Жанр: Детектив
Убийство Патрика Мэлони
...л, как
служанка подходит к двери, затем едва слышно щелкнул выключатель и комнату
залило ярким светом. Они все прищурились, потом широко раскрыли глаза и
огляделись.
В этот момент я поднялся со стула и незаметно выскользнул из комнаты,
однако когда я выходил, я увидел картину, которую никогда не забуду до
конца дней своих. Жанет воздела было руки, да так и замерла, позабыв о том,
что, жестикулируя, разговаривала с кем-то, сидевшим напротив нее. Челюсть у
нее упала дюйма на два, и на лице застыло удивленное, непонимающее
выражение человека, которого ровно секунду назад застрелили, причем пуля
попала прямо в сердце.
Я остановился в холле и прислушался к начинающейся суматохе, к
пронзительным крикам дам и пего-дующим восклицаниям мужчин, отказывавшихся
верить увиденному, а потому поднялся невероятный гул, все одновременно
заговорили громкими голосами. Затем — и это был самый приятный момент — я
услышал голос лорда Малхеррина, заглушивший остальные голоса:
— Эй! Есть тут кто-нибудь? Скорее! Дайте же ей воды!
На улице шофер помог мне сесть в мой автомобиль, и скоро мы выехали из
Лондона и весело покатили по Норт-роуд к другому моему дому, который
находится всего-то в девяноста пяти милях от столицы.
Следующие два дня я торжествовал. Я бродил повсюду, охваченный
исступленным восторгом, необыкновенно довольный собой; меня переполняло
столь сильное чувство удовлетворения, что в ногах я ощущал беспрестанное
покалывание. И лишь сегодня утром, когда мне позвонила по телефону Глэдис
Понсонби, я неожиданно пришел в себя и понял, что я вовсе не герой, а
мерзавец. Она сообщила (как мне показалось, с некоторым удовольствием) ,
что все восстали против меня, что все мои старые, любимые друзья говорили
обо мне самые ужасные вещи и поклялись никогда больше со мной не
разговаривать. Кроме нее, говорила она. Все, кроме нее. И не кажется ли мне,
спрашивала она, что будет весьма кстати, если она приедет и побудет со мной
несколько дней, чтобы подбодрить меня?
Боюсь, что к тому времени я уже был настолько расстроен, что не мог
даже вежливо ей ответить. Я просто положил трубку и отправился плакать.
И вот сегодня в полдень меня сразил окончательный удар. Пришла почта, и
— с трудом могу заставить себя писать об с"том, так мне стыдно — вместе с
пей пришло письмо, послание самое доброе, самое нежное, какое только можно
вообразить. И от кого бы вы думали? От самой Жанет де Пеладжиа. Она писала,
что полностью простила меня за все, что я сделал. Она понимала, что, это
была всего лишь шутка, и я не должен слушать ужасные вещи, которые люди
говорят обо мне. Она любит меня по-прежнему и всегда будет любить до
последнего смертного часа.
О, каким хамом, какой скотиной я себя почувствовал, когда прочитал эти
строки! И ощущение это возросло еще сильнее, когда я узнал, что этой же
почтой она выслала мне небольшой подарок как знак своей любви --
полуфунтовую банку моего самого любимого лакомства, свежей икры.
От хорошей икры я ни при каких обстоятельствах не могу устоять Наверно,
это самая моя большая слабость. И, хотя по понятным причинам в тот вечер у
меня не было решительно никакого аппетита, должен признаться, что я
съел-таки несколько ложечек в попытке утешиться в своем горе. Возможно
даже, что я немного переел, потому как уже час, или что-то около того, я не
очень-то весело себя чувствую. Пожалуй, мне немедленно следует выпить
содовой. Как только почувствую себя лучше, вернусь и закончу свой рассказ;
думаю, мне будет легче это сделать.
Вообще-то мне вдруг действительно стало нехорошо.
-------------------------
[1] Ныне отпущаеши (лат. ).
