Жанр: Детектив
Убийство Патрика Мэлони
...й она сжимала в обеих ладонях. — Но я,
разумеется, согласна с тобой, Лайонель, что она во всех отношениях
прекрасный человек. Разве что, — заговорила она очень медленно, — разве
что иногда она говорит весьма странные вещи.
— Какие еще вещи?
— Ну, всякие — о разных людях. О тебе, например.
— Что она говорила обо мне?
— Ничего особенного. Тебе это будет неинтересно.
— Что она говорила обо мне?
— Право же, это даже не стоит того, чтобы повторять. Просто мне это
показалось довольно странным.
— Глэдис, что она говорила? — В ожидании ответа я чувствовал, что
весь обливаюсь потом.
— Ну как бы тебе это сказать? Она, разумеется, просто шутила, и у
меня и в мыслях не было рассказывать тебе об этом,, но мне кажется, она
действительно говорила, что все это ей немножечко надоело.
— Что именно?
— Кажется, речь шла о том, что она вынуждена обедать с тобой чуть ли
не каждый день или что-то в этом роде.
— Она сказала, что ей это надоело?
— Да. — Глэдис Понсонби одним большим глотком осушила остатки бренди
и выпрямилась. — Если уж тебе это действительно интересно, то она сказала,
что ей все это до чертиков надоело. II потом...
— Что она еще говорила?
— Послушай, Лайонель, не нужно так волноваться. Я ведь для твоей же
пользы тебе все это рассказываю.
— Тогда живо рассказывай все до конца.
— Вышло так, что сегодня днем мы играли с Жанет в канасту, и я
спросила у нее, не пообедает ли она со мной завтра. Пет, сказала она, она
занята.
— Продолжай.
— По правде, она сказала следующее: "Завтра я обедаю с этим старым
занудой Лайонелем Лэмпсоном".
— Это Жанет так сказала?
— Да, Лайонель, дорогой.
— Что еще?
— Ну, этого уже достаточно. Не думаю, что я должна пересказывать и
все остальное.
— Прошу тебя, выкладывай все до конца!
— Лайонель, ну не кричи же так па меня. Конечно, я все тебе расскажу,
если ты так настаиваешь. Если хочешь знать, я бы не считала себя настоящим
другом, если бы этого не сделала. Тебе не кажется, что это знак истинной
дружбы, когда два человека, вроде пас с тобой...
— Глэдис! Прошу тебя, говори же!
— О Господи, да дай же мне подумать! Значит, так... Насколько я помню,
па самом деле она сказала следующее... — Ноги Глэдис Понсонби едва
касались пола, хотя она сидела прямо; она отвела от меня свой взгляд и
уставилась в стену, а потом весьма ловко заговорила низким голосом, так
хорошо мне знакомым: — "Такая тоска, моя дорогая, ведь с Лайонелем все
заранее известно, с начала и до конца. Обедать мы будем в Савой-гриле — мы
всегда обедаем в Савой-гриле, — и целых два часа я вынуждена буду слушать
всю эту напыщенность... то есть я хочу сказать, что мне придется слушать,
как он будет бубнить про картины и фарфор — он всегда бубнит про картины и
фарфор. Домой мы отправимся в такси, он возьмет меня за руку, придвинется
поближе, на меня пахнет сигарой и бренди, и он станет бормотать о том, как
бы ему хотелось, о, как бы ему хотелось, чтобы он был лет на двадцать
моложе. А я скажу: "Вы не могли бы опустить стекло? " И когда мы подъедем к
моему дому, я скажу ему, чтобы он отправлялся в том же такси, однако он
сделает вид, что не слышит, и быстренько расплатится. А потом, когда мы
подойдем к двери и я буду искать ключи, в его глазах появится взгляд глупого
спаниеля. Я медленно вставлю ключ в замок, медленно буду его поворачивать и
тут — быстро-быстро, не давая ему. опомниться, — пожелаю ему доброй ночи,
вбегу в дом и захлопну за собой дверь... " Лайонель! Да что это с тобой,
дорогой? Тебе явно нехорошо...
