Жанр: Детектив
Убийство Патрика Мэлони
...! — проговорил я. — Слушай!
— Итак, — говорил мужской голос. — Начнем с самого начала. Ты
готова?
— О, Генри, прошу тебя! — Судя по голосу, она вот-вот расплачется.
— Ну же, Сэлли. Возьми себя в руки. — Затем совершенно другим
голосом, тем, который мы уже слышали в гостиной, Генри Снейп сказал: — Одна
трефа.
Я обратил внимание на то, что слово "одна" он произнес как-то странно,
нараспев.
— Туз, дама треф, — устало ответила женщина. — Король, валет пик.
Червей нет. Туз, валет бубновой масти.
— А сколько карт каждой масти? Внимательно следя за моими пальцами.
— Ты. сказал, что мы оставим фокусы с пальцами.
— Что ж, если ты вполне уверена, что знаешь их...
— Да, я их знаю.
Он помолчал, а затем произнес:
— Трефа.
— Король, валет треф, — заговорила женщина. — Туз пик. Дама, валет
червей и туз, дама бубен. Он снова помолчал, потом сказал:
— Одна трефа.
— Туз, король треф...
— Бог ты мой! — вскричал я. — Это ведь закодированное объявление
масти. Они сообщают друг другу, какие у них карты на руках!
— Артур, этого не может быть!
— Точно такие же штуки проделывают фокусники, которые спускаются в
зал, берут у вас какую-нибудь вещь, а на сцене стоит девушка с завязанными
глазами, и по тому, как он строит вопрос, она может определенно назвать
предмет, даже если это железнодорожный билет, и на какой станции он куплен.
— Быть этого не может!
— Ничего невероятного тут нет. Но, чтобы научиться этому, нужно
здорово потрудиться. Послушай-ка их.
— Я пойду с червей, — говорил мужской голос.
— Король, дама, десятка червей. Туз, валет пик. Бубен нет. Дама,
валет треф...
— И обрати внимание, — сказал я, — пальцами он показывает ей,
сколько у него карт такой-то масти.
— Каким образом?
— Этого я не знаю. Ты же слышала, что он говорит об этом.
— Боже мой, Артур! Ты уверен, что они весь вечер именно этим и
занимались?
— Боюсь, что да.
Она быстро подошла к кровати, на которой лежала пачка сигарет. Закурив,
она повернулась ко мне и тоненькой струйкой выпустила дым к потолку. Я
понимал, что что-то нам нужно предпринять, но не совсем был уверен что,
потому что мы никак не могли обвинить их, не раскрыв источника получения
информации. Я ждал решения моей жены.
— Знаешь, Артур, — медленно проговорила она, выпуская облачки дыма.
— Знаешь, а ведь это превосходная идея. Как ты думаешь, мы сможем этому
научиться?
— Что?!
— Ну конечно, сможем. Почему бы и нет?
— Послушай. Ни за что! Погоди минуту, Памела... Но она уже быстро
пересекла комнату, подошла близко ко мне, опустила голову, посмотрела на
меня сверху вниз и при этом улыбнулась хорошо знакомой мне улыбкой,
прятавшейся в уголках рта, которая, быть может, была и не улыбкой вовсе; нос
ее был презрительно вздернут, а большие серые глаза с блестящими черными
точками посередине были испещрены сотнями крошечные красных вен. Когда она
пристально и сурово глядела на меня такими глазами, клянусь, у меня
возникало такое чувство, будто я тону.
— Да, — сказала она. — Почему бы и нет?
— Но, Памела... Боже праведный... Нет... В конце концов...
— Артур, я бы действительно хотела, чтобы ты не спорил со мной все
время. Именно так мы и поступим. А теперь принеси-ка колоду карт, прямо
сейчас и начнем.
Роалд Дал. Фантазер
Перевод И. А. Богданова
В кн.: Роальд Даль. Убийство Патрика Мэлони
Москва: РИЦ "Культ-информ-пресс", СКФ "Человек", 1991
OCR & spellchecked by Alexandr V. Rudenko (середа, 11 липня 2001 р. )
avrud@mail. ru
Мальчик ладонью нащупал на коленке коросту, которая покрыла давнишнюю
ранку. Он нагнулся, чтобы повнимательнее рассмотреть ее. Короста — это
всегда интересно: она обладала какой-то особой притягательностью, и он не
мог удержаться от того, чтобы время or времени не разглядывать ее.
