Жанр: Детектив
Контакт первой степени тяжести
... хватает жестче и несет быстрее.
Да, так и есть!
Мелькнула и скрылась голова, как поплавок.
Метрах в двух - вторая. Тоже скрылась.
Не раздумывая, Белов кинулся наперерез, прикидывая снос, скорость, расстояние. Плыть
он не мог уже. Он мог только идти, идти по дну, борясь с течением.
Он вошел в реку и пошел - пошел к расчетной точке встречи с тонущими - торопясь,
падая.
Он шел наперерез, борясь с безудержным потоком, шел до тех пор, пока воды безумного
Хамбола не скрыли с головой, оторвали от дна и понесли как перышко, кружа в подводных
струях.
- Союз художников? - спросил Калачев, набрав номер по справочнику. - Это говорят
с вами из уголовного розыска. Старший инспектор по особо важным делам Калачев. Могу я с
кем-нибудь поговорить по телефону, буквально пять секунд, с кем либо из тех, кто неплохо
знает Николая Сергеевича Белова... Хорошо. Я подожду.
Их, видно, здорово проволокло по дну, так как голова Белова показалась первый раз над
водой уже в Лимбеке.
Высунув лицо, он жадно хватал воздух, а его тем временем уже несло мимо косы, мимо
стрелки.
Наконец его ноги надежно зацепились за камни дна, и сразу же вокруг него вскипел
водяной бурун: он начал тормозиться ногами о дно, останавливаться. Бурун стал еще больше -
он встал, остановился в потоке. Начал выходить: по грудь, по пояс. Откидываясь назад, едва не
падая на спину, обеими руками он тянул за собой два безвольных бессильных тела. Он вытащил
их на косу и сам упал рядом. Потом, превознемогая тяжесть и бессилие, Белов поднялся. Боже
мой!
На берегу лежали Калачев и Власов.
Белов почувствовал: сознанье уплывает...
Последнее, что он увидел: Калачев зашевелился, подтянул руки-ноги, встал было на
колени, но устоять не смог, сел и, словно мусульманин на молитве, ткнулся в гальку лбом.
Власов задвигался тоже, вздохнул, и его тут же бурно начало рвать прозрачной водой.
Теперь Белов мог позволить себе снова упасть, отползти, положить лицо всей щекой на
гальку. Все! Отмотался.
- Один вопрос: Белов по почерку - правша. - Калачев прижал трубку к уху. - А как
по жизни? Тоже? Ну, спасибо.
Сердце Белова стучало так, что стало страшно: разорвется.
Оно стучало так с минуту.
- Ты... кто? - услышал он из-за спины какой-то странный, будто синтезированный
голос.
- Я тот... кого вы ищете, - ответил Белов, не оборачиваясь.
- Ошибка! - хорошо знакомый голос прозвучал как-то чуть-чуть насмешливо. - Все
наоборот, я - тот, кого ты ищешь.
Белов перевернулся на спину. Ни Власова, ни Калачева не было и в помине. Над ним
стоял Борька Тренихин. Живой, здоровый и совершенно сухой.
- А эти где? Ну, двое - Власов, Калачев?
- Да это ж я и был. - Тренихин усмехнулся. - Ты ж знаешь, я же страсть люблю - с
эффектом. Ну-к, оглянись!
Белов оглянулся. Там, за его спиной, горел костер. Дожаривались шашлыки на мангале.
Около костра лежали бревна - для сидения. Он вдруг заметил, что и сам он, сам, -
непостижимым образом одет в сухой, теплый комбинезон... И на ногах? И на ногах - унтайки.
- А хочешь, настоящее чудо покажу? - Борис оскалился и постучал себя по зубам: -
Тридцать два. Родные. Сами взяли - и выросли! А?! Так-то вот!
Он жестом пригласил к костру.
- Так... Ох, извини, забыл... Что будем пить? - и, насладившись замешательством
Белова, щелкнул пальцами.
В тот же миг возле костра явилась выпивка - без меры и без счета, как говорят - "в
ассортименте"...
- Сам выбирай себе.
- Ты - старик Хоттабыч?
- Да. Есть немного.
- Ну, давай!
Тренихин снова щелкнул пальцами - в руках обоих возникли кружки, армейский
стандарт - триста пятьдесят грамм.
