Жанр: Детектив
Контакт первой степени тяжести
...ил
скруглить концовку. - Я знаешь, что тебе скажу об этом всем, Борис?
- Ну?
- Ты, Борька, ты - большой талант. И может быть, ты даже просто гений. И ты имеешь
право на причуды. Понял? Вот. Я - нет! Я имею право лишь на пиво. Бутылку выпить на
вокзале. И похмелить тебя. Имею право. А это - то, о чем ты глаголешь тут - это нет! Не для
меня. Не вышел я рылом. Мимо! С этим - мимо, пожалуйста! Мимо!
- Вы подождите здесь. - Калачев указал Лене на диван в коридоре. - А нам с вами -
сюда. - Он распахнул перед Беловым дверь. - Прошу! Ого! - Калачев был, пожалуй,
несколько ошарашен, увидев ожидавшего их в его, калачевском, кабинете Власова. Однако он
быстро пришел в себя. - Владислав Львович, я вижу, тут как тут! Садитесь, Николай
Сергеевич. Вот, снова мы собрались тесным кругом.
- Да! - Власов встал, прошелся по кабинету, остановился перед Беловым: - Что ж вы,
Николай Сергеевич? Обещали быть со мной в контакте? А сами вот - вчера вечером подписку
о невыезде едва-едва с собой в Вологду не увезли, сегодня же еще чудесней - постановление о
вашем задержании оставили мне, а сами - марш-марш - и... - Власов вопросительно
посмотрел на Калачева. - В Александров?
Калачев кивнул.
- Ну, значит, как мы и предполагали... - Тон Власова был таков, что можно было
решить, что идея перехвата Белова в Александрове принадлежала ему, Власову. - Как же нам
понимать ваши действия, Николай Сергеевич?
- Ладно уж! Что ты к нему привязался, ну право! - вступился за Белова Калачев. -
Повинную голову меч не сечет. Ведь Николай Сергеевич решил во всем сознаться!
- Ну-у-у? - удивленно обрадовался Власов. - Да неужели?
- Точно! - кивнул Белов.
- Прекрасно!
Воцарилась пауза.
- Не понял: что мы ждем? - нарушил Власов тишину. - Вы же решили во всем
сознаться, Николай Сергеевич?
- Решил.
- Так действуйте!
- Пожалуйста. Я сознаюсь во всем.
- Во всем ли?
- Да-да! Ну, я сказал же уже вам: во всем.
- А именно? Конкретно? В чем вы сознаетесь?
- Да в чем хотите. Сознаюсь!
- Вы знаете, вы дурака тут с нами не валяйте! - Власов налился краской. - Вы лучше
нам скажите: где Тренихин Борис Федорович 1954 года рождения?
- Где Борис, я сам не знаю, честно говоря. Подозреваю, правда, хоть и стиснув зубы, что
Борька уже на небесах.
- А тело где? Где его останки?
- Вот это не скажу. Сам не знаю.
- Вы же обещали говорить правду?
- Я и говорю вам правду.
- И во всем признаться вы обещали!
- Да я, минуты не прошло, - во всем сознался. Мало вам? Еще могу! Для тех, кто плохо
слышит: со-зна-юсь!
- В чем, в чем вы сознаетесь? Это же самое главное! И именно этого вы и не говорите!
- Послушайте, скажите ради бога - что вы хотите слышать от меня - конкретно?
- Конкретно? Ладно! - Власов вытер лоб. - Я вам тогда напрямую вопрос
поставлю. - Власов повернулся к сейфу, отпер, извлек запечатанный пакет с окровавленной
рубашкой и лист бумаги - заключение экспертизы.
- Как это оказалось в вашей ванной?
- Как? Я положил это туда стирать. Давно бы надо бы, конечно, но как вернулся я в
Москву, так сразу закрутился. Вот руки и не дошли.
- Ага! Так, значит, эта рубашонка ваша?
- Моя.
- Вы помните, куда вы спрятали ее?
- Да я ее не прятал! Лежала в грязном, в ванной, дома.
- Вы именно в ней путешествовали в июле-августе?
- Ну, не только в ней, конечно. Но - с ней. Я же только что сказал.
- А это что? Вот, вот и вот - все эти бурые, огромные пятна?
- Да вы же сами видите, что это засохшая кровь.
