Жанр: Детектив
Убийство Патрика Мэлони
...го никому не
стало.
— Мистер Поуп, вы, разумеется, совершенно уверены в том, что видели
ее? — В голосе Гандербая прозвучала саркастическая нотка, чего он не
позволил бы себе при обычных обстоятельствах. — Не кажется ли вам, что вы
могли себе все это вообразить, а, мистер Поуп? — Судя по тому, как
Гандербай смотрел на Гарри, сарказм его не нужно было принимать всерьез.
Просто он пытался разрядить обстановку после такого напряжения.
Гарри стоял на кровати в своей полосатой пижаме, свирепо глядя на
Гандербая, и краска постепенно заливала его лицо.
— Не хочешь ли ты сказать, что я все выдумал? --- закричал он.
Гандербай стоял и смотрел на Гарри. Гарри сделал шаг вперед на кровати,
и глаза его сверкнули.
— Ты, грязная индусская крыса!
— Молчи, Гарри! — сказал я.
— Ты, грязный черномазый...
— Гарри! — вскричал я. — Молчи, Гарри! — То, что он говорил, было
ужасно.
Гандербай вышел из комнаты, как будто нас в ней и не было вовсе, и я
последовал за ним. Положив ему руку на плечо, я вышел вместе с ним на
веранду.
— Не слушайте его, — сказал я. — Все это так на него подействовало,
что он сам не знает, что говорит.
Мы сошли с веранды по ступенькам и направились по темной дорожке к тому
месту, где стоял его старенький "моррис". Он открыл дверцу и сел в машину.
— Вы прекрасно поработали, — сказал я. — Огромное вам спасибо за то,
что вы приехали.
— Ему нужно как следует отдохнуть, — тихо произнес он, не глядя на
меня, потом завел мотор и уехал.
Роалд Дал. Кожа
Перевод И. А. Богданова
В кн.: Роальд Даль. Убийство Патрика Мэлони
Москва: РИЦ "Культ-информ-пресс", СКФ "Человек", 1991
OCR & spellchecked by Alexandr V. Rudenko (середа, 11 липня 2001 р. )
avrud@mail. ru
В том году — 1946-м — зима слишком затянулась. Хотя наступил уже
апрель, по улицам города гулял ледяной ветер, а по небу ползли снежные
облака.
Старик, которого звали Дриоли, с трудом брел по улице Риволи. Он дрожал
от холода, и вид у него был жалкий; в своем грязном черном пальто он был
похож на дикобраза, а над поднятым воротником видны были только его глаза.
Раскрылась дверь какого-то кафе, и на него пахнуло жареным цыпленком,
что вызвало у него в животе судорогу от приступа голода. Он двинулся
дальше, равнодушно посматривая па выставленные в витринах вещи — духи,
шелковые галстуки и рубашки, драгоценности, фарфор, старинную мебель, книги
в прекрасных переплетах. Спустя какое-то время он поравнялся с картинной
галереей. Раньше ему нравилось бывать в картинных галереях. В витрине он
увидел единственный холст. Он остановился, чтобы взглянуть на него. Потом
повернулся и пошел было дальше, но тут же остановился еще раз и оглянулся; и
вдруг его охватила легкая тревога, всколыхнулась память, словно вспомнилось
что-то далекое, виденное давным-давно. Он снова посмотрел на картину. Па ней
был изображен пейзаж — купа деревьев, безумно клонившихся в одну сторону,
словно согнувшихся под яростным порывом ветра; облака вихрем кружились в
небе. К раме была прикреплена небольшая табличка, на которой было написано:
"Хаим Сутин (1894--1943)".
