Жанр: Детектив
Убийство Патрика Мэлони
...тон и Монтакью, он был построен
во второй половине шестнадцатого столетия, когда впервые для аристократов
стали строить удобные жилища, а не замки и когда новая волна архитекторов,
таких, как Джон Торп[3] и Смитсоны[4], начали возводить удивительные
постройки по всей стране. Утоп расположен к югу от Оксфорда, близ
небольшого городка под названием Принсиз-Ризборо, — от Лондона это
недалекий путь, — и, когда я завернул в главные ворота, тучи над головой
сгущались и наступал ранний зимний вечер.
Я неспешно двинулся по длинной дорожке, стараясь разглядеть как можно
больше, особенно мне хотелось увидеть знаменитый сад с подстриженными
кустами, о котором я столько слышал. И должен сказать, это было впечатляющее
зрелище. По обеим сторонам стояли огромные тисовые деревья, подстриженные
так, что они имели вид куриц, голубей, бутылок, башмаков, стульев, замков,
рюмок для яиц, фонарей, старух с развевающимися юбками, высоких колонн;
некоторые были увенчаны шарами, другие — большими круглыми крышами и
флеронами[5], похожими на шляпку гриба. В наступившей полутьме зеленый цвет
превратился в черный, так что каждая фигура, то есть каждое дерево, казалось
выточенной скульптурой. В одном месте я увидел расставленные на лужайке
гигантские шахматные фигуры, причем каждая, чудесным образом исполненная,
была живым тисовым деревом. Я остановил машину, вышел из нее и принялся
бродить среди них; фигуры были в два раза выше меня. Что особенно
удивительно, комплект был полный-- короли, ферзи, слоны, кони, ладьи и пешки
стояли в начальной позиции, готовые к игре.
За следующим поворотом я увидел сам огромный серый дом и обширный
передний двор, окруженный высокой стеной с парапетом и небольшими
павильонами в виде колонн по внешним углам. Устои парапетов были увенчаны
каменными обелисками — итальянское влияние на мышление Тюдоров[6], — а к
дому вел лестничный марш шириной не меньше сотни футов.
Подъехав к переднему двору, я с немалым удивлением увидел, что чашу
фонтана, стоявшую посередине его, поддерживала большая статуя Эпстайна[7].
Вещь, должен вам заметить, замечательная, но она явно не гармонировала с
окружением. Потом, поднимаясь по лестнице к парадной двери, я оглянулся и
увидел, что повсюду, на всех маленьких лужайках и газонах, стояли и другие
современные статуи и множество разнообразных скульптур. Мне показалось, что
в отдалении я разглядел работы Годье Брешка, Бранкузи, Сент-Годана, Генри
Мура[8] и снова Эпстайна.
Дверь мне открыл молодой лакей, который провел меня в спальню на
втором этаже. Ее светлость, объяснил он, отдыхает, как и прочие гости, но
все спустятся в главную гостиную примерно через час, переодетые к обеду.
В моей работе уик-энд занимает важное место. Полагаю, что в год я
провожу около пятидесяти суббот и воскресений в чужих домах и, как
следствие, весьма восприимчив к непривычной обстановке. Едва войдя в дверь,
я уже. носом чую, повезет мне тут или нет, а в доме, в который я только что
вошел, мне сразу же не понравилось. Здесь не так пахло. В воздухе точно
слабо веяло предощущением беды; я это чувствовал, даже когда нежился в
огромной мраморной ванне, и только и тешил себя надеждой, что ничего
неприятного до понедельника не случится.
Первая неприятность, хотя скорее это была неожиданность, произошла
спустя десять минут. Я сидел на кровати и надевал носки, когда дверь
неслышно открылась и в комнату проскользнул какой-то древний кривобокий
гном в черном фраке. Он объяснил, что служит тут дворецким, а зовут его
Джелкс и ему надобно знать, удобно ли мне и все ли у меня есть, что нужно.
Я ему отвечал, что мне удобно и у меня все есть.