К счастью, в этот момент я, должно быть, полностью отключился. Что
произошло дальше в этот ужасный вечер, я практически не помню, хотя у меня
сохранилось смутное и тревожное подозрение, что когда я пришел в себя, то
совершенно потерял самообладание и позволил Глэдис Понсонби утешать меня
самыми разными способами. Потом я, кажется, вышел от нее и был отправлен
домой, однако полностью сознание вернулось ко мне лишь на следующее утро,
когда я проснулся в своей постели.
Наутро я чувствовал себя слабым и опустошенным. Я неподвижно лежал с
закрытыми глазами, пытаясь восстановить события минувшего вечера: гостиная
Глэдис Понсонби; Глэдис сидит на диване и потягивает бренди, ее маленькое
сморщенное лицо, рот, похожий на рот лосося, и еще она что-то говорила...
Кстати, о чем это она говорила? Ах да! Обо мне. Боже мой, ну конечно же! О
Жанет и обо мне. Как это мерзко и гнусно! Неужели Жанет произносила эти
слова? Как она могла?
Помню, с какой ужасающей быстротой во мне начала расти ненависть к
Жанет де Пеладжиа. Все произошло в считанные минуты — во мне вдруг
закипела яростная ненависть, быстро переполнившая меня, так что мне
казалось, что я вот-вот лопну. Я попытался было отделаться от мыслей о ней,
но они пристали ко мне, точно лихорадка, и скоро я уже обдумывал способ
возмездия, словно какой-нибудь подлый гангстер.
Вы можете сказать: довольно странная манера поведения для такого
человека, как я, на что я отвечу: вовсе нет, если принять во внимание
обстоятельства. По-моему, такое может заставить человека пойти на убийство.
По правде говоря, не будь во мне некоторой склонности к садизму, побудившей
меня изыскивать более утонченное в мучительное наказание для моей жертвы, я
бы и сам стал убийцей. Однако я пришел к заключению, что просто убить эту
женщину-- значит сделать ей добро, я к тому же на мой вкус это весьма грубо.
Поэтому я принялся обдумывать какой-нибудь более изощренный способ.
Вообще-то я скверный выдумщик; что-либо выдумыватъ кажется мне жутким
занятием, и практики у меня в этом деле никакой. Однако ярость и ненависть
способны невероятно концентрировать помыслы, и весьма скоро в моей голове
созрел замысел — замысел столь восхитительный и волнующий, что он захватил
меня полностью. К тому времени, когда я обдумал все детали и преодолел пару
незначительных затруднений, разум мои воспарил необычайно, и я помню, что
начал дико прыгать на кровати и хлопать в ладоши. Вслед за тем я уселся с
телефонной книгой на коленях и принялся торопливо разыскивать нужную
фамилию. Найдя ее, я поднял трубку я набрал номер.
— Хэлло, — сказал я. — Мистер Ройден? Мистер Джон Ройден?
— Да.
Уговорить его заглянуть ко мне ненадолго было нетрудно. Прежде я с ним
не встречался, по ему, конечно, известно было мое имя как видного собирателя
картин и как человека, занимающего некоторое положение в обществе. Такую
важную птицу, как я, он не мог себе позволить упустить.
— Дайте-ка подумать, мистер Лэмпсон, — сказал он. — Думаю, что смогу
освободиться через пару часов. Вас это устроит?
Я отвечал, что это замечательно, дал ему свой адрес и повесил трубку.
Потом я выскочил из постели. Просто удивительно, какой восторг меня
охватил. Еще недавно я был в отчаянии, размышляя об убийстве и самоубийстве
и не знаю о чем еще, и вот я уже в ванной насвистываю какую-то арию из
Пуччини. Я то и дело ловил себя на том, что с каким-то безумством потираю
руки, и, выкидывая всякие фортели, даже свалился на пол и захихикал, точно
школьник.