Да, решил он, я отковыряю ее, даже если она еще не созрела, даже если в
середине она крепко держится, даже если будет страшно больно.
Он принялся осторожно подсовывать ноготь под край коросты. Ему это
удалось, и, когда он поддел ее, почти не приложив к тому усилия, она
неожиданно отвалилась, вся твердая коричневая короста просто-напросто
отвалилась, оставив любопытный маленький кружок гладкой красной кожи.
Здорово. Просто здорово. Он потер кружочек и боля при этом не
почувствовал. Потом взял коросту, положил на бедро и щелчком сбил ее, так
что она отлетела в сторону и приземлилась на краю ковра, огромного
красно-черно-желтого ковра, тянувшегося во всю длину холла от лестницы, на
ступеньках которой он сидел, до входной двери. Потрясный ковер. Больше
теннисной площадки. Еще как больше. Он принялся с серьезным видом и с
нескрываемым удовольствием рассматривать его. Раньше он вообще не обращал
на него внимания, а тут вдруг ковер точно заиграл всеми красками, и они
просто ослепили его.
Я-то понимаю, в чем тут дело, сказал он про себя. Красные пятна — это
раскаленные угли. Сделаю-ка я вот что: дойду до двери, не наступая на них.
Если наступлю на красное, то обожгусь. Наверно, весь сгорю. А черные линии
на ковре... Ага, черные линии — это змеи, ядовитые змеи, в основном гадюки
и еще кобры, в середине толстые, как стволы деревьев, и если я наступлю на
одну из них, то она меня укусит и я умру еще до того, как меня позовут к
чаю. А если я пройду по ковру и при этом не обожгусь и меня не укусит змея,
то завтра, в день рождения, мне подарят щенка.
Он поднялся по лестнице, чтобы получше рассмотреть это обширное
красочное поле, где на каждом шагу тебя подстерегает смерть. Смогу ли я
перейти через него? Не мало ли желтого? Идти ведь можно только по желтому.
По силам ли вообще такое кому-нибудь? Решиться на это рискованное
путешествие — непростое дело. Мальчик со светло-золотистой челкой, большими
голубыми глазами и маленьким острым подбородком с тревогой глядел вниз
поверх перил. В некоторых местах желтая полоска была довольно узкой и раз
или два опасно прерывалась, но, похоже, все-таки тянулась до дальнего конца
ковра. Для того, кто только накануне с успехом прошел весь путь по уложенной
кирпичами дорожке от конюшни до летнего домика и при этом ни разу не
наступил на щели между кирпичами, эта новая задача не должна показаться
слишком уж трудной. Вот разве что змеи. При одной только мысли о змеях он от
страха ощутил покалывание в ногах, точно через них пропустили слабый ток.
Он медленно спустился по лестнице и подошел к краю ковра. Вытянув
ножку, обутую в сандалию, он осторожно поставил ее на желтую полоску. Потом
поднял вторую ногу, и места как раз хватило для того, чтобы встать двумя
ногами. Ну вот! Начало сделано! На его круглом лице с блестящими глазами
появилось выражение сосредоточенности, хотя оно, быть может, и было бледнее
обычного; пытаясь удержать равновесие, он расставил руки. Высоко подняв ногу
над черным пятном, он сделал еще один шаг, тщательно стараясь попасть носком
на узкую желтую полоску. Сделав второй шаг, он остановился, чтобы
передохнуть, и застыл на месте. Узкая желтая полоска уходила вперед, не
прерываясь, по меньшей мере ярдов на пять, и он осмотрительно двинулся по
ней, ступая шаг за шагом, словно шел по канату. Там, где она наконец
свернула в сторону, он вынужден был сделать еще один большой шаг, переступив
на сей раз через устрашающего вида сочетание черного и красного. На
середине пути он зашатался. Пытаясь удержать равновесие, он дико замахал
руками, точно мельница, и снова ему удалось успешно преодолеть отрезок пути
и передохнуть. Он уже совсем выбился из сил, оттого что ему все время
приходилось быть в напряжении и передвигаться на носках с расставленными
руками и сжатыми кулаками. Добравшись до большого желтого острова, о а
почувствовал себя в безопасности. На острове было много места, упасть с
него он никак не мог, и мальчик просто стоял, раздумывая, выжидая и мечтая
навсегда остаться на атом большом желтом острове, где можно чувствовать
себя в безопасности. Однако, испугавшись, что он может не получить щенка, он
продолжил путь.