- Так вот, любезный Николай Сергеевич, нам повезло. Нам удалось сличить вот эту
кровь с больничным скринингом. На наше счастье, документы сохранились, и экспертизой
теперь стопроцентно установлено, что эта кровь...
- Тренихина Бориса Федоровича, - сообщил Белов. - 1954 года рождения. Если
именно это вы хотели установить с помощью экспертизы, то вы установили совершенно верно.
Моя рубашка залита кровью Бориса.
- Ага! Сознались?
- О господи! Да я уж третий раз вам говорю: я сознаюсь во всем - во всем, что было.
Да! Это кровь Тренихина! Но...
- ...Но рубашки не было на вас, когда Тренихин залил ее кровью, так? - забежал вперед
Власов, предугадывая следующий ход подозреваемого. - У вас ее стащили, залили кровью и
назад подбросили, верно?
- Вовсе нет! Когда Борис залил мою рубашку кровью, я сам, я лично был в этой рубашке
собственной персоной.
Калачев, молча наблюдавший за Беловым в продолжение всей беседы, вдруг прервал
молчание:
- Вы расскажите по порядку. Откуда эта кровь?
- Пожалуйста. Это случилось в деревне Шорохше. Я вам уже рассказывал о некоторых
событиях в ней в письменном виде. Когда Борис подсунул мне те злополучные акварели,
восемь штук. Уговорил меня. Мы с ним пошли на свадьбу.
Свадьба в Шорохше шла с треском, размахом и мощью - как ледоход по Северной
Двине: Морозовы, самое крепкое, зажиточное семейство в Шорохше, женили старшего сына.
На свадьбу пригласили все село от мала до велика, созвали гостей и со всей округи, - верст на
двадцать, наверно, не менее.
Улица, над которой высилась усадьба Морозовых, была уставлена самосвалами, кранами,
тракторами, скреперами, лесовозами - транспортными средствами, на которых съехались
краев именитые гости. Между этими мастодонтистыми грудами самоходного металла
"жигули", "москвичи", а кое-где и "опели" казались хрупкими, нежными игрушками.
Буйство веселья - широкого, почти неуправляемого, захватило всех: уже часа через
полтора Белов прекратил воспринимать отдельных людей; он ощущал себя частичкой роя,
муравейника, огромного тысячеглазого, тысяченогого и тысячерукого существа, имя которому
- деревенская свадьба.
Борис же, начав этот день с восьми акварелей, выплеснутых им в порыве, на едином духу,
видно, не смог подавить в себе этот всплеск созидательных сил: он и на свадьбу взял с собой
папку и угли, пастель, карандаши.
Борька был всюду, одновременно в двух, трех, четырех местах и шести измерениях. И все
рисовал. Рисовал и дарил. Рисовал и дарил.
Белову казалось в тот вечер, что в Борьку вселился вдруг бес - бес графики, демон
мгновенного портрета.
Время от времени Борька отвлекался на пару секунд - чтоб опрокинуть стопку -
маленькую - грамм на сто пятьдесят - двести, и закусить каким-нибудь пустяком: рыжиком,
огрызком огурца, шматом холодца или пирожком, и тут же снова, откинув вилку, Борька
хватался за карандаш. Странно, что, выпивая, но фактически не закусывая, Борька совсем не
пьянел, а только как-то еще в большей степени ожесточался графикой.
Этот безумный порыв не мог довести до добра.
Уже часам к девяти, когда гигантское существо по имени "свадьба" было налито
спиртным до ушей и бровей и вот-вот должно было частично упасть под столы и забыться под
ними на время, а частично заплясать, загулять, запеть и выкатиться - покатиться к вечерней
реке - пешком, босиком, на руках, на закорках, на тракторе - Борис совершил
непростительную ошибку: нарисовал жениха и невесту.
Алкоголь, видно, достал его все же - в прекрасном рисунке, прекрасном технически,
была допущена грубейшая ошибка, свойственная всем молодым и зеленым: смешение жанров.
А именно - невеста была выполнена как легкий, узнаваемый прекрасный этюд, под
которым так и хотелось начертать пушкинское "Я помню чудное мгновенье", в то время как
жених, изображенный Борькой на том же листе, практически рядом, "исключительно ради
экономии хорошей финской бумаги", - как Борька потом объяснил, - жених был изображен в
стиле "дружеский шарж". Шарж тоже удался Борису блестяще; он был гениален.