В назначенное время мистера Джона Ройдена проводили н мою библиотеку, и
я поднялся, чтобы приветствовать его. Это был опрятный человечек небольшого
роста, с несколько рыжеватой козлиной бородкой. На нем была черная бархатная
куртка, галстук цвета ржавчины, красный пуловер и черные замшевые башмаки. Я
пожал его маленькую аккуратненькую ручку.
— Спасибо за то, что вы пришли так быстро, мистер Ройден.
— Не стоит благодарить меня, сэр. — Его розовые губы, прятавшиеся в
бороде, как губы почти всех бородатых мужчин, казались мокрыми и голыми.
Еще раз выразив восхищение его работой, я тотчас же приступил к делу.
— Мистер Ройден, — сказал я, — у меня к вам довольно необычная
просьба, несколько личного свойства.
— Да, мистер Лэмпсон? — Он сидел в кресле напротив меня, склонив
голову набок, живой и бойкий, точно птица.
— Разумеется, я надеюсь, что могу полагаться на вашу сдержанность в
смысле того, что я скажу.
— Можете во мне не сомневаться, мистер Лэмпсон.
— Отлично. Я предлагаю вам следующее: в городе есть некая дама, и я
хочу, чтобы вы ее нарисовали. Мне бы очень хотелось иметь ее хороший
портрет. Однако в этом деле имеются некоторые сложности. К примеру, в силу
ряда причин мне бы не хотелось, чтобы она знала, что это я заказал портрет.
— То есть вы хотите сказать...
— Именно, мистер Ройден. Именно это я и хочу сказать. Я уверен, что,
будучи человеком благовоспитанным, вы меня поймете.
Он улыбнулся кривой улыбочкой, показавшейся в бороде, и понимающе
кивнул.
— Разве так не бывает, — продолжал я, — что мужчина — как бы это
получше выразиться? — был без ума от дамы и вместе с тем имел основательные
причины желать, чтобы она об этом не знала?
— Еще как бывает, мистер Лэмпсон.
— Иногда мужчине приходится подбираться к своей жертве с необычайной
осторожностью, терпеливо выжидая момент, когда. можно себя обнаружить.
— Точно так. мистер Лэмпсон.
— Есть ведь лучшие способы поймать птицу, чем гоняться за ней по
лесу.
— Да, вы правы, мистер Лэмпсон.
— И можно и насыпать ей соли на хвост.
— Ха-ха!
— Бот и отлично, мистер Ройден. Думаю, вы меня поняли. А теперь
скажите: вы случайно не знакомы с дамой, которую зовут Жанет де Пеладжиа?
— Жанет де Пеладжиа? Дайте подумать... Пожалуй, да. То есть я хочу
сказать, по крайней мере слышал о ней. Но никак не могу утверждать, что я с
ней знаком.
— Жаль. Это несколько усложняет дело. А как вы думаете, вы могли бы
познакомиться с ней — например, на какой-нибудь вечеринке или еще
где-нибудь?
— Это дело несложное, мистер Лэмпсон.
— Хорошо, ибо вот что я предлагаю: нужно, чтобы вы отправились к ней и
сказали, что именно она — тот тип, который вы ищете уже много лет, — у нее
именно то лицо, та фигура, да и глаза того цвета. Впрочем, это вы лучше меня
знаете. Потом спросите у нее, не против ли она, чтобы бесплатно позировать
вам. Скажите, что вы бы хотели сделать ее портрет к выставке в Академии а
следующем году. Я уверен, что она будет рада помочь вам и, я бы сказал,
почтет это за честь. Потом вы нарисуете ее и выставите картину, а по
окончании выставки доставите ее мне. Никто, кроме вас, не должен знать, что
я купил ее.
Мне показалось, что маленькие круглые глазки мистера Джона Ройдена
смотрят па меня проницательно, и голова его опять склонилась набок. Он сидел
на краешке кресла и всем своим видом напоминал мне малиновку с красной
грудью, сидящую на ветке и прислушивающуюся к подозрительному шороху.