Шаг за шагом он продвигался вперед и, прежде чем ступить куда-либо,
медлил, стремясь точно определить, куда следует поставить ногу. Раз у него
появился выбор--либо налево, либо направо, и он решил пойти налево, потому
что, хотя это было и труднее, в этом направлении было не так много черного.
Черный цвет особенно беспокоил его. Он быстро оглянулся, чтобы узнать, как
далеко ему удалось пройти. Позади почти половина пути. Назад дороги уже
нет. Он находился в середине и возвратиться не мог, как не мог и уйти в
сторону, потому что это было слишком далеко, а когда увидел, сколько впереди
красного и черного, в груди его опять появилось это противное чувство
страха, как это было на прошлую Пасху, в тот день, когда он заблудился,
оказавшись совсем один в самой глухой части леса.
Он сделал еще один шаг, осторожно поставив ногу на единственное
небольшое желтое пятно, до которого смог дотянуться, и на этот раз нога его
оказалась в сантиметре от черного. Она не касалась черного, он это видел,
он отлично видел, как узкая желтая полоска проходила между носком его
сандалии и черным, однако змея зашевелилась, будто почуяв его близость,
подняла голову и уставилась на его ногу блестящими, как бусинки, глазами,
следя за тем, наступит он на нее или нет.
— Я не дотронулся до тебя! Ты не укусишь меня! Я же не дотронулся до
тебя!
Еще одна змея бесшумно проползла возле первой, подняла голову, и теперь
в его сторону были повернуты две головы, две пары глаз пристально следили за
его ногой, уставившись как раз в то место под ремешком сандалии, где видна
была кожа. Мальчик сделал несколько шагов на носках и замер, охваченный
ужасом. Прошло несколько минут, прежде чем он решился снова сдвинуться с
места.
А вот следующий шаг, наверно, будет самым длинным. Впереди была
глубокая извивающаяся черная река, протекавшая через весь ковер, а там, где
он должен был через нее перебираться, находилась ее самая широкая часть.
Поначалу он задумал было перепрыгнуть через нее, но решил, что вряд ли
сумеет точно приземлиться на узкую полоску желтого на другом берегу. Он
глубоко вздохнул, поднял одну ногу и стал вытягивать ее вперед, дюйм за
дюймом, все дальше и дальше, потом стал опускать ее, все ниже и ниже, и
наконец сандалия благополучно коснулась желтого края, а затем и ступила на
него. Он потянулся вперед, перенося тяжесть тела на эту ногу. Потом
попытался переставить и другую ногу. Он вытягивал тело, но ноги были
расставлены слишком далеко, и у него ничего не получалось. Тогда он
попробовал вернуться назад. Но и из этого ничего не вышло. У него получился
шпагат, и он почти не мог сдвинуться с места. Он посмотрел вниз и увидел под
собой глубокую извилистую черную реку. В некоторых местах она начинала
двигаться, раскручиваться, скользить и засветилась каким-то ужасным
маслянистым блеском. Он закачался, дико замахал руками, силясь удержать
равновесие, но, похоже, только испортил дело. Он начал падать. Поначалу он
медленно клонился вправо, потом все быстрее и быстрее. В последнее
мгновение он инстинктивно выставил руку и тут увидел, что этой своей голой
рукой может угодить прямо в середину огромной сверкающей массы черного, и,
когда это случилось, он издал пронзительный крик ужаса.
А где-то далеко от дома, там, где светило солнце, мать искала своего
сына.
Роалд Дал. Скачущий Фоксли
Перевод И. А. Богданова
В кн.: Роальд Даль. Убийство Патрика Мэлони
Москва: РИЦ "Культ-информ-пресс", СКФ "Человек", 1991
OCR & spellchecked by Alexandr V. Rudenko (середа, 11 липня 2001 р. )
avrud@mail. ru
Вот уже тридцать шесть лет, пять раз в неделю, я езжу в Сити поездом,
который отправляется в восемь двенадцать. Он никогда не бывает чересчур
переполнен и к тому же доставляет меня прямо на станцию Кэннон-стрит, а
оттуда всего одиннадцать с половиной минут ходьбы до дверей моей конторы в
Остин-Фрайерз. Мне всегда нравилось ездить ежедневно на работу из пригород;
) в город и обратно: каждая часть этого небольшого путешествия доставляет
мне удовольствие. В нем есть какая-то размеренность, действующая
успокаивающе на человека, любящего постоянство, и в придачу оно служит
своего рода артерией, которая неспешно, но уверенно выносит меня в
водоворот повседневных деловых забот.