[2] У. У. У. Рокингем (1730--1782) — премьер-министр Англии. Дм. Споуд
(1754--1827) — английский мастер гончарного ремесла. Венециан — шерстяная
ткань и тяжелый подкладочный сатин. Шератон — стиль мебели XVIII в., по
имени английского мастера Томаса Шератона (1751--1806). Чиппендель--стиль
мебели XVIII в., по имени английского мастера Томаса Чиппенделя
(1718--1779). Поммар, монтраше — марки вин.
[3] Дж. Констебель (1776--1837)-- английский живописец. Р. П. Бонингтон
(1801/2--1828} — английский живописец. А. Тулуз-Лотрек (1864--1901) -
французский живописец. О. Редон (1840--1916)
— французский живописец. Э. Вюйяр
(1868--1940)-- французский живописец.
[4] Тейт — национальная галерея живописи Великобритании,
Роалд Дал. Яд
Перевод И. А. Богданова
В кн.: Роальд Даль. Убийство Патрика Мэлони
Москва: РИЦ "Культ-информ-пресс", СКФ "Человек", 1991
OCR & spellchecked by Alexandr V. Rudenko (середа, 11 липня 2001 р. )
avrud@mail. ru
Было, должно быть, около полуночи, когда я возвращался домой. У самых
ворот бунгало я выключил фары, чтобы луч света не попал в окно спальни и не
потревожил спящего Гарри Поупа. Однако я напрасно беспокоился. Подъехав к
дому, я увидел, что у него горел свет — он наверняка еще не спал, если
только не заснул с книгой в руках.
Я поставил машину и поднялся по лестнице на веранду, внимательно
пересчитывая в темноте каждую ступеньку — всего их было пять, — чтобы
нечаянно не ступить еще на одну, когда взойду наверх, потом открыл дверь с
сеткой, вошел в дом и включил свет в холле. Подойдя к двери комнаты Гарри,
я тихонько открыл ее и заглянул к нему.
Он лежал на кровати, и я увидел, что он не спит. Однако он не
пошевелился. Он даже не повернул голову в мою сторону, но я услышал, как он
произнес:
— Тимбер, Тимбер, иди сюда.
Он говорил медленно, тихо произнося каждое слово. Я распахнул дверь и
быстро вошел в комнату.
— Остановись. Погоди минутку, Тимбер. Я с трудом понимал, что он
говорит. Казалось, каждое слово стоило ему огромных усилий.
— Что случилось, Гарри?
— Тес! — прошептал он. — Тес! Тише, умоляю тебя. Сними ботинки и
подойди ближе. Прошу тебя, Тимбер, делай так, как я говорю.
То, как он произносил эти слова, напомнило мне Джорджа Барлинга,
который, получив пулю в живот, прислонился к грузовику, перевозившему
запасной двигатель самолета, схватился за живот обеими руками и при этом
что-то говорил вслед немецкому летчику тем же хриплым шепотом, каким сейчас
обращался ко мне Гарри.
— Быстрее, Тимбер, но сначала сними ботинки. Я не мог понять, зачем
нужно снимать ботинки, но подумал, что если он болен, — а судя по голосу,
так оно и было — то лучше выполнить его волю, поэтому я нагнулся, снял
ботинки и оставил их посреди комнаты. После этого я подошел к кровати.
— Не притрагивайся к постели! Ради Бога, не притрагивайся к постели!
Он лежал на спине, накрытый лишь одной простыней, и продолжал говорить
так, будто был ранен в живот. На нем была пижама в голубую, коричневую и
белую полоску, и он обливался потом. Ночь была душная, я и сам немного
взмок, но не так, как Гарри. Лицо его было мокрым, даже подушка вокруг
головы была вся пропитана потом. Я подумал, что его сразила малярия.
— Что с тобой, Гарри?
— Крайт, — ответил он.
— Крайт? О Господи! Он тебя укусил? Когда?
— Помолчи, — прошептал он.
— Послушай, Гарри, — сказал я и, наклонившись к нему, коснулся его
плеча. — Мы должны действовать быстро. Ну же, говори скорее, куда он тебя
укусил.