— Во всем этом нет решительно ничего дурного, — сказал я. — Пусть
это будет, если угодно, невинный маленький заговор, задуманный... э-э-э...
довольно романтичным стариком.
— Понимаю, мистер Лэмпсон, понимаю... Казалось, он еще колеблется,
поэтому я быстро прибавил:
— Буду рад заплатить вам вдвое больше того, что вы обычно получаете.
Это его окончательно сломило. Он просто облизался. -
— Вообще-то, мистер Лэмпсон, должен сказать, что я не занимаюсь такого
рода делами. Вместе с тем нужно быть весьма бессердечным человеком, чтобы
отказаться от такого... скажем так... романтического поручения.
— И прошу вас, мистер Ройден, мне бы хотелось, чтобы это был портрет в
полный рост. На большом холсте... Ну, допустим... раза в два больше, чем
вот тот Мане на стене.
— Примерно шестьдесят па тридцать шесть? — Да. И мне бы хотелось,
чтобы она стояла. Мне кажется, в этой позе она особенно изящна.
— Я все понял, мистер Лэмпсон. С удовольствием нарисую столь
прекрасную даму.
Еще с каким удовольствием, сказал я про себя. Ты, мои мальчик, иначе и
за кисть не возьмешься. Уж насчет удовольствия не сомневаюсь. Однако ему
сказал:
— Хорошо, мистер Ройден, в таком случае я полагаюсь на вас. И не
забудьте, пожалуйста, — этот маленький секрет должен оставаться между
нами,
Едва он ушел, как я заставил себя усесться и сделать двадцать пять
глубоких вдохов. Ничто другое не удержало бы меня от того, чтобы не
запрыгать и не закричать от радости. Никогда прежде не приходилось мне
ощущать такое веселье. Мой план сработал! Самая трудная часть преодолена.
Теперь лишь остается ждать, долго ждать. На то, чтобы закончить картину, у
него с его методами уйдет несколько месяцев. Что ж, мне остается только
запастись терпением, вот и все.
Мне тут же пришла в голову мысль, что лучше всего на это время
отправиться за границу; и на следующее утро, отослав записку Жанет (с
которой, если помните, я должен был обедать в тот вечер) и сообщив ей, что
меня вызвали из-за границы, я отбыл в Италию.
Там, как обычно, я чудесно провел время, омрачаемое лишь постоянным
нервным возбуждением, причиной которого была мысль о том, что когда-то мне
все-таки предстоит возвратиться к месту событий.
В конце концов в июле, четыре месяца спустя, я вернулся домой, как раз
на следующий день после открытия выставки в Королевской Академии, и, к
своему облегчению, обнаружил, что за время моего отсутствия все прошло в
соответствии с моим планом. Картина, изображающая Жанет де Пеладжиа, была
закончена и висела в выставочном зале и уже вызвала весьма благоприятные
отзывы со стороны как критиков, так и публики. Сам я удержался от соблазна
взглянуть на нее, однако Ройден сообщил мне по телефону, что поступили
запросы от некоторых лиц, пожелавших купить ее, но он всем им дал знать, что
она не продается. Когда выставка закончилась, Ройден доставил картину в мой
дом и получил деньги.
Я тотчас же отнес ее к себе в мастерскую и со всевозрастающим
волнением принялся внимательно осматривать ее. Художник изобразил ее в
черном платье, а на заднем плане стоял диван, обитый красным бархатом. Ее
левая рука покоилась на спинке тяжелого кресла, также обитого красным
бархатом, а с потолка свисала огромная хрустальная люстра.
О Господи, подумал я, ну и жуть! Сам портрет, впрочем, был неплох. Он
схватил ее выражение — наклон головы вперед, широко раскрытые голубые
глаза, большой, безобразно красивый рот с тенью улыбки в одном уголке.