На это он сказал, что сделает все возможное, чтобы я приятно провел
уик-энд. Я поблагодарил его и стал ждать, когда он уйдет. Он замялся в
нерешительности, а потом слащавым голосом попросил у - меня дозволения
затронуть один весьма деликатный вопрос. Я велел ему не церемониться.
Если откровенно, сказал он, речь о чаевых. Вся эта процедура с чаевыми
делает его глубоко несчастным.
Вот как? Это почему же?
Ну, если мне это действительно интересно, то ему не нравится то, что
гости, покидая дом, чувствуют себя как бы обязанными давать ему чаевые --
они просто не могут их не давать. А это унизительно как для дающего, так и
для берущего. Более того, он отлично понимает, какие душевные муки
одолевают некоторых гостей вроде меня, которые, если позволите, повинуясь
условности, иногда ощущают желание дать больше, чем они могут себе
позволить.
Он умолк, и его маленькие лукавые глазки испытующе заглянули в мои
глаза. Я пробормотал, что насчет меня ему нечего беспокоиться.
Напротив, сказал он, он искренне надеется на то, что я с самого начала
соглашусь не давать ему никаких чаевых.
— Что ж, — отвечал я, — Давайте сейчас не будем об этом говорить, а
придет время, посмотрим, какое у нас будет настроение.
— Нет, сэр! — вскричал он. — Прошу вас, я должен настаивать на
своем.
И я согласился.
Он поблагодарил меня и, волоча ноги, приблизился еще на пару шагов,
после чего, склонив голову набок и стиснув руки, как священник, едва заметно
пожал плечами, словно извинялся. Он так и не сводил с меня своих маленьких
острых глаз, а я выжидал, сидя в одном носке и держа в руке другой и
пытаясь угадать, что будет дальше.
Все, что ему нужно, тихо произнес он, так тихо, что его голос прозвучал
точно музыка, которая едва слышна на улице из большого концертного зала,
все, что ему нужно взамен чаевых, это чтобы я отдал ему тридцать три и три
десятых процента от суммы, которую я выиграю в карты в продолжение
уик-энда.
Все это было сказано так тихо и спокойно и прозвучало столь
неожиданно, что я даже не удивился.
— Здесь много играют в карты, Джелкс?
— Да, сэр, очень много.
— Тридцать три и три десятых — не слишком ли это круто?
— Я так не думаю, сэр.
— Дам вам десять процентов.
— Нет, сэр, на это я не пойду. — Он принялся рассматривать ногти на
пальцах левой руки, терпеливо хмурясь.
— Тогда пусть будет пятнадцать. Согласны?
— Тридцать три и три десятых. Это вполне разумно. В конце концов, сэр,
я даже не знаю, хороший ли вы игрок, и то, что я делаю — простите, но я не
имею в виду вас лично, — это ставлю на лошадь, которую еще не видел в
деле.
Вы, несомненно, подумали, что я с самого начала стал торговаться с
дворецким, и, пожалуй, вы правы. Однако, будучи человеком либеральных
взглядов, я всегда стараюсь делать все от себя зависящее, чтобы быть
любезным с представителями низших сословий. Кроме того, чем больше я думал,
тем больше склонялся к тому, что подобное предложение не вправе отвергать ни
один любитель скачек.
— Ладно, Джелкс. Как вам будет угодно.
— Благодарю вас, сэр. — Он направился было к двери, двигаясь бочком,
как краб, однако, взявшись за ручку, снова замялся. — Могу я дать вам один
небольшой совет, сэр?
— Слушаю.
— Просто я хотел сказать, что у ее светлости есть склонность объявлять
больше взяток, чем она может взять.
Ну это уж слишком! Я вздрогнул, так что даже носок выпал у меня из
рук. В конце концов, одно дело — ради спортивного интереса условиться с
дворецким насчет чаевых, но когда он начинает вступать с вами в сговор по
поводу того, чтобы отобрать у хозяйки деньги, тогда с этим надо кончать.
— Хорошо, Джелкс. Этого уже довольно.