На юбилее бы, положим - выставленный отдельно и особо, этот дружеский шарж,
безусловно, вызвал бы и восхищенье, и восторг и добрый теплый смех.
Но здесь, на свадьбе! Да в деревне!
Нет! Два этих рисунка рядом, на одном листе... Это было убийственное сочетание!
- Стоп! Их надо разрезать! - крикнул Борька. Едва выпустив лист из рук, он
моментально понял всю нелепость, оскорбительность сочетания сделанных им только что
этюдов.
Но опоздал.
Листок поплыл по рукам гостей и, естественно, со скоростью корабля на подводных
крыльях доплыл до стола жениха и невесты.
Жених подошел к Борису.
Свадьба стихла, как умерла.
- Так, - сказал жених Борису. - Ведь это ты нарисовал?
Жених слегка качался, стоя с рисунком в руках.
- Ведь я, - ответил Борька, понимая ужас ситуации и, что самое главное, ощущая
полное отсутствие возможности что-либо объяснить.
Да что там!
Даже извиниться, сказать что бы то ни было, было уже невозможно.
Рисунок убивал на месте и наповал - и Борька, и Белов это осознали в тот же миг -
профессионалы.
- Так, - сказал жених, слегка покачиваясь. - Вот это Катя, да? Жена моя?
- Да, - только и ответил Борька.
- А это - я? Виктор Морозов?
- Точно.
Жених, не спеша и плавно, как будто в полусне, занес кулак - за километр, за плечо, за
спину - как былинный богатырь в сталинском кино.
Борька ни на миллиметр не уклонился от удара.
Белов, глядящий лишь на жениха и находящийся сам в каком-то дико-пьяном оцепенении,
тоже застыл как пень; все было как-то неимоверно плавно, чарующе, как во сне.
Внезапно обрушилась тишина; вся свадьба, как загипнотизированная, замерла в
блаженном ожидании.
Кто же мог подумать, что Борис не уклонится!
Морозов Виктор бил с размаху, по-деревенски неумело, но вкладывая мощь; Борис с его
опытом детдомовских драк мог бы успеть сходить в туалет, помыть ноги, постирать носки,
раздеться, разобрать постель, лечь спать и выспаться, пока Виктор Морозов приближал к нему
свой кулак.
Но Борька, чувствуя себя безмерно виноватым, не счел нужным даже шевельнуться,
безропотно подставив лицо под ужасающей силы удар.
Удар, слава Богу, пришелся все ж таки мимо: жених, видно, опомнившись, в самый
последний момент принял слегка на себя: летящий кулак просвистел перед самым лицом у
Бориса, задев лишь кончик носа - но хлестко, однако - с отчетливо слышным щелчком.
Слава богу, что так: ударил бы жених по замаху, да всласть - убил бы.
Шесть человек, опомнившись, разом повисли на Викторе.
Борис, весь бледный словно смерть, вполоборота повернул лицо к Белову:
- Ах, Колька! Как я виноват...
И кровь хлынула у него из носа в три ручья.
Белов обнял его с каким-то странным, невыразимо щемящим чувством. Обнял за голову,
прижал ее к груди. Не выдержал вдруг и - заплакал.
Груди мгновенно стало горячо - кровь у Бориса все текла, обильно, безудержно.
- О Господи! - Власов подпер голову, закрывая одновременно лицо ладонями. - До
чего же это трогательно!
Калачев сидел молча и спокойно смотрел на Белова взглядом если и не сочувствующим,
то, несомненно, понимающим.
- Что будем делать-то? - нарушил молчание Власов.
- Я думаю, в Вологду надо слетать, - ответил Калачев. - В эту самую Шорохшу.
Свидетелей найти. А что ж еще делать? Дело серьезное. Звоните в кассы - я готов сию минуту
вылететь.
- Не надо, Иван Петрович. Брось! Я сам слетаю. Ты Николай Сергеича поймал-повязал
- честь и слава тебе. Иди и спи-отдыхай после трудов праведных!
- Да ладно, что там! Я не устал.
- Ну, очень хочется - лети! Мне ж проще. Командировок с детства не люблю.