Дриоли уставился на картину, пытаясь сообразить, что в ней было такого,
что казалось ему знакомым. Жуткая картина, подумал он. Какая-то странная и
жуткая... Но мне она нравится... Хаим Сутин... Сутин... "Боже мой! --
неожиданно воскликнул он. — Это же мой маленький калмык, вот кто это
такой! Мой маленький калмык, и его картина выставлена в одном из лучших
парижских салонов! Подумать только! "
Старик приблизился к витрине. Он отчетливо вспомнил этого юношу — да,
теперь он вспомнил его. Но когда это было? Все остальное не так-то просто
было вспомнить. Это было так давно. Когда же? Двадцать — нет, больше
тридцати лет назад, разве не так? Погодите минутку. Да, это было за год до
войны, первой мировой воины, в 1913 году. Именно так. Тогда он и встретил
Сутина, этого маленького калмыка, мрачного, вечно о чем-то размышляющего
юношу, которого он тогда полюбил — почти влюбился в него, — и непонятно
за что, разве что, пожалуй, за то, что тот умел рисовать.
И как он рисовал! Теперь он вспомнил гораздо яснее — улицу, баки с
мусором вдоль нее, запах гнили, рыжих кошек, грациозно бродящих по свалке,
и женщин — потных жирных женщин, сидевших на порогах и выставивших свои
ноги на булыжную мостовую. Что это была за улица? Где жил этот юноша?
В Сите-Фальгюйер, вот где! Старик несколько раз кивнул головой,
довольный тем, что вспомнил название. И там была студия с одним-единственным
стулом и грязная красная кушетка, на которой юноша устраивался на ночлег;
пьяные сборища, дешевое белое вино, яростные споры и вечно мрачное лицо
юноши, думающего о работе.
Странно, подумал Дриоли, как легко ему все это вспомнилось, как каждая
незначительная подробность тотчас же тянула за собой другую.
Вот, скажем, эта глупая затея с татуировкой. Но ведь это же было просто
безумие, каких мало. С чего все началось? Ах да, как-то он разбогател и
накупил вина, именно так оно и было. Он ясно вспомнил тот день, когда вошел
в студию со свертком бутылок под мышкой, при этом юноша сидел перед
мольбертом, а его (Дриоли) жена стояла посреди комнаты, позируя художнику.
— Сегодня мы будем веселиться, — сказал он. — Устроим втроем
небольшой. праздник.
— А что мы будем праздновать? — спросил юноша, не поднимая глаз. --
Может, то, что ты решил развестись с женой, чтобы она вышла замуж за меня?
— Нет, — отвечал Дриоли. — Сегодня мы отпразднуем то, что мне
удалось заработать кучу денег.
— А я пока ничего не заработал. Это тоже можно отметить.
— Конечно, если хочешь.
Дриоли стоял возле стола, развязывая сверток. Он чувствовал себя
усталым, и ему хотелось скорее выпить вина. Девять клиентов за день — все
это очень хорошо, но с глазами это может сыграть злую шутку. Раньше у него
никогда не было девять человек за день. Девять пьяных солдат, и что
замечательно — не меньше чем семеро из них были в состоянии платить
наличными. В результате он разбогател невероятно. Но напряжение было очень
велико. Дриоли от усталости прищурил глаза, белки которых были испещрены
красными прожилками, а за глазными яблоками будто что-то ныло. Но наконец-то
наступил вечер, он был чертовски богат, а в свертке было три бутылки --
одна для его жены, другая для друга, а третья для него самого. Он отыскал
штопор и принялся откупоривать бутылки, при этом каждая пробка, вылезая из
горлышка, негромко хлопала. Юноша отложил кисть.
— О Господи! — произнес он. — Разве при таком шуме можно работать?
Девушка подошла к картине. Приблизился и Дриоли, держа в одной руке
бутылку, в другой — бокал.
— Нет! — вскричал юноша, неожиданно вскипев. — Пожалуйста, не
подходите! — Он схватил холст с мольберта и поставил его к стене. Однако
Дриоли успел его разглядеть.
— А мне нравится.
— Ужасно.
— Замечательно. Как и все, что ты делаешь, это замечательно. Мне все
твои картины нравятся.
— Беда в том, — хмурясь, проговорил юноша, — что сами по себе они
несъедобны. Есть-то я их не могу.