- Люблю эту посуду, - сказал Борис. - Но, впрочем, тебе, может быть, лучше хрусталь
или чего там еще?
- Нет, - Белов качнул кружкой в руке. - Давай вспомним молодость.
- Ты наливай себе что хочешь, не стесняйся: у меня-то ведь уже налито. - Тренихин
качнул кружкой, показывая. - Налил? Ну - за встречу! Будем!
Они чокнулись и выпили.
- Так ты толком-то скажи - что все это означает?
- А ничего нового для тебя, Коляныч, это не означает. Как сцепщик все рассказывал, все
так и есть в точности... Попроще если - иноземная, высокоразвитая цивилизация. Чудес-то не
бывает - техника, наука... Вот и весь сказ до копейки.
- А где ж тарелки-то?
- Ой, извини! - В руках Белова из ничего возникла в тот же миг тарелка. - Я думал, ты
шашлык с шампура жрать будешь.
- Нет-нет... - Белов отложил тарелку. - Я про летающие тарелки говорю.
- О господи! Каких тебе летающих еще? Я, я и есть оно - тарелка, если хочешь. А всей
этой конкретики, иллюстраций к фантастическим романам, ее же в природе нет - как таковой.
- То есть?
- Говорю конкретно. В данном случае все от тебя зависит, от тебя самого. Что ты
стремишься видеть - то ты и увидишь. Увидишь причем именно так, как самому себе ты
этопредставляешь. Вот ты хотел меня найти - и ты нашел. А если б искал, допустим, ну,
зеленых человечков, то нашел бы именно их. Вот, пожалуйста...
Борис распался на глазах, превратившись в шесть зеленых четырехглазых человечков с
рожками, сидящих на бревне. Причем каждый из них держал в руках свою стандартную
армейскую кружку.
- Тут от тебя, от твоей фантазии зависит, что увидишь, - пояснил Борька, сливаясь из
зеленых человечков вновь в себя. - Ну? Давай: между первой и второй промежуток
небольшой!
Выпили.
- Я, честно говоря, думал, что представительство иной цивилизации ну, как-то
выглядит...
- Да? Вот это интересно. И как же оно выглядит?
- Ну, так... Архитектура...
- Вон. Посмотри туда. Годится?
Белов посмотрел туда, куда указывал Борис.
На плато, среди карликовых березок, возвышались циклопические постройки, странных
причудливых форм, скрученные, фосфоресцирующие, издающие невнятные, но тревожащие
душу звуки.
- Похоже, правда?
- Похоже на хорошие, дорогие декорации к фантастическому фильму.
- Нравится?
- Ну, как сказать... Неплохо.
- А мне не нравится, - сказал Борис, и постройки растаяли в воздухе. - Голливудщина
дерьмовая. Дешевка. Еще по коньячку?
- Давай. - Белов протянул было руку к бутылке, но в тот же момент заметил, что
кружка его налита.
- Не утруждай себя, Белов!...Поехали! Ух! Ну, теперь закусывай давай!
- Ага! - Белов навалился на шашлык. - А почему вдруг это здесь все? А?
- Да очень просто. Место здесь глухое, местных нет, лишние не ходят... И вместе с тем
оно довольно просто достижимо. Это место. Достижимо для желающих.
- И это что - единственно подходящая точка на земле?
- Ну что ты! Нет, конечно. Просто такие точки создаются всегда в подобных местах - а
на Земле их больше сотни - таких же точек, как вот эта. Точки перехода.
- Что значит "точка перехода"?
- Здесь ты в контакте с ними. С нами. С иноземной цивилизацией. Которая старше
земной почти на тридцать миллионов лет. И мало того - здесь точка перехода, здесь ты
можешь уйти к ним - если хочешь и если ты билет имеешь, как бы. Пригласительный билет.
- Кто ж получает такой пригласительный билет?
- Да кто захочет. Любой. Вот взять тебя - ты сюда стремился. Пришел. Прошел, можно
сказать, все испытания, почти. Сам прошел. Вот, получай. - Борис достал из кармана
небольшой абсолютно чистый кусочек картона, размером с визитную карточку. - Вот твой
билет. Раз - и квас.
Белов взял карточку и покрутил ее в руках.
- И что теперь? Не понимаю.
- Теперь ты можешь перейти в иное состояние. Как я. Они дают тебе гражданство. Вид
на жительство - ну, если хочешь.
