружающие ж меня от всех сие сохраняли в тайне; а как получила я
чувства, то и рассудила тайну их утвердить во всей её силе непременно, дабы
простой народ не мог вывесть из очевидности сей какого-нибудь очарованного
действия и не счёл бы меня каким-нибудь волшебством преисполненную. А более
причинствовал к тому ужас, от изверга Аскалона мне причинённый.
Итак, учинив совершенное воздаяние лекарю и приказав запереть и
запечатать тот покой, в коем будто бы тело моё находилось, до прибытия
твоего предприяла я жить во дворце сокровенно, что и продолжалось до
пришествия в отечество наше сестры твоей Плакеты.
Сия государыня, путешествуя по всему свету с отменным любопытством и
изведыванием о тебе, могла получить совершенное о том сведение от жрецов
наших, по найдению тебя младенцем на берегу, а более по имевшемуся тогда на
тебе талисману, лежащему ныне на престоле Перуновом. Она просила дозволения
видеть тело моё, что от бояр и получила; но вместо неодушевлённого тела
пожелала я видеться с нею сама, а свидевшись, условились ехать вместе для
отыскания тебя. И так и доныне в государстве нашем подданные остаются в том
мнении, что я нахожуся мёртвою и тело моё сохраняется в запечатанном покое;
а известно только ближним, окружающим меня женщинам, что я, путешествуя с
Плакетою, ищу моего супруга в его отечестве, что благоволением всещедрых к
нам богов по желанию нашему и исполнилось.
Первое потом старание было открыть кости невинно убиенного Датиноя,
брата Оланова, которые положили во гроб, поставили в храме Чернобоговом и на
другой день с подобающею княжескою фамилии церемониею вынесли из города для
погребения и учинения тризны, что происходило следующим образом.
При рассветании дня от храма Чернобогова до места, назначенного для
тризны, усыпали дорогу крупным красным песком и молодыми ветвями
можжевелового и елового дерева, побросав местами на оную благоуханные цветы.
Каплицы храма и истукан Чернобогов занавесили чёрным сукном, утвердив по
местам белые перевязи, а с престола Чернобогова от подножия его протянули до
дверей храма чёрное ж сукно, на котором поставлен был Датиноев гроб и стоял
первосвященник.
В шествии на место погребения несён был, во-первых, домашний кумир
Чернобогов двумя жрецами в чёрном одеянии, покрытый чёрным флером,
протянувшимся назад локоть на двадцать; за ним два боярина на чёрной подушке
с белым гасом и кистями несли Датиноев талисман, или досканец, возложенный
на него по рождении. Потом два воина в кольчугах и шлемах вели оседланного
коня под чёрною сетью, влекущеюся за ним локоть на пять; затем следовал
великорослый человек, облачённый в железные латы. По сём два боярина в
ратных одеждах и на такой же подушке несли стальную кольчугу, другие два --
серебряный с финифтью шлем, третьи два — меч и пояс, осыпанный каменьями,
четвёртые — лук и стрелы. За сими один путешествовал с копьём, а за тем на
подушке двое же несли гривну, или цепь; им последовали двадцать четыре
воина, державшие под мысцами копья, обращённые острием в землю; за сими
жрецы, поющие надгробные стихи, в чёрных долгих одеяниях, у которых выше
локтя перевязаны были руки белым долгим флером. Гробу предшествовали два
жреца, имевшие в руках великие с жаром урны, из коих благоухание во все
пределы города разносимо было колеблющимся воздухом от собрания
многочисленного народа.
Гроб везён был под балдахином десятью лошадями, покрытыми чёрными
сетями; на поверхности блестящего златого балдахина утверждён был большой
чёрный парящий орёл в том знаменовании, что птица сия храбрых и
добродетельных ироев неустрашимые души относит в рай. Гроб покрыт был
аксамитным покрывалом, опущенным с одра до земли, на котором изображены были
гиероглифами все те победы, которые Датиной одержал над неприятелями; по
сторонам которого воины несли зажжённые пламенники. За гробом следовал
первосвященник в белом одеянии и в венце, сделанном из ветвей кипарисных; за
ним Олан, Алим и Кидал, а потом бояре два-два и множество народа.
В поле, вокруг ископанной могилы, в дальнем, однако ж, от оной
расстоянии, поставлены были столы, покрытые белыми столетниками, увешанные
из цветов навесками и обремёненные различною пищею, подле которых в разных
местах стояли огромные сосуды, исполненные пива и мёду, а за ними по всей
окружности насыпан был великий бугор, или вал, рыхлой земли.
Пред могилою уготован был жертвенник, по пришествии к которому и по
заклании пяти великорослых и тучных волов внутренность их возложили на
жертвенник и сожгли, а мясо употреблено было за столами в пищу; потом
опустили в землю тело, и как только п
...Закладка в соц.сетях