— И все же они замечательны. — Дриоли протянул ему полный бокал
светло-желтого вина. — Выпей, — сказал он. — Это тебя взбодрит.
Никогда еще, подумал он, не приходилось ему видеть более несчастного
человека или же более мрачного лица. Он увидел его в кафе месяцев семь
назад, тот сидел и пял в одиночестве, и, поскольку он был похож на русского
или же какого-то выходца из Азии, Дриоли подсел к нему и заговорил:
— Вы русский?
— Да.
— Откуда?
— Из Минска.
Дриоли вскочил с места и обнял его, крича, что он и сам родился в этом
городе.
— Вообще-то я родился не в Минске, — сказал тогда юноша, — а
недалеко от него.
— Где же?
— В Смиловичах, милях в двенадцати от Минска.
— Смиловичи! — воскликнул Дриоли, снова обнимая его. — Мальчиком я
бывал там несколько раз. — Потом он снова уселся, с любовью глядя в лицо
своему собеседнику. — Знаешь, — продолжал он, — а ты не похож на
русских, живущих на Западе. Ты больше похож на татарина или на калмыка. Ты
самый настоящий калмык.
Теперь, в студии, Дриоли снова посмотрел на юношу, который взял у него
бокал с вином и осушил его залпом. Да, лицо у него точно как у калмыка --
широкоскулое, с широким грубым носом. Широкоскулость подчеркивалась и ушами,
которые торчали в разные стороны, И потом, у него были узкие глаза, черные
волосы, толстые губы калмыка, но вот руки — руки его всегда удивляли,
такие тонкие и белые, как у женщины, с маленькими тонкими пальцами.
— Налей-ка еще, — сказал юноша. — Праздновать — так как следует.
Дриоли разлил вино по бокалам и уселся на стул. Юноша опустился на
дряхлую кушетку рядом с женой Дриоли. Бутылки стояли на полу между ними.
— Сегодня будем пить сколько влезет, — проговорил Дриоли. — Я
исключительно богат. Пожалуй, я схожу и куплю еще несколько бутылок. Сколько
нам нужно?
— Еще шесть, — сказал юноша. — По две на каждого.
— Отлично. Сейчас принесу.
— Я схожу с тобой.
В ближайшем кафе Дриоли купил шесть бутылок белого вина, и они
вернулись в студию- Они расставила бутылки на полу в два ряда, и Дриоли
откупорил их, после чего они снова расселись и продолжали выпивать.
— Только очень богатые люди, — оказал Дриоли, — могут позволить себе
праздновать таким образом.
— Верно, — сказал юноша. — Ты тоже так думаешь, Жози?
— Разумеется.
— Как ты себя чувствуешь, Жози?
— Превосходно.
— Бросай Дриоли и выходи за меня.
— Нет.
— Прекрасное вино, — сказал Дриоли. — Одно удовольствие пить его.
Они медленно и методично стали напиваться. Дело было обычное, и вместе
с тем всякий раз требовалось соблюдать некий ритуал, сохранять серьезность,
и притом говорить много всяких вещей, и снова повторять их, и хвалить вино,
и еще важно было не торопиться, чтобы насладиться тремя восхитительными
переходными периодами, особенно (как считал Дриоли) тем, когда начинаешь
плыть и ноги отказываются служить тебе. Это был лучший период из всех --
смотришь на свои ноги, а они так далеко, что просто диву даешься, какому
чудаку они могут принадлежать и почему это они валяются там на полу.
Спустя какое-то время Дриоли поднялся, чтобы включить свет. Он с
удивлением обнаружил, что ноги его пошли вместе с ним, а особенно странно
было то, что он не чувствовал, как они касаются пола. Появилось приятное
ощущение, будто он шагает по воздуху. Тогда он принялся, ходить по комнате,
тайком поглядывая на холсты, расставленные вдоль стен.
— Послушан, — сказал наконец Дриоли. — У меня идея. — Он пересек
комнату и остановился перед кушеткой, покачиваясь. — Послушай, мой
маленький калмык.