Он по-прежнему не двигался и был напряжен, точно крепился, дабы не
закричать от острой боли.
— Он не укусил меня, — прошептал он. — Пока не укусил. Он лежит у
меня на животе. Лежит себе и спит.
Я быстро отступил на шаг и невольно перевел взгляд на его живот, или,
лучше сказать, на простыню, которая закрывала его. Простыня в нескольких
местах была смята, и невозможно было сказать, что было под нею.
— Ты правду говоришь, что вот прямо сейчас на твоем животе лежит
крайт?
— Клянусь.
— Как он там оказался? — Этот вопрос можно было не задавать, потому
что видно было, что он не валяет дурака. Лучше бы я попросил его помолчать.
— Я читал, — сказал Гарри, заговорив медленно, с расстановкой,
выдавливая из себя слова и стараясь не двигать мускулами живота. — Лежал на
спине и читал и почувствовал что-то на груди, за книгой. Будто меня кто-то
щекочет. Потом краем глаза увидел крайта, ползущего по пижаме. Небольшого,
дюймов десять. Я понял, что шевелиться мне нельзя. Да и не мог я этого
сделать. Просто лежал и смотрел на него. Думал, что он проползет по
простыне.
Гарри умолк и несколько минут не произносил ни слова. Взгляд его
скользнул по простыне к тому месту, где она прикрывала живот, и я понял, что
он хотел- убедиться, не потревожил ли его шепот то, что там лежало.
— Там была складка, — проговорил он еще медленнее и так тихо, что я
принужден был наклониться, чтобы расслышать его слова. — Видишь, вот она.
Он в нее и забрался. Я чувствовал, как он ползет по пижаме к животу. Потом
он перестал ползти и теперь лежит там в тепле. Наверно, спит. Я тебя уже
давно жду. — Он поднял глаза и посмотрел на меня.
— Как давно?
— Уже несколько часов, — прошептал он. — Уже несколько, черт
побери, часов. Я не могу больше не двигаться. Мне хочется откашляться.
В том, что Гарри говорит правду, не приходилось сомневаться. Вообще-то
на крайта это похоже. Они ползают вокруг человеческих жилищ и любят тепло.
Не похоже на него то, что он до сих пор не укусил Гарри. Если вовремя не
схватить его, то он может укусить, а укус у него смертельный, и ежегодно в
Бенгалии, главным образом в деревнях, они убивают довольно много людей.
— Хорошо, Гарри, — заговорил я, и тоже шепотом. — Не двигайся и
ничего больше не говори без надобности. Ты же знаешь — если его не пугать,
он не укусит. Сейчас мы что-нибудь придумаем.
Неслышно ступая, я вышел из комнаты и взял на кухне маленький острый
нож. Я положил его в карман брюк на тот случай, если что-то произойдет, пока
мы обдумываем план действий. Если Гарри кашлянет, пошевелится или сделает
что-нибудь такое, что испугает змею и она его укусит, то я надрежу место
укуса и высосу яд. Я вернулся в спальню. Гарри по-прежнему был недвижим, и
пот струился по его лицу. Он следил за тем, как я иду по комнате к кровати,
и я понял, что ему не терпится узнать, что я затеял. Я остановился возле
него, обдумывая, что бы предпринять.
— Гарри, — сказал я, почти касаясь губами его уха, чтобы он мог
расслышать мой шепот, — думаю, что лучшее, что я могу сделать, — это
очень осторожно стянуть с тебя простыню. А там посмотрим. Мне кажется, я
смогу это сделать, не потревожив змею.
— Не будь идиотом. — Голос его прозвучал бесстрастно. Каждое слово
он произносил медленно, осторожно и чересчур мягко, и фраза не прозвучала
грубо. Все, что он хотел выразить, я увидел в его глазах и в уголках его
рта.
— Но почему?
— Она испугается света. А там темно.
— Тогда как насчет того, чтобы быстро сдернуть простыню и сбросить
змею, прежде чем она успеет укусить тебя?