- Я полечу. - Калачев помолчал. - Но я хочу вот что еще сказать... Там, в коридоре,
девушка сидит. Я им, двоим... - он кивнул на Белова и по направлению к коридору, где
ожидала Лена. - Я обещал им... Они обвенчались, успели, понимаешь, сегодня. Двухместные
камеры у нас есть - причем пустующие. Ты уж, пожалуйста, войди в положение.
Власов, подумав, постучал карандашом по пепельнице.
- Ладно! - он легонько хлопнул ладонью по столу. - Раз обещал, так обещал.
Обещанное надо выполнять. Так сам и делай, да. И под свою ответственность. Конечно.
Организуй медовый месяц. Я не против. Я против быть и не могу: я ничего не знаю - я в
Вологду тогда и полетел. Вот так. На том договорились. Справедливо?
- Да.
- Тогда до завтра, господа! - Власов поспешно встал и вышел.
Дверь кабинета Калачева открылась, и бывшая Лена Синицына, а ныне Белова быстро
вскочила навстречу. Однако вместо Коли из кабинета Калачева вышел низенький плотненький
человечек, седоватый, с пространной лысинкой и темными, выпученными оливковыми
хитрыми глазами.
Где- то она его уже видела! Где?!
- Здравствуйте! - сказал человечек, внимательно, хищно, оценивающе и бесцеремонно
оглядев ее с ног до головы.
- Здравствуйте...
- Давайте познакомимся. Я - Власов Владислав Львович, старший следователь по особо
важным делам прокуратуры Российской Федерации.
- Очень приятно.
- Я вот как раз и веду дело... вашего... так сказать...
- Мужа.
- Ага. - Власов подумал и цыкнул зубом, еще раз оглядев Лену, заметил: - А я ведь
узнал вас...
- И я вас узнала теперь! Вы были на вернисаже у Коли - верно ведь?
- Да, - согласился Владислав Львович. - Но и не только! Я был еще и в мастерской
Тренихина. Знаете, ну это... - Власов неопределенно помахал в воздухе рукой перед своим
носом, будто отгоняя комара. - Голубое небо, на нем облака. Беленькое платьице такое на вас
- ситцевое, дешевенькое. С пятнами. То есть, пардон, с синенькими
цветочками-василечками...
- А, ну конечно - Абрамцево! - догадалась Лена. Теплые, светлые воспоминания
разом нахлынули на нее. Лицо ее расцвело, глаза засветились отражением того счастливого,
давно отлетевшего майского дня.
- Поэтому я знаю, кто вы!
- Кто? - удивилась Лена.
Власов лишь хмыкнул в ответ и, холодно кивнув ей, скрылся за поворотом коридора.
- Ну вот, - сказал Белов. - Оставили нас наконец одних. - Он огляделся. - Здесь не
сказать, чтобы уютно.
- Ну, видишь ли, - с чего-то надо начинать новую жизнь. Какое ни есть, а это - начало.
- Тебе здесь нравится?
- Не нравится, что мы здесь только до утра.
- А то бы?
- А то бы - занавеску на глазок, цветастенькие шторки - на решетку, на эти нары
покрывальчики, паласик маленький от двери до окна, чехольчик аккуратный на парашу... -
она была искренна в своих мечтах,
Белов закрыл лицо руками.
- Коля! Коля!...Ты что?!
- Я? Ничего!
- Я вижу, ты не рад, что мы поженились?
- Я рад. - Белов ей подмигнул и грустно улыбнулся: - Я страшно рад. Беспокоит
другое - как это все произошло.
Черный цвет неба в окне начал светлеть, проявляя толстые прутья железной решетки.
В предрассветных сумерках маленький юркий ЯК-42 бодро выставился на взлетную
полосу, на исходную, замер там на секунду.
В клубящемся холодном тумане осеннего утра по краям летного поля едва проступали
нежно-лиловые макушки елей и пастельно-мягкие желтые прически печальных, вечно
тоскующих о чем-то берез.
Экипаж запросил взлет.
Разбуженные внезапным запросом, диспетчеры засуетились, пяля испуганные глаза в
мониторы:
- Чего?! Кто?! Где?
- Опять столкнулись, что ли?!?
- Типун тебе на язык, дурак чертов!
- Он все время пугает, зараза!
Раздался опять зуммер вызова.
- Вологодский борт просит взлета.
- Дай, если просит. Не жаль.
- Взлет разрешаю!
По причине раннего часа пассажиры в салоне дремали. Диктор в диспетчерской взял в
руки микрофон.