— Надеюсь, сэр, вы не обиделись. Я лишь имел в виду, что вам придется
играть против ее светлости. Она всегда делает своим партнером майора
Хэддока.
— Майора Хэддока? Вы говорите о майоре Джеке Хэддоке?
— Да, сэр.
Я обратил внимание на то, что, когда он произнес имя этого человека, на
лице его появилась презрительная ухмылка. С леди Тэртон дело обстояло еще
хуже. Всякий раз, когда он говорил "ее светлость", он произносил эти слова
кончиками губ, словно жевал лимон, и в голосе его слышалась насмешка.
— Теперь простите меня, сэр. Ее светлость спустится к семи часам. К
тому же времени сойдут майор Хэддок и остальные.
Он выскользнул за дверь, оставив за собой что-то вроде слабого запаха
припарки.
Вскоре после семи я отыскал дорогу в главную гостиную, и леди Тэртон,
как всегда прекрасная, поднялась, чтобы поздороваться со мной.
— Я не была уверена, что вы приедете, — пропела она своим голоском.
— Как, вы сказали, вас зовут?
— Боюсь, что я поймал вас на слове, леди Тэртон. Надеюсь, я ничего
дурного не совершил?
— Ну что вы, — сказала она. — В доме сорок семь спален. А это мой
муж.
Из-за ее спины выступил маленький человечек и проговорил:
— Я так рад, что вы смогли приехать.
У него была чудесная теплая рука, и, когда он взял мою руку, я тотчас
же ощутил дружеское рукопожатие.
— А это Кармен Ляроза, — сказала леди Тэртон.
Это была женщина крепкого сложения, и мне показалось, что она имеет
какое-то отношение к лошадям. Она кивнула мне и, хотя я протянул ей руку, не
дала мне свою, принудив меня таким образом сделать вид, будто я собираюсь
высморкаться.
— Вы простудились? — спросила она. — Мне очень жаль.
Мисс Кармен Ляроза мне не понравилась.
— А это Джек Хэддок.
Я тотчас узнал этого человека. Он был директором компаний (сам не знаю,
что это означает) и хорошо известен в обществе. Я несколько раз использовал
его имя в своей колонке, но он мне никогда не нравился, думаю, главным
образом потому, что я испытываю глубокое недоверие ко всем людям, которые
привносят военные манеры в частную жизнь, особенно это касается майоров и
полковников. С лицом пышущего здоровьем животного, черными бровями и
большими белыми зубами, этот облаченный во фрак человек казался почти до
неприличия красивым. Когда он улыбался, приподнималась его верхняя губа и
обнажались зубы; протягивав мне волосатую смуглую руку, он расплылся в
улыбке.
— Надеюсь, вы напишете о нас что-нибудь хорошее в своей колонке.
— Пусть только попробует не сделать этого, — сказала леди Тэртон. --
Иначе я помещу о нем что-нибудь мерзкое на первой полосе моей газеты.
Я рассмеялся, однако вся троица — леди Тэртоп, майор Хэддок и Кармен
Ляроза — уже отвернулись и принялись рассаживаться на диване. Джелкс подал
мне бокал, и сэр Бэзил тихонько утащил меня в дальний конец комнаты, где мы
могли спокойно беседовать. Леди Тэртон то и дело обращалась к своему мужу с
просьбой принести ей то одно, то другое — мартини, сигарету, пепельницу,
носовой платок, — и он уже приподнимался было в кресле, как его опережал
бдительный Джелкс, исполнявший за него поручения хозяйки.
Заметно было, что Джелкс любил своего хозяина, и также было заметно,
что он ненавидел его жену. Всякий раз, исполняя какую-нибудь ее просьбу, он
слегка усмехался " поджимал губы, отчего рот его становился похожим на зад
индейки.
За обедом наша хозяйка усадила двух своих друзей, Хэддока и Лярозу, по
обе стороны от себя. В результате столь нетрадиционного размещения гостей
мы с сэром Бэзилом получили возможность продолжить нашу приятную беседу о
живописи и скульптуре. Теперь я уже не сомневался, что майор был сильно
увлечен ее светлостью. И хотя мне и не хотелось бы это говорить, но скажу,
что мне показалось, будто и эта Ляроза пыталась завоевать симпатии леди
Тэртон.