— Почему бы тебе не пригласить врача? — спросил Гарри. Его взгляд
выражал то, о чем я бы и сам мог догадаться.
— Врача? Ну конечно. Вот именно. Сейчас вызову Гандербая.
Я на цыпочках вышел в холл, разыскал в телефонной книге номер Гандербая
и попросил телефонистку побыстрее соединить меня с ним.
— Доктор Гандербай? — сказал я. — Это Тимбер Вудс.
— Хэлло, мистер Вудс. Вы еще не спите?
— Послушайте, не могли бы вы немедленно приехать? И захватите
сыворотку от укуса змеи.
— Кто укушен? — Вопрос был задан так резко, будто у меня выстрелили
над самым ухом.
— Никто. Пока никто. Гарри Поуп в постели, а на животе у него лежит
змея и спит — прямо под простыней.
Секунды три в трубке молчали. Потом медленно и отчетливо Гандербай
произнес:
— Передайте ему, чтобы он не шевелился. Он не должен ни двигаться, ни
разговаривать. Вы понимаете?
— Разумеется.
— Я сейчас буду! — Он положил трубку, и я отправился назад, в
спальню. Гарри следил за тем, как я приближаюсь к нему.
— Гандербай сейчас будет. Он сказал, чтобы ты не шевелился.
— А что он, черт побери, думает, я тут делаю?
— Слушай, Гарри, и он сказал, чтобы ты не разговаривал. Вообще не
разговаривал. Да и я тоже.
— Почему бы тебе тогда не заткнуться? — Едва он сказал это, как
уголок его рта быстро задергался, и продолжалось это какое-то время после
того, как он замолчал. Я достал платок и очень осторожно вытер пот на его
лице и шее, чувствуя, как под моими пальцами подергивается та мышца,
которая служит для выражения улыбки.
Я выскользнул на кухню, достал лед из морозилки, завернул его в
салфетку и принялся разбивать на мелкие кусочки. Мне не нравилось, что у
него дергается уголок рта. Да и то, как он разговаривал, мне тоже не
нравилось. Я вернулся в спальню и положил на лоб Гарри мешочек со льдом.
— Так тебе будет лучше.
Он сощурил глаза и, не раскрывая рта, резко втянул в себя воздух.
— Убери, — прошептал он. — У меня от этого начинается кашель. --
Мышца, служащая ему для выражения улыбки, снова задергалась.
По комнате скользнул луч света. Это Гандербай повернул свою машину к
бунгало. Я вышел встретить его, держа в обеих руках мешочек со льдом.
— Как дела? — спросил Гандербай и, не дожидаясь ответа, прошествовал
мимо меня; он прошел через веранду, толкнул дверь с сеткой и ступил в холл.
— Где он? В какой комнате?
Оставив свой чемоданчик на стуле в холле, он последовал за мной в
комнату Гарри. На нем были мягкие тапочки, и передвигался он бесшумно и
мягко, как осторожный кот. Скосив глаза, Гарри наблюдал за ним. Дойдя до
кровати, Гандербай посмотрел на него сверху впил и улыбнулся со спокойной
уверенностью, кивком головы дав Гарри понять, что дело тут простое и не о
чем беспокоиться, а нужно лишь положиться на доктора Гандербая. Затем он
повернулся и вышел в холл, а я последовал за ним.
— Прежде всего попытаемся ввести ему сыворотку, — сказал он и,
раскрыв свой чемоданчик, занялся необходимыми приготовлениями. --
Внутривенно. Но мне нужно быть осторожным. Он не должен дрогнуть.
Мы прошли на кухню, и он прокипятил иглу. Взяв в одну руку шприц для
подкожных впрыскиваний, а в другую — небольшой пузырек, он проткнул
резиновую пробку пузырька и начал набирать в шприц бледно-желтую жидкость.
Потом протянул шприц мне.
— Держите, его, пока он мне не понадобится. Он взял свой чемоданчик, и
мы вернулись в спальню. Глаза Гарри были широко раскрыты и блестели.