Конечно же он польстил ей. На лице ее не было ни одной морщинки и ни
малейшего намека на двойной подбородок. Я приблизил глаза, чтобы
повнимательнее рассмотреть, как он нарисовал платье. Да, краска тут лежала
более толстым слоем, гораздо. более толстым. И тогда, не в силах более
сдерживаться, я сбросил пиджак и занялся приготовлениями к работе.
Здесь мне следует сказать, что картины реставрирую я сам и делаю это
неплохо. Например, подчистить картину — задача относительно простая, если
есть терпение и легкая рука, а с теми профессионалами, которые делают
невероятный секрет из своего ремесла и требуют за работу таких
умопомрачительных денег, я дела не имею. Что касается моих картин, то я
всегда занимаюсь ими, сам.
Отлив немного скипидару, я добавил в пего несколько капель спирта.
Смочив этой смесью, ватку, я отжал ее и принялся нежно, очень нежно,
вращательными движениями снимать черную краску платья. Только бы Ройден дал
каждому слою как следует высохнуть, прежде чем наложить другой, иначе два
слоя смешались и то, что я задумал, будет невозможно осуществить. Скоро я об
этом узнаю. Я трудился над квадратным дюймом черного платья где-то в районе
живота дамы и времени не жалел, тщательно счищая краску, добавляя в смесь
каплю-другую спирта, потом смотрел на свою работу, добавлял еще каплю, пока
раствор не сделался достаточно крепким. чтобы растворить пигмент.
Наверно, целый час я корпел над этим маленьким квадратиком черного
цвета, стараясь действовать все более осторожно, по мере того как
подбирался к следующему слою. И вскоре показалось крошечное розовое
пятнышко, становившееся все больше и больше, пока весь квадратный дюйм не
стал ярким розовым пятном. Я быстро обработал его чистым скипидаром.
Пока все шло хорошо. Я уже знал, что черную краску можно снять, не
потревожив то, что было под ней. Если у меня хватит терпения и усердия, то я
легко смогу снять ее целиком. Я также определил правильный состав смеси и
то, с какой силой следует нажимать, чтобы не повредить следующий слой.
Теперь дело должно пойти быстрее.
Должен сказать, что это занятие меня забавляло, я начал с середины тела
и пошел вниз, и, по мере того как нижняя часть ее платья по кусочку
приставала к ватке, взору стал являться какой-то предмет нижнего белья
розового цвета. Убейте, не знаю, как эта штука называется, одно могу
сказать — это была капитальная конструкция, и назначение ее, видимо,
состояло в том, чтобы сжинать расплывшуюся женскую фигуру, придавать ей
складную обтекаемую форму и создавать ложное впечатление стройности.
Спускаясь все ниже и ниже, я столкнулся с удивительным набором подвязок,
тоже розового цвета, которые соединялись с этой эластичной сбруей и тянулись
вниз, дабы ухватиться за верхнюю часть чулок.
Совершенно фантастическое зрелище предстало моим глазам, когда я
отступил на шаг. Увиденное вселило в меня сильное подозрение, что меня как
бы дурачили, ибо не я ли в продолжение всех этих последних месяцев
восхищался грациозной фигурой этой дамы? Да она просто мошенница. В этом
нет никаких сомнений. Однако интересно, многие ли другие женщины прибегают
к подобному обману? — подумал я. Разумеется, я знал, что в те времена,
когда женщины носили корсеты, для дамы было обычным делом шнуровать себя,
однако я почему-то полагал, что теперь для них остается лишь диета.
Когда сошла вся нижняя половина платья, я переключил свое внимание на
верхнюю часть, медленно продвигаясь наверх от середины тела. Здесь, в
районе диафрагмы, был кусочек обнаженного тела; затем, чуть повыше, я
натолкнулся на покоящееся на груди приспособление, сделанное из какого-то
тяжелого черного металла и отделанное кружевом. Это, как мне было отлично
известно, был бюстгальтер — еще одно капитальное устройство,
поддерживаемое посредством черных бретелек столь же искусно и ловко, что и
висячий мост с помощью подвесных канатов.