Всего лишь девятнадцать-двадцать человек собираются на пашей небольшой
пригородной станции, чтобы сесть на поезд, отправляющийся в восемь
двенадцать. Состав нашей группы редко меняется, и когда на платформе
иногда появляется новое лицо, то это всякий раз вызывает недовольство, как
это бывает, когда в клетку к канарейкам сажают новую птицу.
По утрам, когда я приезжаю на станцию за четыре минуты до отхода
поезда, они обыкновенно уже все там, все эти добропорядочные, солидные,
степенные люди, стоящие на своих обычных местах с неизменными зонтиками, в
шляпах, при галстуках, с одними и теми же выражениями лиц и с газетами под
мышкой, не меняющиеся с годами, как не меняется мебель в моей гостиной. Мне
это правится.
Мне также нравится сидеть в своем углу у окна и читать "Тайме" под
перестук колес. Эта часть путешествия длится тридцать две минуты, и, подобно
хорошему продолжительному массажу, она действует успокоительно на мою душу
и старое больное тело. Поверьте мне, чтобы сохранять спокойствие духа, нет
ничего лучше размеренности и постоянства. В общей сложности я уже почти
десять тысяч раз проделал это утреннее путешествие и с каждым днем
наслаждаюсь им все больше и больше. Я и сам (это отношения к делу не имеет,
но любопытно) стал чем-то вроде часов. Я могу без труда сказать, опаздываем
ли мы на две, три или четыре минуты, и мне не нужно смотреть в окно, чтобы
сказать, на- какой станции мы остановились.
Путь от конца Кэннон-стрит до моей конторы ни долог, ни короток — это
полезная для здоровья небольшая прогулка по улицам, заполненным такими же
путешественниками, направляющимися к месту службы по тому же неизменному
графику, что и я. У меня возникает чувство уверенности от того, что я
двигаюсь среди этих заслуживающих доверия, достойных людей, которые преданы
своей службе и не шатаются по всему белу свету. Их жизни, подобно моей,
превосходно регулирует минутная стрелка точно идущих часов, и очень часто
наши пути ежедневно пересекаются на улице в одно и то же время па одном и
том же месте.
К примеру, когда я сворачиваю на Сент-Свизинз-лейн, я неизменно
сталкиваюсь с благонравной дамой средних лет в серебряном пенсне и с черным
портфелем в руке. По мне, это образцовый бухгалтер пли, быть может,
служащая какой-нибудь текстильной фабрики. Когда я по сигналу светофора
перехожу через Треднидл-стрит,. в девяти случаях из десяти я прохожу мимо
джентльмена, у которого каждый день в петлице какой-нибудь новый садовый
цветок. На нем черные брюки и серые гетры, и это определенно человек
пунктуальный и педантичный, скорее всего — банковский работник или,
возможно, адвокат, как и я. Торопливо проходя мимо друг друга, мы несколько
раз за последние двадцать пять лет обменивались мимолетными взглядами в
знак взаимной симпатии и расположения.
Мне знакомы по меньшей мере полдюжины лиц, с которыми я встречаюсь в
ходе этой небольшой прогулки. И должен сказать, все это добрые лица, лица,
которые мне нравятся, все это симпатичные мне люди — надежные,
трудолюбивые, занятые, и глаза их не горят и не бегают беспокойно, как у
всех этих так называемых умников, которые хотят перевернуть мир с помощью
своих лейбористских правительств, государственного здравоохранения и
всякого такого прочего.
Итак, как видите, я в полном смысле этого слова являюсь довольным
путешественником. Однако не правильнее ли будет сказать, что я был
довольным путешественником? В то время, когда я писал этот небольшой
автобиографический очерк, который вы только что прочитали, — у меня было
намерение распространить его среди сотрудников нашей конторы в качестве
наставления и примера — я совершенно правдиво описывал свои чувства. Но
это было целую неделю назад, а за это время произошло нечто необыкновенное.
По правде говоря, все началось во вторник на прошлой неделе, в то самое
утро, когда я направлялся в столицу с черновым наброском своего очерка в
кармане, и все сошлось столь неожиданным образом, что мне не остается
ничего другого, как предположить, что тут не обошлось без Провидения.
Господь Бог, видимо, прочитал мое небольшое сочинение и сказал про себя:
"Что-то этот Перкинс становится чересчур уж самодовольным. Пора бы мне
проучить его". Я искренне верю, что так оно и было.