— Что там еще?
— У меня отличная идея. Ты меня слушаешь?
— Я слушаю Жози.
— Прошу тебя, выслушай меня. Ты мой друг — мой безобразный маленький
калмык из Минска, — и по-моему, ты такой хороший художник, что мне бы
хотелось иметь такую картину, прекрасную картину...
— Забирай все. Возьми все, что найдешь, только не мешай мне
разговаривать с твоей женой.
— Нет-нет, ты послушай. Я хочу картину, которая всегда была бы со
мной... всюду... куда бы я ни поехал... что бы ни случилось... чтобы она
всегда была со мной... эта твоя картина. — Он наклонился и сжал его колено.
— Выслушай же меня, прошу тебя.
— Выслушай ты его, — сказала молодая женщина.
— Дело вот какое. Я хочу, чтобы ты нарисовал картину па моей спине,
прямо на коже. Потом я хочу, чтобы ты нанес татуировку на то, что
нарисовал, чтобы картина всегда была со мной.
— Ну и идеи тебе приходят в голову!
— Я научу тебя, как татуировать. Это просто. С этим и ребенок
справится.
— Я не ребенок.
— Прошу тебя...
— Ты совсем спятил. Зачем тебе это нужно? — Художник заглянул в его
темные, блестевшие от вина глаза. — Объясни ради Бога, зачем тебе это
нужно?
— Тебе же это ничего не стоит! Ничего! Совсем ничего!
— Ты о татуировке говоришь?
— Да, о татуировке! Я научу тебя в две минуты!
— Это невозможно!
— Ты думаешь, я не понимаю, о чем говорю? Нет, у молодого человека и в
мыслях такого не было, поскольку если кто и понимал что-нибудь в татуировке,
так это он, Дриоли. Не он ли не далее как в прошлом месяце разукрасил весь
живот одного парня изумительным и тонким узором из цветов? А как насчет
того клиента, с волосатой грудью, которому он нарисовал гималайского
медведя, да сделал это так, что волосы на его груди сделались как бы мехом
животного? Не он ли мог нарисовать на руке женщину, и притом так, что, когда
мускулы руки были напряжены, дама оживала и изгибалась просто удивительным
образом?
— Я тебе одно скажу, — заметил ему юноша, — ты пьян и эта твоя идея
— пьяный бред.
— Жози могла бы нам попозировать. Портрет Жози на моей спине! Разве я
не имею права носить на спине портрет жены?
— Портрет Жози?
— Ну да. — Дриоли знал — стоит только упомянуть жену, как толстые
коричневые губы юноши отвиснут ii начнут дрожать.
— Нет, — сказала девушка.
— Дорогая Жози, прошу тебя. Возьми эту бутылку и прикончи ее, тогда ты
станешь более великодушно". Это же великолепная идея. Никогда в жизни мне не
приходило в голову ничего подобного.
— Какая еще идея?
— Нарисовать твой портрет на моей спине. Разве я hr имею права на это?
— Мой портрет?
— Ню, — сказал юноша. — Тогда согласен.
— Нет, только не ню, — отрезала молодая женщина.
— Отличная идея, — повторил Дриоли.
— Идея просто безумная, — сказала Жози.
— Идея как идея, — заметил юноша. — И за нее можно выпить.
Они распили еще одну бутылку. Потом юноша сказал:
— Ничего не выйдет. С татуировкой у меня ничего не получится. Давай
лучше я нарисую портрет на твоей спине, и носи его сколько хочешь, пока не
примешь ванну и не смоешь ее. А если ты вообще никогда в жизни больше не
будешь мыться, то он всегда будет с тобой, до конца твоих дней.
— Нет, — сказал Дриоли.
— Да. И в тот день, когда ты решишь принять ванну, я буду знать, что
ты больше не дорожишь моей картиной. Пусть для тебя это будет испытанием --
ценишь ли ты мое искусство.