- А что взамен?
- Да ничего. - Борис пожал плечами. - Что им с нас взять-то, кроме чести?
- Но это как бы смерть?
- Смерть? - Борька удивился. - Я похож на мертвого?
- Нет, не похож.
- Тогда закусывай давай.
- Я правильно понимаю, что можно быть и там и тут - и с ними, и тут - человеком?
- Да. Конечно. Но вряд ли ты останешься, - в Москве там, то да се. Пойми, старик,
возможности другие, другие интересы, все другое. Вот ты представь: ты был муравьем, а стал
человеком. Ты превратишься снова в муравья, хотя и можешь - запросто - допустим?
Полезешь назад - в свой родной и любимый муравейник?
- Нет, конечно...А ты? А ты сам - вот сейчас? Сидишь со мной, беседуешь. Это же и
значит, что ты назад, в муравейник, полез - разве не так?
- А я сейчас - не я. Я - это лишь визуальное выражение контакта. В удобоваримой для
тебя форме. Тренихина же нет как такового, уже месяц с лишним. Тренихин есть, конечно, но
он теперь как бы везде - с одной стороны и нигде конкретно - с другой.
- Тебя разлили? - улыбнулся Белов. - Как бы по стаканам?
- Мне очень это сложно тебе объяснить. У вас, людей, нет аналогичных понятий... Нет,
стоп! Вот знаешь, все же - похожее понятие у вас есть - Бог? Вот это наиболее близкая
аналогия. Бог есть? Есть! А где он? Везде. Нигде. Но есть - совершенно точно. Есть Бог на
свете! Давай еще по чуть-чуть. За полное взаимопонимание!
Они выпили.
- А на что ж это похоже на самом деле?
- Закусывай! На что похоже? Не объяснишь. Ты сможешь все. Ты - Бог. И ты -
практически, считай, бессмертен, старик. Я, например, сначала, дня четыре, все смотрел
историю. Все ж сохраняется - ты знаешь? Можно увидеть, как строили пирамиды, как Цезаря
пришили, как Сталина замочили - а его ведь замочили - на самом-то деле!
- Да есть такое мнение. Знаю.
- "Мнение", - фыркнул Тренихин. - Да ведь я же его и замочил. Еще в начале
сентября, старик.
- Как так - в начале сентября?
- Ну, так, для удовольствия. Не нарушая хода истории, конечно. Посмотрел я историю
нашу - двадцатый век, до конца, как в кино, только все в натуре. Очень уж гад он большой
был, Иосиф Виссарионыч. Такая падла. Хуже твоего Власова. Ну, руки и зачесались у меня. Ты
не волнуйся. Что ты побледнел? Ты тоже сможешь, когда станешь.
- Чего я смогу?
- Ну, Сталина замочить, например - если, конечно, захочешь. Да и вообще... То да се...
Ужасно интересно! И... смешно. Смешно, старик, смешно. Потом я много летал: на Марс, к
Плутону, в центр Галактики. И здесь, конечно, на Земле... Почти целый день летал над
Амазонкой. Знаешь, старик, оказывается, на Земле живет довольно много зверей, еще не
известных людям. Поразительно. И большие есть, крупные... А на дне океана, старик... Ты
закусывай!
- Но...
- И не смотри на меня так. Я - это только оболочка. Как, впрочем, и ты сам. Ты сам
ведь тоже - тлен... И лишь душа твоя - вот это-то и есть ты сам. Практически бессмертный.
- Ну, хорошо. А как ты выглядишь-то без "грима", что ли?
- Никак. Вот так, точнее.
Тренихин растворился в воздухе, превратившись в пляшущие над бревном иглы света.
- Вот, полюбуйся: это я без "грима", без наворотов, без всех лишних прибамбасов. Как
говорят французы, полный натюрэль.
- Похоже на полярное сияние.
- Ну, - оживился Борька, проявляясь снова на бревне. - Полярное сияние - так это
мы и есть, чудак-человек!
- Не понимаю! Объясни мне все же: если вы - вокруг, то почему же на Земле творится
непрерывный кошмар?