Гандербай склонился над Гарри и очень осторожно, будто имел дело с кружевом
шестнадцатого века, закатал ему до локоть рукав пижамы, не пошевелив руку.
Он проделал все это, не касаясь кровати.
— Я сделаю вам укол, — прошептал он. — Это сыворотка. Вы
почувствуете слабую боль, но постарайтесь не двигаться. Не напрягайте мышцы
живота.
Гарри взглянул на шприц.
Гандербай достал из чемоданчика красную резиновую трубку и обмотал ею
его руку выше локтя, затем крепко завязал трубку узлом. Протерев небольшой
участок кожи спиртом, он протянул мне тампон и взял у меня шприц. Поднеся
его к свету, он, сощурившись, выпустил вверх тоненькой струйкой какую-то
часть желтой жидкости. Я стоял возле него и наблюдал за его действиями.
Гарри тоже не спускал с него глаз; лицо его блестело от пота, точно было
намазано толстым слоем крема, который таял на коже и стекал на подушку.
Я видел, как на сгибе руки Гарри, стянутая жгутом, вздулась голубая
вена, а потом увидел над веной иглу, причем Гандербай держал шприц почти
параллельно руке, втыкая иглу через кожу в вену, втыкая медленно, но так
уверенно, что она входила мягко, словно в сыр. Гарри закатил глаза, закрыл
их, потом снова открыл, но не шелохнулся.
Когда все кончилось, Гандербай склонился над ним и приставил губы к уху
Гарри.
— Даже если теперь она вас укусит, все будет в порядке. Но только не
двигайтесь. Прошу вас, не двигайтесь. Я сейчас вернусь.
Он взял свой чемоданчик и вышел в холл. Я последовал за ним.
— Теперь он в безопасности? — спросил я.
— Нет.
— Но хоть какая-то надежда есть?
Маленький врач-индиец молча покусывал нижнюю губу.
— Это ведь должно ему хоть как-то помочь? — спросил я.
Он отвернулся и направился к. дверям, выходившим на веранду. Я подумал
было, что он собирается выйти из дома, но он остановился перед дверьми с
сеткой и уставился в темноту.
— Сыворотка ему не поможет? — спросил я.
— К сожалению, нет, — не оборачиваясь, ответил он. — Она может
помочь ему. Но скорее всего, нет. Я пытаюсь придумать что-нибудь другое.
— А не можем мы быстро сдернуть простыню и сбросить змею, прежде чем
она успеет укусить его?
— Ни в коем случае! Мы не имеем права рисковать. — Голос его
прозвучал резче обычного.
— Но ведь не можем же мы ничего не делать, — сказал я. — Он
начинает психовать.
— Пожалуйста! Прошу вас! — проговорил он, обернувшись и воздев руки.
— Ради Бога, потерпите. В таких случаях не бросаются очертя голову. — Он
вытер лоб платком и стоял нахмурившись, покусывая губу. — Впрочем, --
произнес он наконец, — есть один выход. Вот что мы сделаем — дадим этой
твари наркоз.
Это была великолепная мысль.
— Это небезопасно, — продолжал он, — потому что змея относится к
холоднокровным существам и наркоз не действует на них ни хорошо, ни быстро,
но это лучшее, что можно сделать. Мы можем использовать эфир-хлороформ...
— Он говорил медленно, вслух обдумывая свой замысел.
— Так на чем же мы остановимся?
— Хлороформ, — вдруг произнес он. — Обычный хлороформ. Это лучше
всего. А теперь — быстро! — Он схватил меня за руку и потянул за собой на
балкон. — Поезжайте в мой дом. Пока вы едете, я разбужу по телефону моего
помощника, и он вам покажет шкафчик с ядами. Вот ключ от шкафчика. Возьмите
бутыль с хлороформом. На нем оранжевая этикетка. Я останусь здесь на тот
случай, если что-то произойдет. Поторапливайтесь же! Нет, нет, ботинки не
надевайте!
Я быстро поехал к нему и минут через пятнадцать вернулся с хлороформом.