— Мне все это не нравится, — сказала молодая женщина. — Он так
высоко ценит твое искусство, что не будет мыться много лет. Пусть уж лучше
будет татуировка. Но только не ню.
— Хотя бы только голова, — сказал Дриоли.
— У меня не получится.
— Это невероятно просто. Я берусь обучить тебя за две минуты. Вот
увидишь. Я сейчас сбегаю за инструментами. Иглы и тушь — вот и все, что
нам нужно. У меня есть тушь самых разных цветов — столько же, сколько у
тебя красок, но несравненно более красивых...
— Это невозможно.
— У меня самые разные цвета. Правда, Жози?
— Правда.
— Вот увидишь, — сказал Дриоли. — Сейчас я их принесу. — Он
поднялся со стула и вышел из комнаты неверной, но решительной походкой.
Спустя полчаса Дриоли вернулся.
— Я принес все, что нужно! — воскликнул он, размахивая коричневым
чемоданчиком. — Здесь все необходимое для татуировщика.
Он поставил чемоданчик на стол, раскрыл его и вынул электрические иглы
и флакончики с тушью разных цветов. Включив электрическую иглу, он взял ее в
руку и нажал выключатель. Послышалось гудение, и игла, выступавшая на
четверть дюйма с одного конца, начала быстро вибрировать. Он скинул пиджак и
засучил рукава.
— Теперь смотри. Следи за мной, я покажу тебе, как все просто. Я
нарисую что-нибудь на своей руке.
Вся его рука от кисти до локтя была уже покрыта разными метками, однако
ему удалось найти маленький участок кожи для демонстрации своего искусства.
— Прежде всего я выбираю тушь — возьмем обыкновенную синюю... окунаю
кончик иглы в тушь... так... держу иглу прямо и осторожно веду ее по
поверхности кожи... вот так... и под действием небольшого моторчика и
электричества игла скачет вверх-вниз и прокалывает кожу, а чернила попадают
в нее, вот и все. Видишь, как все просто... видишь, я нарисовал на руке
собаку...
Юноша заинтересовался.
— Ну-ка дай я попробую. На тебе. Гудящей иглой он принялся наносить
синие линии на руке Дриоли.
— И правда просто, — сказал он. — Все равно что рисовать чернилами.
Разницы никакой, разве что так медленнее.
— Я же говорил — ничего здесь трудного нет. Так ты готов? Начнем?
— Немедленно.
— Натурщицу! — крикнул Дриоли. — Жози, иди сюда! — Он засуетился,
охваченный энтузиазмом; пошатываясь, принялся расхаживать по комнате, делая
разные приготовления, точно ребенок в предвкушении какой-то захватывающей
игры. — Куда мы ее поставим?
— Пусть стоит там, возле моего туалетного столика. Пусть
причесывается. Она должна распустить волосы и причесываться — так я ее и
нарисую.
— Грандиозно. Ты гений.
Молодая женщина нехотя подошла к туалетному столику, держа в руке
бокал вина.
Дриоли стащил с себя рубашку и вылез из брюк. на нем остались только
трусы, носки и ботинки. Он стоял и покачивался из стороны в сторону, он был
хотя и невысок, но крепкого сложения, кожа у него была белая, почти
лишенная растительности.
— Итак, — сказал он, — я — холст. Куда ты поставишь свой холст?
— Как всегда — на мольберт.
— Не валяй дурака. Холст ведь я.
— Ну так и становись на мольберт. Там твое место.
— Это как же?
— Ты холст или не холст?
— Холст. Я уже начинаю чувствовать себя холстом.
— Тогда становись на мольберт. Для тебя это должно быть делом
привычным.
— Честное слово, это невозможно.
— Ладно, садись на стул. Спиной ко мне, а свою пьяную башку положи на
спинку стула. Поторапливайся, мне пора начинать.
— Я готов. Жду.
— Сначала, — сказал юноша, — я сделаю набросок. Потом, если он меня
устроит, займусь татуировкой. — Широкой кистью он принялся рисовать на
голой спине Дриоли.