Все эти уловки, похоже, забавляли хозяйку, но не приводили в восторг ее
мужа. Я видел, в продолжение всего нашего разговора он следил за этим
небольшим представлением, иногда забывался и умолкал на полуслове, при этом
взгляд его скользил в другой конец стола и на мгновение останавливался,
исполненный сочувствия, на этой чудесной головке с черными волосами и
раздувающимися ноздрями. Он уже, должно быть, обратил внимание на то, как
она была оживлена, как рука ее, которой она в разговоре жестикулировала, то
и дело касалась руки майора и как та, другая женщина, которая, видимо,
имела какое-то отношение к лошадям, без конца повторяла: "Ната-лия!
Ната-лия, ну выслушай же меня! "
— Завтра, — сказал я, — вы должны взять меня на прогулку и показать
мне все скульптуры в саду.
— Разумеется, — отвечал он, — с удовольствием.
Он снова посмотрел на жену, и во взгляде его появилась невыразимая
мольба. Он был человеком таким тихим и спокойным, что даже теперь я не
заметил, чтобы он выражал гнев или беспокойство по поводу надвигавшейся
опасности или каким-либо иным образом обнаруживал, что вот-вот взорвется.
После обеда меня тотчас же усадили за карточный столик; мы с мисс
Кармен Ляроза должны были играть против майора Хэддока и леди Тэртон. Сэр
Бэзил тихонько уселся на диване с книжкой.
Сама игра ничего особенного собой не представляла — по обыкновению,
она проходила довольно скучно. Но вот Джелкс был невыносим. Весь вечер он
шнырял возле нас, заменяя пепельницы, спрашивая насчет выпивки и заглядывая
в карты. Он явно был близорук, и вряд ли ему удавалось толком что-либо
разглядеть, потому что — не знаю, известно вам это или нет, — у нас в
Англии дворецкому никогда не разрешали носить очки, а также, коли на то
пошло, и усы. Это золотое незыблемое правило и к тому же весьма разумное,
хотя я не совсем уверен, что за ним стоит. Я полагаю, впрочем, что с усами
он чересчур бы походил на джентльмена, а в очках — на американца, а как же
тогда мм, хотелось бы мне знать. Как бы там ни было, Джелкс был невыносим
весь вечер; невыносима была и леди Тэртон, которую беспрерывно звали к
телефону по делам газеты.
В одиннадцать часов она оторвалась от карт и сказала:
— Бэзил, тебе пора спать.
— Да, дорогая, пожалуй, действительно пора. — Он закрыл книгу,
поднялся и с минуту стоял, наблюдая за игрой. — Вам не скучно? — спросил
он.
Поскольку другие промолчали, то я ответил:
— Что вы, нам очень интересно.
— Я рад. Джелкс останется на тот случай, если вам что-нибудь
понадобится.
— Джелкс пусть тоже идет спать, — сказала его жена.
Я слышал, как майор Хэддок сопит возле меня, как одна за другой на стол
неслышно ложатся карты и как Джелкс, волоча ноги, направился к нам по ковру.
— Вы но желаете, чтобы я оставался, ваша светлость?
— Нет. Отправляйтесь спать. Ты тоже, Бэзил.
— Да, дорогая. Доброй ночи. Доброй вам всем ночи. Джелкс открыл дверь,
и сэр Бэзил медленно вышел,
сопровождаемый дворецким.
Как только закончился следующий роббер, я сказал,
что тоже хочу спать.
— Хорошо, — сказала леди Тэртон. — Доброй ночи.
Я поднялся в свою комнату, запер дверь, принял таблетку и заснул.
На следующее утро, в воскресенье, я поднялся около десяти часов, оделся
и спустился к завтраку. Сэр Бэзил уже сидел за столом, и Джелкс подавал ему
жареные почки с беконом и помидорами. Он сказал, что рад видеть меня, и
предложил после завтрака совершить по поместью длительную прогулку. Я
отвечал, что ничто не доставит мне большего удовольствия.