- Еще спроси: "чего ж тогда инфляция?" Старик, тут ничего нет странного и нет
никакого парадокса: это просто жизнь. В твоем вот, в личном теле бактерии воюют: друг с
другом, с лейкоцитами. Микрофлора против микрофауны. А мозг, твой собственный мозг, уже
сорок два года молча царит над этим всем - над войнами. Над мирами миров. Миров, в
которых свои трагедии, радости, традиции, законы. Причем царит твой мозг, заметь себе -
практически ни во что не вмешивается. Так, иногда - попьешь лекарство... Хлоп аспиринчика
с похмелья. Антибиотик - скажи? А там же от него - как чума легочная в средневековой
Европе, эпидемия, мор: народы, расы вымирают. И вновь потом рождаются, само собой. Всех
не убьешь поголовно! Вот и цивилизации точно так же - как отдельная особь, как отдельно
взятый человек, как инфузории - рождаются, взрослеют, размножаются, стареют и умирают.
- Так ты скажи мне толком-то, - Белов крутил в руках билет. - Что мне это
приглашение дает?
- Что? Ну, если предельно просто - это приглашение стать Богом. И кстати, если
хочется, то вмешиваться здесь - в историю, в политику - пожалуйста. Когда узнаешь, правда,
больше - тебе это почти расхочется. Но это к слову. Не иметь забот, ограничений. Делать
только то, что хочешь. К чему душа лежит. Твой новый статус - от тебя - лишь по
способностям, зато тебе - все, что ты хочешь, - по потребностям. Такой вот внезапный
коммунизм, что ли?
- Какой же смысл в этом приглашении для них?
- А как же? Они в себя как бы кровь вливают. Молодую, свежую. Но лишь здоровую,
конечно. Ты сдал все экзамены - почти! Сам сдал, без подсказок. Опять же - почти. И
можешь, в общем, влиться. Стать Богом. И жить себе, поживать. Десятки тысяч лет жить,
мимоходом замечу...
- Но все-таки не вечно?
- Нет, мой друг! И Боги, знаешь, умирают.
- Да. Об этом я и сам догадывался.
- Прекрасно! Ты пей давай - что ты держишь ее на весу? Тебе, я понимаю, нечего
терять здесь, в человеческой шкуре. Они, кстати, то есть мы, мы берем ведь только одиноких.
Чтобы родных не огорчать. Обидно ж, если папа или мама исчезает. Тебя в Москве ничего не
держит, по сути. Ничего и ничто! Взамен же этого "ничто" ты получаешь все. Почти, опять же,
все.
- И любовь?!
- Конечно! Разумеется, старик.
- И полную свободу - быть кем хочешь?
- И даже чем ты хочешь. Хочешь, можешь стать камнем, ложкой, горой, ручейком,
островом...
- Но - в том числе - и просто человеком?
- Да! Вот, например, как я сейчас - я ж говорил уже.
- И говорил еще - что едва ли я этого захочу.
- И это говорил. Все верно. Да ты уже был ведь человеком сорок два года, старик, -
сколько же можно: одно и то же почти изо дня в день!
- Ты очень часто стал повторять "почти". Почти я сдал экзамен, почти без подсказки,
почти все получишь. Почти, почти, почти...
- Да, друг Коляныч. Почти - это важно, старик. Важно потому, что ничего абсолютного
в мире не бывает.
- Почти? - спросил Белов улыбаясь.
- Я гляжу, что ты, Коляныч, уже все почти понял и уже почти согласился.
- Да... Это правда: терять-то нечего. А пожить несколько тысяч лет, побывать,
посмотреть, понять. Занятно, что говорить! Одна только загвоздка у меня, да и то небольшая.
Мне ведь нужно два билета, Борис. Я же теперь женат.
Борис расхохотался.
- Старик, послушай, ты - один. Ты здесь. И только ты. Лишь ты в контакте. Один. Здесь
нет никого, кроме нас.
- Ты можешь Ленку высвистать сюда?
- Могу, но это... Тут запрет, старик. Тут - глухо.
- Но мы ж друзья. А ты - Бог, как-никак?
- Я - Бог. Все верно...Но это не проходит. Ты должен сам, понятно, сам сюда явиться.
Как я сюда пришел, как ты... Ведь ты же сам пришел, да?
- Но ты ж мне помогал? Ну, молния там, падение со скалы...