— Эй! Эй! — закричал Дриоли. — Огромная сороконожка забегала по
моей спине!
— Сиди спокойно! Не двигайся! Юноша работал быстро, накладывая краску
ровным слоем, чтобы потом она не мешала татуировке. Едва приступив к
рисованию, он так увлекся, что, казалось, протрезвел. Он быстро наносил
мазки движениями кисти руки, при этом рука от кисти до локтя не двигалась, и
не прошло и получаса, как все было закончено.
— Вот и все, — сказал он Жози, которая тотчас же вернулась на
кушетку, легла на нее и заснула.
А вот Дриоли не спал. Он следил за тем, как юноша взял иглу и окунул ее
в тушь; потом он почувствовал острое щекочущее жжение, когда она коснулась
кожи на его спине. Заснуть ему не давала боль — неприятная, но не
невыносимая. Дриоли забавлялся тем, что старался представить себе, что
делалось у него за спиной. Юноша работал с невероятным напряжением.
Казалось, он был полностью поглощен работой этого инструмента и тем
необычным эффектом, который тот производил.
Игла жужжала далеко за полночь, и юноша все работал. Дриоли помнил,
что, когда художник наконец отступил на шаг и произнес: "Готово", за окном
уже рассвело и слышно было, как на улице переговаривались прохожие.
— Я хочу посмотреть, — сказал Дриоли. Юноша взял зеркало, повернул
его под углом, и Дриоли вытянул шею.
— Боже мой! — воскликнул он.
Зрелище было потрясающее. Вся спина, от плеч до основания позвоночника,
горела красками — золотистыми, зелеными, голубыми, черными, розовыми.
Татуировка была такой густой, что казалось, портрет был написан маслом.
Юноша старался как можно ближе следовать первоначальным мазкам кисти, густо
заполняя их, и удачно сумел воспользоваться выступом лопаток, так что они
стали частью композиции. Более того, хотя он работал и медленно, ему
каким-то образом удалось достичь известной непосредственности. Портрет
получился вполне живой, в нем явно просматривалась вихреобразная,
выстраданная манера, столь характерная для других работ Сутина. Ни о каком
сходстве речи не было. Скорее было передано настроение, а не сходство;
очертания лица женщины были расплывчаты, хотя само лицо обнаруживало
пьяную веселость, а на заднем плане кружились в водовороте темно-зеленые
мазки.
— Грандиозно!
— Мне и самому нравится. — Юноша отступил, критически разглядывая
картину. — Знаешь, — прибавил он, — мне кажется, будет неплохо, если я ее
подпишу. — И, взяв жужжащую иглу, он в правом нижнем углу выписал свое
имя, как раз над тем местом, где у Дриоли находились почки.
Старик по имени Дриоли стоял точно завороженный, разглядывая картину,
выставленную в витрине. Все это было так давно, будто произошло в другой
жизни.
А что же юноша? Что сделалось с ним? Он вспомнил, что, вернувшись с
войны — первой войны, — он затосковал по нему и спросил Жози:
— Где мой маленький калмык?
— Уехал, — ответила она тогда. — Не знаю куда, но слышала, будто его
нанял какой-то меценат и услал в Серэ писать картины.
— Может, он еще вернется.
— Может, и вернется. Кто знает?
Тогда о нем вспомнили в последний раз. Вскоре после этого они
перебрались в Гавр, где было больше матросов и работы. Старик улыбнулся,
вспомнив Гавр. Эти годы между войнами были отличными годами: у него была
небольшая мастерская недалеко от порта, хорошая квартира и всегда много
работы — каждый день приходило трое, четверо, пятеро матросов, желавших
иметь картину на руке. Это были действительно отличные годы.
Потом разразилась вторая война, явились немцы, Жози была убита, и
всему пришел конец. Уже никому не нужны были картины на руке. А он к тому
времени был слишком стар, чтобы делать какую-нибудь другую работу. В
отчаянии он отправился назад в Париж, смутно надеясь на то, что в этом
большом городе ему повезет. Однако этого не произошло.