Гандербай вышел из комнаты Гарри и встретил меня в холле.
— Привезли? — спросил он. — Отлично, отлично. Я ему только что
рассказал, что мы собираемся сделать. Но теперь нам нужно спешить. Он уже
порядком измучился. Боюсь, как бы он не пошевелился.
Он возвратился в спальню, и я последовал за ним, бережно неся бутыль в
обеих руках. Гарри лежал на кровати точно в той же позе, что и прежде, и пот
ручьем стекал по его щекам. Лицо его было бледным и мокрым. Он скосил глаза
в мою сторону, и я улыбнулся и кивнул ему в знак поддержки. Он продолжал
смотреть на меня. Я поднял вверх большой палец, давая понять, что все будет
в порядке. Он закрыл глаза. Гандербай присел на корточки возле кровати;
рядом с ним на полу лежала полая резиновая трубка, которую он ранее
использовал как жгут; к одному концу этой трубки он приделал небольшую
бумажную воронку.
Потихоньку он начал вытаскивать край простыни из-под матраса. Он
находился прямо против живота Гарри, примерно в восемнадцати дюймах от
него, и я следил за его пальцами, осторожно тянувшими край простыни. Он
действовал так медленно, что почти невозможно было различить ни движения
пальцев, ни того, как тянется простыня.
Наконец ему удалось немного приподнять простыню, и он просунул под нее
резиновую трубку, так чтобы можно было протолкнуть ее по матрасу к телу
Гарри. Не знаю, сколько у него ушло времени на то, чтобы просунуть трубку
на несколько дюймов. Может, двадцать минут, может, сорок. Я так и не увидел,
чтобы трубка двигалась. Я знал, что она продвигается, потому что видимая ее
часть становилась короче, но я сомневался, чтобы змея почувствовала хотя бы
малейшее колебание. Теперь и Гандербай вспотел, на лбу его и над верхней
губой выступили большие капли пота. Однако руки его не дрожали, и я обратил
внимание на то, что он следил не за трубкой, а за складками простыни на
животе Гарри.
Не поднимая глаз, он протянул руку за хлороформом. Я отвернул плотно
притертую стеклянную пробку и вложил бутыль в его руку, не отпуская ее до
тех пор, пока не. убедился, что он крепко держит ее. Затем он кивнул мне
головой, чтобы я наклонился, и прошептал:
— Скажите ему, что матрас под ним сейчас станет мокрым и очень
холодным. Он должен быть готов к этому и не должен двигаться. Скажите ему
об этом сейчас же.
Я склонился над Гарри и передал ему это послание.
— Почему же он не начинает? — спросил Гарри.
— Сейчас он приступит, Гарри. Тебе будет очень холодно, так что
приготовься.
— О Господи, да начинайте же! — Он впервые возвысил голос, и
Гандербай бросил на него недовольный взгляд, несколько секунд глядел на
него, после чего продолжил свою работу.
Гандербай капнул немного хлороформа в бумажную воронку и подождал, пока
он побежит по трубке. Затем оп капнул еще немного, чуть-чуть выждал, и по
комнате распространился тяжелый, тошнотворный запах хлороформа, неся с
собой смутные воспоминания о сестрах в белых халатах, о хирургах, стоящих в
выбеленной комнате вокруг длинного белого стола. Гандербай теперь лил
жидкость непрерывной струей, и я видел, как тяжелые пары хлороформа медленно
клубились над бумажной воронкой. Сделав паузу, он поднес пузырек к свету,
налил еще одну полную воронку и протянул пузырек мне. Осторожно вытащив
резиновую трубку из-под простыни, он поднялся.
Должно быть, вставить трубку и налить в нее хлороформ явилось для него
большим напряжением, и я помню, что, когда Гандербай обернулся ко мне и
шепотом заговорил, голос у него был слабый и усталый.
— Подождем пятнадцать минут. На всякий случай. Я склонился над Гарри.
— На всякий случай мы подождем минут пятнадцать. Но ей, наверно, уже
конец.