Как я уже сказал, это произошло во вторник на прошлой неделе, в первый
вторник после Пасхи. Было теплое светлое весеннее утро, и я шагал к
платформе нашей небольшой станции с "Тайме" под мышкой и наброском очерка
"Довольный путешественник" в кармане, когда меня вдруг пронзила мысль --
что-то не так. Я прямо-таки физически ощутил ропот, разом прошедший по
рядам моих попутчиков. Я остановился и огляделся.
Незнакомец стоял прямо посередине платформы, расставив ноги и сложив
на груди руки, глядя на окружающее так, словно все вокруг принадлежало ему.
Это был довольно большой, плотного сложения мужчина, и даже со спины он
умудрялся производить сильное впечатление человека высокомерного и
надменного. Определенно это был не наш человек. У него была трость вместо
зонтика, башмаки на нем были коричневые, а не черные, шляпа серого цвета
сидела как-то набекрень, и, как на него ни посмотри, что-то все-таки
обнаруживало в нем лоск и внешний блеск. Более я не утруждал себя
разглядыванием его персоны. Я прошествовал мимо него с высоко поднятой
головой, добавив — я искренне надеюсь, что это так, — настоящего морозцу
в атмосферу, и без того достаточно холодную.
Подошел поезд. А теперь постарайтесь, если можете, вообразить, какой
ужас меня охватил, когда этот новый человек последовал за мной в мое
собственное купе. Такого со мной никто еще не проделывал в продолжение
пятнадцати лет. Мои спутники всегда почитали мое превосходство. Одна из
моих небольших привилегий состоит в том, что я сижу наедине с собой хотя бы
одну, иногда две или даже три остановки. А тут, видите ли, место напротив
меня оккупировал этот человек, к тому же незнакомец, который принялся
сморкаться, шелестеть страницами "Дейли мейл", да еще закурил свою
отвратительную трубку.
Я опустил "Тайме" и вгляделся в его лицо. Он, видимо, был того же
возраста, что и я, — лет шестидесяти двух или трех, однако у него было одно
из тех неприятно красивых, загорелых, напомаженных лиц, которые нынче то и
дело видишь на рекламе мужских рубашек, — это я охотник на львов, и игрок в
поло, и альпинист, побывавший на Эвересте, и исследователь тропических
джунглей, и яхтсмен одновременно; темные брови, стальные глаза, крепкие
белые зубы, сжимающие трубку. Лично я недоверчиво отношусь ко всем красивым
мужчинам. Сомнительные удовольствия будто сами находят их, и по миру они
идут, словно лично ответственны за свою привлекательную внешность. Я не
против, если красива женщина. Это другое. Но мужская красота, вы уж
простите меня, совершенно оскорбительна. Как бы там ни было, прямо напротив
меня сидел этот самый человек, а я глядел на него поверх "Тайме", и вдруг он
посмотрел на меня, и наши глаза встретились.
— Вы не против того, что я курю трубку? — спросил он, вынув ее изо
рта. Только это он и сказал. Но голос его произвел на меня неожиданное
действие. Мне даже показалось, будто я вздрогнул. Потом я как бы замер и по
меньшей мере с минуту пристально смотрел на него, прежде чем смог совладать
с собой и ответить.
— Это ведь вагон для курящих, — сказал я, — поэтому поступайте как
угодно.
— Просто я решил спросить.
И опять этот удивительно рассыпчатый, знакомый голос, проглатывающий
слова, а потом сыплющий ими, — маленькие и жесткие, как зернышки, они точно
вылетали из крошечного пулеметика. Где я его слышал? И почему каждое
слово, казалось, отыскивало самое уязвимое место в закоулках моей памяти?
Боже мой, думал я. Да возьми же ты себя в руки. Что еще за чепуха лезет мне
в голову!
Незнакомец снова погрузился в чтение газеты. Я сделал вид, будто делаю
то же самое. Однако теперь я уже был совершенно выбит из колеи и никак не
мог сосредоточиться. Я то и дело бросал на него взгляды поверх газеты, так
и не развернув ее. У него было поистине несносное лицо, вульгарно, почти
похотливо красивое, а маслянистая кожа блестела попросту непристойно.
Однако приходилось ли мне все-таки когда-нибудь видеть это лицо или нет? Я
начал склоняться к тому, что уже видел ею, потому что теперь, глядя на него,
я начал ощущать какое-то беспокойство, которое не могу толком описать, --
оно каким-то образом было связано с болью, с применением силы, быть может,
даже со страхом, когда-то испытанным мною.