Спустя полчаса мы вышли, и вы представить себе не можете, какое это
было облегчение — выйти из дома на свежий воздух. Был один из тех теплых
солнечных дней, которые случаются в середине зимы после ночи с проливным
дождем, когда на удивление ярко светит солнце и нет ни ветерка. Голые
деревья, освещенные солнцем, казались прекрасными, с веток капало, и земля
повсюду сверкала изумрудами. По небу плыли прозрачные облака.
— Какой чудесный день!
— В самом деле, день просто чудесный!
Во время прогулки мы едва ли обменялись еще парой слов — в этом не
было нужды. Между тем он водил меня всюду, и я увидел все — огромные
шахматные фигуры н сад с подстриженными деревьями. Вычурные садовые
домик", пруды, фонтаны, детский лабиринт, где грабы и липы составляли живую
изгородь — летом она была особенно впечатляюща, — а также цветники, сад с
декоративными каменными горками, оранжерея с виноградными лозами и
нектарными деревьями. И конечно же скульптуры. Здесь были представлены почти
все современные европейские скульптуры в бронзе, граните, известняке и
дереве, и, хотя приятно было видеть, как они греются и сверкают на солнце,
мне они все же казались немного не на месте среди этого обширного, строго
распланированного окружения.
— Может, присядем здесь ненадолго? — спросил сэр Бэзил после того,
как мы пробыли в саду больше часа.
И мы уселись на белую скамью возле заросшего лилиями пруда, полного
карпов и серебряных карасей, и закурили. Мы находились в некотором отдалении
от дома; земля туг несколько возвышалась, и с того места, где мы сидели, мы
видели раскинувшийся внизу сад, который казался иллюстрацией из
какой-нибудь старой книги по садовой архитектуре; изгороди, лужайки, газоны
и фонтаны составляли красивый узор из квадратов и колец.
— Мой отец купил это поместье незадолго до моего рождения, --
проговорил сэр Бэзил. — С тех пор я здесь и живу и знаю каждый дюйм его. С
каждым днем мне здесь нравится все больше.
— Летом здесь, должно быть, замечательно.
— О да! Вы должны побывать у нас в мае и июне. Обещаете?
— Ну конечно, — сказал я. — Очень бы хотел сюда приехать.
И тут я увидел фигуру женщины в красном, которая где-то в отдалении
двигалась среди клумб. Я видел, как она, размеренно шагая, пересекала
широкую лужайку и короткая тень следовала за нею; перейдя через лужайку, она
повернула налево и пошла вдоль тянувшихся высокой стеной обстриженных
тисовых деревьев, пока не оказалась на круглой лужайке меньших размеров,
посреди которой стояла какая-то скульптура.
— Сад моложе дома, — сказал сэр Бэзил. — Он был разбит в начале
восемнадцатого века одним французом, которого звали Бомон, тем самым,
который участвовал в планировке садов в Ливенсе, в Уэстморленде. Наверно,
целый год здесь работали двести пятьдесят человек.
К женщине в красном платье присоединился мужчина, и они встали
примерно в ярде друг от друга, оказавшись в самом центре всей садовой
панорамы, и, видимо, стали' разговаривать. У мужчины в руке был какой-то
небольшой черный предмет.
— Если вам это интересно, я покажу вам счета, которые этот Бомон
представлял старому герцогу за работу в саду.
— Было бы весьма интересно их посмотреть. Это, наверно, уникальные
документы.
— Он платил своим рабочим шиллинг в день, а работали они по десять
часов.
День был солнечный и яркий, и нетрудно было следить за движениями и
жестами двух человек, стоявших на лужайке. Они повернулись к скульптуре и,
указывая на нее рукой, видимо, принялись смеяться над какими-то ее
изъянами. В скульптуре я распознал одну из работ Генри Мура, исполненную в
дереве, — тонкий гладкий предмет необыкновенной красоты с двумя-тремя
прорезями и несколькими торчащими из пего конечностями странного вида.