- Закончилась посадка на рейс 642-СУ авиакомпании "Спейс Интернэйшнл Вологда
Эйрлайнс", выполняющий беспосадочный перелет по маршруту Москва-Вологда, -
громогласно объявило радио в здании аэропорта, разбудив добрую половину пассажиров,
прикорнувших в зале ожидания на своих цветастых огромных мешках и пирамидах картонных
коробок.
ЯК- 42 плавно тронулся и, разгоняясь, побежал по полосе. В момент его отрыва от земли
громкоговорящие динамики в салоне внезапно дружно щелкнули, громко, как выстрелили, и
тут же взорвались неизбежной, как сама смерть, "фирменной" песней:
Где же ты, где,
Ненаглядная,где?
В Вологде, в Вологде,
В Волог- де-де!
В до- о-оме,
Где резной палисад!
Самолет закинул нос и взмыл в небо, мгновенно тая среди уже почти погасших утренних
звезд.
- Ты думаешь, что весь этот кошмар рассосется сам собой? - Лена прижалась к Белову.
- Не так, чтоб сам. Я все-таки верю в перелом в их сознании. Вот этот Калачев, из МУРа,
по-моему, стал понимать, врубаться в ситуацию. А может, стал мне верить. Весь ужас в том,
что я ничегошеньки им объяснить-то не могу! У них совсем другой строй мыслей - они
прагматики, до мозга костей! А здесь все зиждется на нюансах. Они ж привыкли к шаблонам,
жизнь их обучила стальной, прямолинейной логике - как в преферансе: снес короля? Сиди без
двух! О-о, многого они совсем понять не могут! А я не в силах объяснить. Как объяснить
слепому, какого цвета на закате облака? Чем пахнет роза? Как рассказать о розе эскимосу:
приятно пахнет, приятнее, чем рыбий жир? Безнадега это. Поэтому и безысходка. - Белов
помолчал. - Но Калачев, мне кажется, если и не со мной, то уж точно не с Власовым.
- На это ты надеешься?
- Нет, я надеюсь на поездку в Вологду. Пусть этот Власов съездит, убедится. Хоть будет
первый факт на языке, понятном им, привычном. Факт четкий, непреложный. Он
удостоверится, что я не вру. Серьезная улика отпадает. Настанет сдвиг, ну, пусть не перелом -
затишье, остановка, плотина встанет перед этим потоком чудовищного какого-то бреда. И тогда
все станет выглядеть иначе. Наступит смысловой переворот - вот ведь самое главное что - а?
Я надеюсь только на это!
- Какой ты умный! А сидишь в тюрьме. Обидно, правда? Аж плакать, Коля, хочется!
ЯК- 42 внезапно клюнул носом и перешел в пике.
В салоне кто-то вскрикнул: сдавленно, истошно, коротко.
И тут же тишина. Безмолвие кошмара ожидания - мертвящего.
Лишь тихий шелест двигателей за окном.
Пике сменилось на отвесное падение.
Двигатели, взвыв, со всей силой погнали самолет к земле.
Салон молчал.
Глаза людей расширились от ужаса.
Ви- и-и-ижу...
Вижу алые гроздья рябин...
Ви- и-и-ижу...
Вижу дом ее номер один... -
оглушающе врубились динамики салона.
И тут же всех вдавило в кресла - перегрузка.
Взвыв, самолет перед самой землею выровнялся - с немыслимым напряжением:
потрескивание прошло волной по корпусу, по полу, потолку.
От перегрузки щеки словно прилепились к зубам и скулам. Глаза начали уходить внутрь,
тонуть в глазницах.
Мгновение... Еще...
Все! Сила давящая, вминающая в кресло, вдруг исчезла.
Невесомость!
Ах, не ремни бы - все поплыли бы по салону бесплотными духами, повисли бы в объеме
- как рыбки в аквариуме.
Что б не случилось, Я к милой приду, В Вологду, Вологду, В Вологду-гду!
Самолет вдруг дробно и мелко затрясся с сухим стуком - как телега на булыжной
мостовой.
Истошно завизжали тормоза, визг сменился дьявольским скрипом и скрежетом.
Всех бросило с такой звериной силой вперед, что на мгновение показалось, что в
подголовник кресла впереди сидящего - еще момент - и от души вопьешься носом и зубами.