Боже мой, подумал я. Век живи — век учись. Но наконец работа была
закончена, и я снова отступил па шаг. чтобы в последний раз посмотреть на
картину. Зрелище было и вправду удивительное? Эта женщина, Жанет де
Пеладжиа, изображенная почти в натуральную величину, стояла в нижнем белье
— дело, по-моему, происходило в какой-то гостиной, — и над головой се
свисала огромная люстра, а рядом стояло кресло, обитое красным бархатом,
притом сама она — это было особенно волнующе — глядела столь беззаботно,
столь безмятежно, широко раскрыв свои голубые глаза, а безобразно красивый
рот расплывался в слабой улыбке. С чем-то вроде потрясения я также вдруг
отметил, что она была необычайно кривонога, точно жокей. Сказать по
правде, все это меня озадачило. У меня было такое чувство, словно я не имел
права находиться в комнате и уж точно не имел права рассматривать картину.
Поэтому спустя какое-то время я вышел и закрыл за собой дверь. Наверно,
это единственное, что требовали сделать приличия.
А теперь — следующий и последний шаг! И не думайте, раз уж я в
последнее время не говорю об этом, будто за последние несколько месяцев моя
жажда мщения сколько-нибудь уменьшилась. Напротив, она только возросла, и,
когда осталось совершить последний акт, скажу вам, мне стало трудно
сдерживаться. В эту ночь, к примеру, я вообще не ложился спать.
Видите ли, дело в том, что мне не терпелось разослать приглашения. Я
просидел всю ночь, сочиняя их и надписывая конверты. Всего их было двадцать
два, и мне хотелось, чтобы каждое послание было личным. "В пятницу, двадцать
второго, в восемь вечера, я устраиваю небольшой обед. Очень надеюсь, что вы
сможете ко мне прийти... С нетерпением жду встречи с вами... "
Самое первое приглашение, наиболее тщательно обдуманное, было
адресовано Жанет де Пеладжиа. В нем я выражал сожаление по поводу того, что
так долго ее не видел... был за границей... хорошо бы встретиться и т. д. и
т. п. Следующее было адресовано Глэдис Понсонби. Я также пригласил леди
Гермиону Гэрдлстоун, принцессу Бичено, миссис Кадберд, сэра Хьюберта Кола,
миссис Гэлболли, Питера Юана-Томаса, Джеймса Пинскера, сэра Юстаса
Пигроума, Питера ван Сантена,. Элизабет Мойнихан, лорда Малхеррина, Бертрама
Стюарта, Филиппа Корпелиуса, Джека Хилла, леди Эйкман, миссис Айсли, Хамфри
Кинга-Хауэрда, Джона О'Коффи, миссис Ювари и наследную графиню Воксвортскую.
Список был тщательно составлен и включал в себя самых замечательных
мужчин, самых блестящих и влиятельных женщин в верхушке нашего общества.
Я отдавал себе отчет в том, что обед в моем доме считается событием
незаурядным; всем хотелось бы прийти ко мне. И, следя за тем, как кончик
моего пера быстро движется по бумаге, я живо представлял себе дам,
которые, едва получив утром приглашение, в предвкушении удовольствия
снимают трубку телефона, стоящего возле кровати, и визгливыми голосами
сообщают друг дружке:
"Лайонель устраивает вечеринку... Он тебя тоже пригласил? Моя дорогая,
как это замечательно... У него всегда так вкусно... и он такой прекрасный
мужчина, не правда ли? "
Неужели они так и будут говорить? Неожиданно мне пришло в голову, что
все может происходить и по-другому. Скорее, пожалуй, так: "Я согласна с
тобой, дорогая, да, он неплохой старик, но немножко занудливый, тебе так не
кажется?.. Что ты сказала?.. Скучный?.. Верно, моя дорогая. Ты прямо в точку
попала... Ты слышала, что о нем однажды сказала Жанет де Пеладжиа?.. Ах да,
ты уже знаешь об этом... Необыкновенно смешно, тебе так не кажется?.. Бедная
Жанет... не понимаю, как она могла терпеть его так долго... "
Как бы там ни было, я разослал приглашения, и в течение двух дней все с
удовольствием приняли их, кроме миссис Кадберд и сэра Хьюберта Кола, бывших
в отъезде.