И вот война закончилась, и у него нет ни сил, ни средств, чтобы снова
приняться за свое ремесло. Не очень-то просто старику решить, чем заняться,
особенно если он не любит попрошайничать. Но что еще остается, если не
хочешь помереть с голоду?
Так-так, думал он, глядя на картину. Значит, это работа моего
маленького калмыка. И как это при виде такого маленького предмета оживает
память. Еще несколько минут назад он и не помнил, что у него расписана
спина. Он уже давным-давно позабыл об этом. Придвинувшись еще ближе к
витрине, он заглянул в галерею. На стенах было развешано много других
картин, и, похоже, все они были работами одного художника. По галерее
бродило много людей. Понятно, это была персональная выставка.
Повинуясь внезапному" побуждению, Дриоли распахнул дверь галереи и
вошел внутрь.
Это было длинное помещение, покрытое толстым ковром цвета вина, и --
Боже мой! — как здесь красиво и тепло! Вокруг бродили все эти люди,
рассматривая картины, холеные, с достоинством державшиеся люди, и у каждого
в руке был каталог. Дриоли стоял в дверях, нервно озираясь, соображая,
хватит ли у него решимости двинуться вперед и смешаться с этой толпой. Но
не успел он набраться смелости, как за его спиной раздался голос:
— Что вам угодно?
Говоривший был в черной визитке. Это был коренастый человек с очень
белым лицом. Оно у него было дряблое и такое толстое, что щеки свисали
складками, как уши у спаниеля. Он подошел вплотную к Дриоли и снова спросил:
— Что вам угодно? Дриоли молчал.
— Будьте любезны, — говорил человек, — потрудитесь выйти из моей
галереи.
— Разве мне нельзя посмотреть картины?
— Я прошу вас выйти.
Дриоли не двинулся с места. Неожиданно он почувствовал, как его
переполняет ярость. ~ — Давайте не будем устраивать скандал, — говорил
человек. — Сюда, пожалуйста. — Он положил свою жирную белую лапу на руку
Дриоли и начал подталкивать его к двери.
Этого он стерпеть не мог.
— Убери от меня свои чертовы руки! — закричал Дриоли.
Его голос разнесся по длинной галерее, и все повернули головы в его
сторону — испуганные лица глядели на человека, который произвел этот шум.
Какой-то служитель поспешил на помощь, и вдвоем они попытались выставить
Дриоли за дверь. Люди молча наблюдали за борьбой, их лица почти не выражали
интереса, и, казалось, они думали про себя: "Все в порядке. Нам это
неопасно. Сейчас все уладят".
— У меня тоже, — кричал Дриоли, — у меня тоже есть картина этого
художника! Он был моим другом, и у меня есть картина, которую он мне
подарил!
— Сумасшедший.
— Ненормальный. Чокнутый.
— Нужно вызвать полицию.
Сделав резкое движение, Дриоли неожиданно вырвался от двоих мужчин и,
прежде чем они смогли остановить его, уже бежал по галерее и кричал:
— Я вам сейчас ее покажу! Сейчас покажу! Сейчас сами увидите! — Он
скинул пальто, потом пиджак и рубашку и повернулся к людям спиной. — Ну
что? — закричал он, часто дыша. — Видите? Вот она!
Внезапно наступила полная тишина, все замерли на месте, молча глядя на
него в каком-то оцепенении. Все смотрели на татуировку. Она еще не сошла, и
цвета были по-прежнему яркие, однако старик похудел, лопатки выступали, и в
результате картина, хотя и не производила столь сильное впечатление,
казалась какой-то сморщенной и мятой. Кто-то произнес:
— О Господи, да ведь это правда! Все тотчас же пришли в движение,
поднялся гул голосов, и вокруг старика мгновенно собралась толпа.
— Нет ни
...Закладка в соц.сетях