В продолжение поездки мы более не разговаривали, но вам нетрудно
вообразить, что мое спокойствие было нарушено. Весь день был испорчен, и не
раз кое-кто из моих товарищей по службе слышал от меня в тот день колкости,
особенно после обеда, когда ко всему добавилось еще и несварение желудка.
На следующее утро он снова стоял посередине платформы со своей
тростью, трубкой, шелковым шарфиком и тошнотворно красивым лицом. Я прошел
мимо него и приблизился к некоему мистеру Граммиту, биржевому маклеру,
который ездил со мной в город и обратно вот уже более двадцати восьми лет.
Не могу сказать, чтобы я с ним когда-нибудь прежде разговаривал — на нашей
станции собираются обыкновенно люди сдержанные — но в сложившейся
критической ситуации вполне можно первым вступить в разговор.
— Граммит, — прошептал я. — Кто этот прохвост?
— Понятия не имею, — ответил Граммит.
— Весьма неприятный тип.
— Очень.
— Полагаю, он не каждый день будет с нами ездить.
— Упаси Бог, — сказал Граммит.
II тут подошел поезд.
На этот раз, к моему великому облегчению, человек сел в другое купе.
Однако на следующее утро он снова оказался рядом со мной.
— Да-а — проговорил он, устраиваясь прямо напротив меня. — Отличный
денек.
И вновь что-то закопошилось на задворках моей памяти, на этот раз
сильнее, и уже всплыло было на поверхность, но ухватиться за нить
воспоминаний я так и не смог.
Затем наступила пятница, последний рабочий день недели. Помню, что,
когда я ехал на станцию, шел дождь, однако это был один из тех теплых
искрящихся апрельских дождичков, которые идут лишь минут пять или шесть, и
когда я поднялся на платформу, все зонтики были уже сложены, светило солнце,
а по небу плыл я большие белые облака. Несмотря на все это, у меня было
подавленное состояние духа. В путешествии я уже не находил удовольствия. Я
знал, что опять явится этот незнакомец. И вот пожалуйста, он уже был тут как
тут; расставив ноги, он ощущал себя здесь хозяином, и на сей раз к тому еще
и небрежно размахивал своей тростью.
Трость! Ну конечно же! Я остановился, точно оглушенный.
"Это же Фоксли! — воскликнул я про себя. — Скачущий Фоксли! И он
по-прежнему размахивает своей тростью! "
Я подошел к нему поближе, чтобы получше разглядеть его. Никогда
прежде, скажу я вам; не испытывал я такого потрясения. Это и в самом деле
был Фоксли. Брюс Фоксли, или Скачущий Фоксли, как мы его называли. А в
последний раз я его видел... дайте-ка подумать... Да. я тогда еще учился в
школе, и мне было лет двенадцать-тринадцать, не больше.
В эту минуту подошел поезд, и, Бог свидетель, он снова оказался в моем
купе. Он положил шляпу и трость но полку, затем повернулся, сел и принялся
раскуривать свою трубку. Взглянув на меня сквозь облако дыма своими
маленькими холодными глазками, он произнес:
— Потрясающий денек, не правда ли? Прямо лето. Теперь я его голос уже
не спутаю ни с каким другим. Он совсем не изменился. Разве что другими
стали
слова, которые произносил этот голос.
— Ну что ж, Перкинс, — говорил он когда-то. — Что ж, скверный
мальчишка. Придется мне поколотить тебя.
Как давно это было? Должно быть, лет пятьдесят назад. Любопытно,
однако, как мало изменились черты его лица. Тот же надменно вздернутый
подбородок, те же раздутые ноздри, тот же презрительный взгляд маленьких,
пристально глядящих глаз, посаженных, видимо для удобства, чуточку близко
друг к другу; все та же манера приближать к вам свое лицо, наваливаться на
вас, как бы загонять в угол; даже волосы его я помню — жесткие и слегка
завивающиеся, немного отливающие маслом, подобно хорошо заправленному
салату. На его столе всегда стоял пузырек с экстрактом для волос (когда вам
приходится вытирать в комнате пыль, то вы наверняка знаете, что где стоит,
и начинаете ненавидеть все находящиеся в ней предметы), и на этом пузырьке
была этикетка с королевским гербом и названием магазина на Бонд-стрит, а
внизу мелкими
...Закладка в соц.сетях