— Тогда почему, черт побери, вы не посмотрите и не убедитесь в этом?
Он снова заговорил громким голосом, и Гандербай резко повернулся, при
этом на его маленьком смуглом лице появилось очень сердитое выражение. Глаза
у него были почти совсем черные, и он уставился на Гарри;
мышца, служащая Гарри для выражения улыбки, начала подергиваться. Я
достал платок, вытер его мокрое лицо и, чтобы немного успокоить его,
несколько раз провел рукой по его лбу.
Потом мы стояли возле кровати и ждали, Гандербай пристально вглядывался
в лицо Гарри. Маленький индиец более всего беспокоился о том, чтобы Гарри
не пошевелился. Он не отрывал глаз от пациента и, хотя не произнес и звука,
казалось, все время кричал на него:
"Послушайте, ну неужели вы все испортите? " И у Гарри при этом
подергивался рот, он потел, закрывал глаза, открывал их, смотрел на меня, на
простыню, на потолок, снова на меня, но только не на Гандербая. И все же
Гандербаю удавалось каким-то образом удерживать его от движений. Запах
хлороформа действовал угнетающе и вызывал тошноту, но я не мог выйти из
комнаты. У меня было такое чувство, будто кто-то надувает огромный шар,
который должен вот-вот лопнуть, но глаз я отвести не мог.
Наконец Гандербай повернулся ко мне, кивнул, и я понял, что он готов
действовать дальше.
— Подойдите к той стороне кровати, — сказал он. — Мы возьмемся за
края простыни и потянем ее, но прошу вас, очень медленно и очень осторожно.
— Потерпи еще немного, Гарри, — сказал я и, обойдя вокруг кровати,
взялся за простыню.
Гандербай стоял напротив меня, и мы принялись очень медленно стаскивать
простыню, приподняв ее над Гарри, при этом мы немного отступили от кровати,
но одновременно наклонились, пытаясь заглянуть под простыню. Хлороформ
распространял ужасное зловоние. Помню, что я пытался не дышать, а когда
более не мог сдерживать дыхание, попытался дышать неглубоко, чтобы эта
дрянь не попадала в легкие.
Стала видна грудь Гарри, или, лучше сказать, верх полосатой пижамы,
которая скрывала ее, а потом я увидел белую тесьму его пижамных брюк,
аккуратно завязанную узелком. Чуть-чуть дальше — и я увидел пуговицу из
перламутра. Вот уж чего ни за что не увидишь на моей пижаме, так это пуговиц
на ширинке, тем более перламутровых. Этот Гарри, подумал я, просто щеголь.
Странно, что в тревожные минуты в голову подчас лезут фривольные мысли, и я
отчетливо помню, что, увидев эту пуговицу, я подумал о Гарри как о щеголе.
Кроме этой пуговицы, ничего другого на его животе не было.
Тогда мы быстрее стащили простыню и, когда показались ноги, выпустили
ее из рук, и она упала на пол.
— Не двигайтесь, — сказал Гандербай, — не двигайтесь, мистер Поуп.
— И он принялся осматривать постель и заглядывать под ноги Гарри. — Мы
должны быть осторожны. Змея может заползти куда угодно. Она может прятаться
в штанине.
Едва Гандербай произнес это, как Гарри поднял голову с подушки и
посмотрел на свои ноги. Это было его первым движением. Затем он неожиданно
вскочил и, стоя на кровати, стал яростно трясти сначала одной ногой, потом
другой. В ту минуту мы оба подумали, что змея укусила его, и Гандербай уже
полез было в свой чемоданчик за скальпелем и жгутом, но тут Гарри перестал
прыгать и замер на месте. Взглянув на матрас, на котором он стоял, он
прокричал!
— Ее нигде нет!
Гандербай выпрямился и с минуту тоже осматривал матрас, затем посмотрел
на Гарри. Гарри был в порядке. Он не был укушен и не должен был быть укушен
или убит, и все было замечательно. Но, похоже, легче от это
...Закладка в соц.сетях