- Да. Но тоже почти! В падении со скалы - тут тебе натурально повезло. А с молнией
- согласен, я козла прижег по маковке - это моих рук дело. Да и наручники ты без меня бы
тоже - хер порвал бы. Но дело-то не в этом! Одно дело - помочь. Тому - кто очень хочет! И
изо всех сил старается - ты это тоже себе заметь! И совершенно другое дело - притащить по
блату. Как говорят в Одессе - две большие разницы. На Бога надейся, а сам не плошай. Бог за
тебя стирать, ботинки чистить, в муфельной печи керамику обжигать не будет. Потому что не
Боги горшки обжигают.
- Тогда вернемся на исходные.
- С удовольствием! Билет имеешь ты. И только ты. Ты можешь его взять, а можешь и
отказаться. Однако ты учти и то, что отказываешься ты только раз. И навсегда. Потом,
отказавшись, если вдруг передумаешь, то уже все, уже не переиграешь - второго приглашения
не будет.
- А если я вернусь в Москву, и снова - с ней - сюда?
- Смешной ты человек! Ты думаешь, они к себе любого берут? Кровь свежая нужна, это
верно. Но не любая группа. А только А1, старик, ты ж понимаешь...
- А вдруг у Ленки именно А1 и есть?
- Тогда, наверно, я сказал бы тебе нечто иное, не находишь? Таланты им нужны, старик,
таланты.
- А у меня какой талант? - Белов почти что испугался.
- Скажу! Но ты не обижайся. В тебе талант порядочности. Верность, знаешь, есть такое
понятие? Обязательность? В тебе этого добра почти на сто процентов. А это редкость страшная
- во всей известной части нашей Вселенной. Скажу по секрету, не только в России бардак, а и
во всей Галактике - тоже. Обещают, не делают. Накалывают, напаривают, обувают - это
повсеместно. Порядочность, Коляныч, очень ценится. Именно потому, что ее мало.
- Ты что-то крутишь, Борька. Я вижу, ты врешь ведь, скотина. Что-то недоговариваешь,
хитришь, крутишь мне мозги!
- Ничуть. Я прямо говорю: у вас двоих нет шансов. И если ты уйдешь, то ты уйдешь.
- Ой, врешь ты, Борька! Брешешь: я же по глазам вижу. Шанс есть всегда - не ты ли в
бытность любил повторять: "шанс есть всегда", "шанс есть у всех"?! Не может быть, не верю,
чтоб шанса не было! Один шанс есть? Из тысячи? Из миллионов миллиардов?
- Еще раз повторяю я тебе: если ты уйдешь - получишь скромный дар - за
беспокойство, ну, вот как сцепщик. И все. Назад дороги нет.
- Да почему назад? Ведь это не назад дорога, а вперед! Я говорю: да, я согласен. Но я в
Москву сгоняю - за женой... Что здесь такого?
- Ох, Коляныч, ты все-таки - как и все люди - питекантроп тот еще! По слогам,
специально для слабоумных и неинформированных: мы все живем отдельно - каждый живет
сам. Может быть, ты сроду не обращал на это внимание, но это именно так, ты поверь мне уж
на слово. Рожденье взять - каждый рождается в одиночку, смерть - тоже каждый лично
подыхает - ни за Родину, ни за Сталина - а только за себя за самого. И больше ни за кого.
Перед Богом - аналогично - ответственность сугубо персональная. Что я тебе элементарные
вещи объясняю? Известно уже тысячелетия. Любому же козлу ясно.
- Я все-таки попробую.
- Ты можешь даже не пытаться. Это неудача. И не простая там осечка. Это смерть.
- А что мне иначе, скажи - тюрьма? За то, что я тебя "убил"? Да уж, конечно, лучше
подохнуть, чем такая перспектива замечательная реализуется!
- Решайся, Коляныч, решайся, - сухо произнес Тренихин.
- Решился! - Белов бросил картонку в костер. - Нужно два билета.
Билет мгновенно вспыхнул ярчайшей вспышкой, брызнув во все стороны голубыми
нежными искорками, и исчез, как растаял, не оставив в воздухе ни малейших следов.
Тренихин долго молчал, глядя в огонь.
Наконец он, старательно отводя глаза в сторону, тихо спросил:
- Что хочешь получить в дар? Навек и на прощанье? Проси и - сбудется!
- Чтобы менты от меня отстали. Мне кажется, это справедливо.
Тренихин чуть заметно улыбнулся, потеплел лицом.