Са- а-а-ам я-а-а... За ответом приду!
Ранним утром, едва рассвело, Лена покинула здание МУРа.
На пустынной Петровке возле дома тридцать восемь ее ждали отец и мать.
- Ага! - сказал отец.
- Это ты вместо "доброго утра"?
- Дрянь, просто дрянь! - сказала мать. - Мы за ночь совсем с ума сошли.
- Так надо было спать.
- Ты будешь еще нас учить!
- Она еще нас учить будет!
- Мы оборвали телефоны половины Москвы!
- Кому мы только не звонили!
- Ночуешь где-то в новом месте - так надо ж позвонить, предупредить!
- Мы же волнуемся за тебя, Лена!
- Да как вообще ты в МУР попала?
- Знакомый здесь работает. Ну, пригласил.
- Я просто голову сломала: что случилось?
- Да ничего. Я просто вышла замуж. Родители, опешив, отшатнулись на полшага.
- А... за кого...
- За Николая, за кого же?
- А... паспорт покажи.
- Там нету ничего. Мы только обвенчались.
- В церкви?
- Ну не в бане же!
- Ах, вот как!
- "Вышла замуж..."
- Как наша Мурка, летом. Теперь корми ее котят.
- Не издевайся! Это правда, мама!
- А где он? Мы звонили Николаю: никто не подходил.
- Он здесь. Он в камере остался.
- Что значит - "в камере"?
- Его в убийстве друга обвиняют.
- А-а, вот почему он решил жениться! - осененно хлопнул себя по лбу отец. - А я-то
было удивился!
- А что здесь удивляться? - сказала горько мать. - Я это сразу все, еще в апреле,
поняла!
- Что ты могла понять еще в апреле? - удивился папа.
- Что ты болван, - сказала мать. - Что ты - мерзавка. Что я от вас умру без покаянья.
Автобус, идущий раз в сутки от вологодского автовокзала до села Шорохши, он мог,
конечно, вместить и более пятидесяти шести положенных ему по техдокументации пассажиров:
ну, семьдесят, ну, сто, ну, даже сто пятнадцать.
Но не сто семьдесят же!
Да и каких пассажиров!
С коробками, ведрами, детьми, бензопилой, матрасом, горячими чебуреками, зеркалом,
щенком, аккордеоном, тачкой, плугом, бочкой, коляской и мотоциклетным прицепом,
холодильником, бороной, погружным насосом, покрышками для трактора, одиннадцатью
рулонами обоев и тремя рулонами стекловаты, живыми поросятами, кладбищенской оградой,
синим унитазом, мешком битой птицы, рейсмусовым станком, шестью упаковками
двухлитровых бутылок "Пепси", большим "капуцином" с китайской поддельной кожей,
ящиком газовых баллонов, насадками для буров, пустой посудой в шести авоськах,
электродами для электросварки, труборезом, четырьмя тортами "Птичье молоко", подпятником
для бетономешалки, ананасом, переходниками, обсадной колонной, телевизором "Sony" в
комплекте с наружной антенной, флягой с модификатором ржавчины, велосипедом, свадебным
платьем и обычными навозными вилами - не очень чистыми...
Власов понял сразу, что если он не применит в ближайшие десять секунд все навыки
рукопашного боя, приобретенные им в спортзале в течение последних двух десятков лет в
процессе изнурительных еженедельных тренировок - то все, то он пропал: из Вологды сегодня
он не уедет.
Оттолкнувшись спиной от толпы, давившейся плотной кучей на посадку в соседний
автобус на Момжу, Власов ввернулся буравом в кучу, стремящуюся в ПАЗ, отбывающий через
три минуты в Шорохшу.
Ступни плотно стоят на грунте - полной плоскостью - толчковой может стать любая
нога - хоть правая, хоть левая. Глаза фиксируют взгляд противника. Взгляд рассредоточенный
- сквозь соперника, вдаль. Взгляд отупить, обессмыслить - разумный взгляд выдает
намерения. Руки вне связи друг с другом: правая и левая - каждая сама по себе. Потянул руку?