Двадцать второго, в восемь тридцать вечера, моя большая гостиная
наполнилась людьми. Они расхаживали по комнате, восхищаясь картинами,
потягивая мартини и громко разговаривая друг с другом. От женщин сильно
пахло духами, у мужчин, облаченных в строгие смокинги, были розовые лица.
Жанет де Пеладжиа надела то же черное платье, в котором она была изображена
на портрете, и всякий раз, когда она попадала в поле моего зрения, у меня
перед глазами возникала картинка, точно из какого-нибудь глупого мультика, и
на ней я видел Жанет в нижнем белье, ее черный бюстгальтер, розовый
эластичный пояс, подвязки, ноги жокея.
Я переходил от одной группы к другой, любезно со всеми беседуя и
прислушиваясь к их разговорам. Я слышал, как за моей спиной миссис Гэболли
рассказывает сэру Юстасу Пигроуму и Джеймсу Пинскеру о сидевшем накануне
вечера за соседним столиком в "Клэриджиз" мужчине, седые усы которого были
перепачканы помадой. "Оп был просто измазан в помаде, — говорила она, — а
старикашке никак не меньше девяноста... " Стоявшая неподалеку леди
Гэрдлстоун рассказывала кому-то о том, где можно достать трюфели, вымоченные
в бренди, а миссис Айсли что-то нашептывала лорду Малхеррину, тогда как его
светлость медленно покачивал головой из стороны в сторону, точно старый,
безжизненный метроном.
Было объявлено, что обед подан, и мы потянулись из гостиной.
— Боже милостивый! — воскликнули они, войдя в столовую. — Как здесь
темно и зловеще!
— Я ничего не вижу!
— Какие божественные свечи и какие крошечные!
— Однако, Лайонель, как это романтично!
По середине длинного стола, футах в двух друг от друга, были
расставлены шесть очень тонких свечей. Своим небольшим пламенем они
освещали лишь сам стол, тогда как вся комната была погружена во тьму. Это
было довольно оригинально, и, помимо того обстоятельства, что все эти
приготовления вполне отвечали моим намерениям, они же вносили и некоторое
разнообразие. Гости расселись на отведенные для них места, и обед начался.
Всем им, похоже, очень нравится обедать при свечах, и все шло отлично,
хотя темнота почему-то вынуждала их говорить громче обычного. Голос Жанет де
Пеладжиа казался мне особенно резким. Она сидела рядом с лордом
Малхеррином, и я слышал, как она рассказывала ему о том, как скучно провела
время в Кап-Ферра неделю назад. "Там одни французы, — говорила она. --
Всюду одни только французы... "
Я, со своей стороны, наблюдал за свечами. Они были такими тонкими, что
я знал — скоро они сгорят до основания. И еще я очень нервничал — должен
в этом признаться — и в то же время был необыкновенно возбужден, почти до
состояния опьянения. Всякий раз, когда я слышал голос Жанет или взглядывал
на ее лицо, едва различимое при свечах, во мне точно взрывалось что-то, и я
чувствовал, как под кожей у меня бежит огонь.
Они ели клубнику, когда я, в конце концов, решил — пора. Сделав
глубокий вдох, я громким голосом объявил:
— Боюсь, нам придется зажечь свет. . Свечи почти сгорели. Мэри! --
крикнул я. — Мэри, будьте добры, включите свет.
После моего объявления наступила минутная тишина. Я слыша
...Закладка в соц.сетях