- Да, справедливо. - Зажав пальцем одну ноздрю, он высморкался в костер и закончил
мысль: - Справедливо, но неисполнимо.
- Как так - неисполнимо? Во дела! Старик, ты что: мы так не договаривались!
- В лоб, прямо - ну, напрямую - неисполнимо. Тут карма... Ты не поймешь. Это
трудно, долго тебе объяснять...
- А не хера мне объяснять! Ивану Грозному объяснять будешь: карма-хуярма! - Белов
почувствовал, что он не на шутку рассвирепел. - Звездопроушина космическая. Дурака-то
валять! Совсем, смотрю, ты с этими, высокоразвитыми, гнойником стал - ну, не подъедешь!
Делай давай! Ломаться мне будешь тут!
- Мы сделаем... сделаем тебе то, что ты просишь, но похитрей, иначе, не "буквально",
что ли... Тот, кто давил на следователей сверху - тот забудет, выпадет из мозга это у него.
Смотри в огонь, поймешь...
Белов посмотрел в огонь костра и увидел вдруг поле - бетонное серое поле...
По бетонному серому полю пробежал, коснувшись колесами полосы, большой самолет с
надписью "Россия" на борту. Затормозив, самолет сошел с полосы и, прокатившись по
рулежкам, выполз на площадку, прямо к ковровой дорожке, постеленной на бетон.
Почетный караул вытянулся по стойке "смирно".
Подали трап.
Дирижер духового военного оркестра воздел руки, готовясь урезать гимн...
И тишина. И пауза.
Ни малейших движений.
Старший из группы встречающих, видный мужчина лет пятидесяти, наклонился к уху
стоящего рядом с ним - то ли начальника охраны, то ли переводчика... Что-то прошептал...
Тот, согласно кивнув, достал из кармана складную трубку радиотелефона, выдвинул антенну...
- Хай! Ну что там, Дед ваш - опять нажрался, как свинья?
Выслушав ответ, переводчик наклонился к старшему:
- Какая-то проблема с головой... С мозгами... Память... Временное помутнение...
Астенический синдром - во!
Старший молча махнул: пусть, дескать, проваливает...
- Хай! - снова сказал переводчик в трубку. - Вам открывают эшелон. Счастливого
пути!
От самолета откатили трап. Через минуту самолет взлетел.
- Ну вот. Основное давление сняли. Портреты внуков из головы теперь вон. Что
называется, "заспал", харя пьяная, - сказал Борис Белову. - А остальное - тебя поищут, но
схватить не схватят. В тюрьму ты уже никогда не попадешь. Не суждено.
- Точно?
- Точнее не бывает. Точно! Ведь матрица судьбы твоей кончается на... - Тренихин
осекся и вздрогнул, услышав нечто неслышимое для Белова. - Все! Больше - ни слова! Так...
Ладно. Что же, Коляныч? Расстаемся!...Вот и прощай!
- А почему "прощай"? Да еще так печально, слушай... Я сейчас расплачусь.
- Не плачь, не надо. Ты сам ведь так решил. - Борька пожал плечами. - Конечно,
грустно, что и говорить. Я мог бы, я могу сказать и "до свиданья", но что это меняет? Два слова
ничего не меняют, - он улыбнулся. - Почти ничего. Ты прости уж, Коляныч, если что не так
вышло...
- Я все равно тебе не верю, гнида хитрая, - сказал Белов. - Шанс есть всегда. Шанс
есть у всех. Даже в русской рулетке есть шанс. Мир так устроен!
- Никто не знает, как устроен мир!
Эта последняя фраза еще стояла в ушах Белова, когда он понял вдруг, что снова стоит на
полустанке, на разъезде "1952 км", - в дурацком кашемировом пальто, весь мокрый вдрызг,
без денег, без надежд, без перспектив...
Калачев постучал в дверь с надписью "Судмедэкспертиза".
- Позвольте?
- Здравствуйте. Мы выполнили вашу просьбу. Человеческая рука по линии запястья
отрывается усилием пять-шесть тонн. Максимум.
- То есть если я попытался бы с руки сорвать наручник, - уточнил Калачев, - который
разрывается усилием десять тире четырнадцать тонн...
- Вы оторвете себе кисть руки наручником - и только, - закончил эксперт.
Думать было нечего, надо было продолжать жить.