Тут верхний блок. Ага! Ты так? Уход под локоть, плавно выныриваем. Голова уперлась в
чей-то мешок. Толкают в лицо пятерней, пахнущей солеными огурцами. Захват за кисть и тут
же - вокруг оси ее - возврат предплечья. Болевой в стойке. Не идет болевой в стойке! Кисть
оказалась сильней болевого. Тогда назад - обман, - ага, уперся - ну, попался! Так! Тут же, с
поворотом, снова вперед и вверх. Обманный взмах левой рукой: думаешь, в морду дам тебе?
Нет, я правой рукой - да за галстук тебя! Хреново дышать стало, скажи? Не можешь сказать,
захрипел? Это правильно! Теперь между рыжим в сапогах и мешком с поросятами, прижавшись
боком к сенокосилке. Есть! Проход вперед с подныривающим полупируэтом. Нечаянно будто
выбить ей сумку из рук! Как только нагнется за ней - коленом в лицо - такой удар очумляет
наклонившихся женщин - и тут же прыгать через ее спину. Перекатом! Отлично! Блеск!
Заодно левой в глаз старику... Не лезь вперед батьки, дедушка... Вот же засранец! Встречный
удар! Не уклоняться - все равно некуда! Наоборот - вперед лицом, на" встречу летящему
кулаку и чуть-чуть в сторону - в последнюю долю секунды! Ага! Есть! Удар,
предназначавшийся тебе, достался этой квашне с грудничком: заквакал за спиной - ну, ясно!
Лихо! Присесть! Присесть! Подставить свой лоб под кулак - об кость - скользнуло - жаль!
Он размозжил себе всего один сустав указательного. Пригнись, пригнись: вот дура - каблуком
бьет, в глаз шпилькой норовит. Используй это: она на одном каблуке - хромая, считай.
Подбить, подножку-под ту ногу, что пока обутая, на шпильке, она длиннее, эта нога, она
опорная - мадам не устоит... Упала. Хорошо! Быстро наступи ей на лицо, пока ее затылок
прижат к земле - лицо хороший упор для толчковой ноги, только если затылок вжат в землю
- устойчиво голова лежит! Нет-нет, тебе уже не встать - тебя теперь затопчут земляки.
Согнись, на корточки почти. Годится! Распрямиться пружиной - уже на полшага ближе к
дверям автобуса! Прыгать, прыгать на носках - ему будет тогда не ясно, какая нога при ударе
окажется толчковой. Взмах правой. Нет, это снова обман... Удар-то на самом деле коленом в
пах! Согнуться бы тебе, конечно - жаль, что сдавили тебя - не согнешься. На еще! И тебе
немножко... Чуть-чуть. Что встала - загораживать?! А если ущипнуть за жопу? Не нравится?
Ну не визжи. Отваливай направо. А этому целить в центр. В самое хрюкало. Есть!...Ах, ты
буркалы выдавливать?! А за губу тебя если, за верхнюю? Знаю, что очень больно! Уздечку
порвать. Будешь помнить. Назад, быстро! Откинуться на застрявшего, на упавшего - встать!
Справа, слева сейчас поднапрут - тут же в клинч. Середина заскользит, как между стенок, а
мы тут в двери, в самый центр! Только бы правильно упреждение рассчитать. Три - нет-нет -
два с половиной корпуса... Пусть сама толпа несет. На полсекунды можно ноги подогнуть, так
сжали, что зависнешь, отдохнешь... Все, хватит! Грунт, упор. Всей плоскостью обеих ступней.
На старт, толчок! Время как будто остановилось. Вон он, впереди - моргает... Глаз
полузакрыт. Старуха поднесла уголок платка к разбитой губе, да так и замерла, застыла...
Памятник - и только! Вот и она - брешь! Раскрылся на миллисекунду тончайший лаз - вот,
прямо - между телогрейкой и ватником. Ну-ка: теперь - с силой туда! Не думать о теле. Ты
- штопор! Ты - сталь! Ты пройдешь легко: как холодное шило в кусок раскаленного
маргарина. То есть наоборот. Играть всеми мышцами. Расслабиться. Обманку... Затяжку на
колготки ей - а ну-ка! - ага - "ах!" - все, наклонилась, сука, к чулкам, деблокировала
директрису, открыла направление. С визгом! Еще! А ну! Ну, еще чуть-чуть!
Ему почти удалось раскаленным шнуром пробуравить толпу с налета, но тут он, налетев
на массивного пассажира, везущего дверной проем и два оконных блока, затормозил на
полсекунды, скинул тем
...Закладка в соц.сетях