Не ново, впрочем, не свежо - ведь именно этим он и занимался последние десятилетия.
Белов зашел в осевшее на один бок, перекосившееся здание полустанка.
Сто лет назад крашенные стены - в застывших потеках краски. Сто лет назад краски
было, видать, выше крыши.
Скамейки. Две. Облупленные, выщербленные.
Бачок с водой и кружка на цепи.
Закрытое окошко кассы. Решетка на окошке. Занавеска за стеклом.
Вот, рядом с кассой - расписание. "В Москву" и "Из Москвы". Написанное от руки,
дешевой шариковой ручкой... Она, эта ручка, то писала, а то и нет...
Стоять перед окошком или сидеть на лавочке можно было сколько угодно: но ничего не
высидишь...
Белов постучался в дверь с надписью "Служебный вход".
- Да-да!
Он приоткрыл дверь. Две женщины средних лет сидели возле пульта связи и пили чай.
- Что вы хотите? - спросила женщина, не поднимая глаз от чая.
- Хочу уехать в Москву.
- Идите в зал, к окошку. Билеты за час до поезда... - она подняла взгляд на Белова и
даже вскрикнула - от ужаса...
- Что?! Что такое?! - еще больше испугался сам Белов.
Метнулся к зеркалу: фу-у-у, слава тебе, господи: клыки не выросли...
- В каком вы виде?! Боже мой!
- Ну... Провалился в болото...
- В таком виде вас в поезд могут и не пустить!
- Да у меня и денег нет - к тому же, - почти что с похвальбой в голосе сообщил Белов.
- Ох, удивил чем! У нас их тоже нет.
- Зато у вас есть телефон... Вы разрешите - может быть, мне вышлют.
- Что, обокрали вас, что ль?
- Не то слово... - уклонился Белов от прямого ответа.
- Сними пальто-то... К печке сядь вон, погрейся!
- Хотите чая?
- С удовольствием!
- Да как ты вешаешь пальто-то? Да за неделю так не высохнет. Сначала наизнанку.
Перевесь сюда, там же от окна тянет... Вот, хорошо. И карманы выверни.
Как только Белов начал выворачивать первый карман, из него выпала стодолларовая
купюра...
Белов поднял ее - она была практически сухая...
- Что сей сон означает?
- Ого! А говорил, что нет денег!
- Здесь есть где поменяться?
- А как же, конечно - рядом. Видели паровоз?
- Это который в землю-то врос?
- Ну! Это и есть обменный пункт.
Мертвый паровоз был действительно переоборудован в обменный пункт: на тендере
мелом был начертан курс покупки, курс продажи.
Не успел Белов залезть в кабину машиниста, как дверца топки распахнулась.
Белов сунул туда, в топку, свои сто долларов.
Топка захлопнулась.
Не прошло и тридцати секунд, как распахнулось поддувало и из него высыпалась куча
рублей.
Засовывая пачку российских купюр в карман брюк, Белов вдруг почувствовал, что там, в
кармане, опять лежит какая-то бумажка...
Он вытащил ее - сто долларов!
Снова засунул руку в карман. Опять сто.
В другой карман. И там сто.
Еще раз! Сто.
А в этом? Сто.
А ну- ка, снова? Сто!
Все были новенькие, сухие, с различными номерами. Да сразу было видно, без телескопа,
даже без детектора, что доллары самые настоящие.
Белов подумал и зло цыкнул зубом.
"Таким вот даром наградить того, кто себя считает художником... - мелькнула у него в
мозгу невеселая мысль. - Подсунуть бесконечное благосостояние художнику - такое только
этот козел мог придумать. Вот сука же, иезуит поганый! Плесень! Поддел, нечего сказать,
поддел! Из-за угла! По сучьи так, исподволь... Мерзавец".
- Постой же гад, дай срок - достану я тебя еще, Борис Тренихин! - сказал он вслух,
слезая с паровоза назад, на грешную землю. - Ну, падаль, погоди!
Перед Иваном Петровичем Калачевым лежал лист бумаги, на котором были написаны
только два пункта:
1. Наручники
2. Молния
Правее обоих пунктов стояла объединяющая их фигурная скобка и вынесен общий
вердикт: "Не может быть, потому что не может быть никогда".
Калачев думал и курил, думал и ку
...Закладка в соц.сетях