— Когда Бомон сажал тисовые деревья, которые должны были потом стать
шахматными фигурами и прочими предметами, он знал, что пройдет по меньшей
мере сотня лет, прежде чем из этого что-нибудь выйдет. Когда мы сегодня
что-то планируем, мы, кажется, не столь терпеливы, не правда ли? Как вы
думаете?
— Это верно, — отвечал я. — Так далеко мы не рассчитываем.
Черный предмет в руке мужчины оказался фотоаппаратом; отойдя в
сторону, он принялся фотографировать женщину рядом со скульптурой Генри
Мура. Она принимала разнообразные позы, и все они, насколько я мог видеть,
были смешны и должны были вызывать улыбку. Она то обхватывала какую-нибудь
из деревянных торчащих конечностей, то вскарабкивалась на фигуру и
усаживалась на нее верхом, держа в руках воображаемые поводья. Высокая
стена тисовых деревьев заслоняла их от дома и, по сути, от всего остального
сада, кроме небольшого холма, па котором мы сидели. У них были все
основания надеяться на то, что их не увидят, а если им и случалось взглянуть
в нашу сторону, то есть против солнца, то сомневаюсь, заметили ли они две
маленькие неподвижные фигурки, сидевшие на скамье возле пруда.
— Знаете, а мне нравятся эти тисы, — сказал сэр Бэзил. — Глаз
отдыхает, на них глядя. А летом, когда вокруг них буйствует разноцветье,
они приглушают яркость красок и взору являются восхитительные тона. Бы
обратили внимание на различные оттенки зеленого цвета на граням и
плоскостях каждого подстриженного дерева?
— Да, это просто удивительно.
Мужчина теперь, казалось, принялся что-то объяснять женщине, указывая
на работу Генри Мура, и по тому, как они откинули головы, я догадался, что
они снова рассмеялись. Мужчина продолжал указывать на скульптуру, и тут
женщина обошла вокруг нее, нагнулась и просунула голову в одну из прорезей.
Скульптура была размерами, наверно, с небольшую лошадь, но тоньше
последней, и с того места, где я сидел, мне было видно по обе стороны
скульптуры — слева тело женщины, справа высовывающуюся голову. Это мне
сильно напоминало одно из курортных развлечений, когда просовываешь голову
в отверстие в щите и тебя снимают в виде толстой женщины. Именно так сейчас
фотографировал мужчина.
— Тисы вот еще чем хороши, — говорил сэр Бэзил. --- Ранним летом,
когда появляются молодые веточки... — Тут он умолк и, выпрямившись, подался
немного вперед, и я почувствовал, как он неожиданно весь напрягся.
— Да-да, — сказал я, — появляются молодые веточки. И что же?
Мужчина сфотографировал женщину, однако она не вынимала голову из
прорези, и я увидел, как он убрал руку (вместе с фотоаппаратом) за спину и
направился в ее сторону. Затем он наклонился и приблизил к ее липу свое,
касаясь его, и так и стоял, полагаю, целуя ее или что-то вроде того. Мне
показалось, что в наступившей тишине я услышал доносившийся издалека
женский смех, рассыпавшийся под солнечными лучами по всему саду.
— Не вернуться ли нам в дом? — спросил я.
— Вернуться в дом?
— Да, не пойти ли нам и не выпить ли чего-нибудь перед ленчем?
— Выпить? Да, пожалуй, надо выпить. Однако он не двигался. Он застыл
на месте, но мыслями был очень далеко, пристально глядя на две фигуры.
Я также внимательно следил за ними. Я не мог оторвать от них глаз; я
должен был досмотреть, чем все кончится. Это все равно что смотреть издали
балетную миниатюру, когда знаешь, кто танцует и кто написал музыку, но не
знаешь, чем закончится представление, кто ставил танцы, что будет
происходить в следующее мгновение.
— Годье Брешка, — произнес я. — Как вы полагаете, насколько бы он
прославился, если бы не умер таким молодым?
— Кто?
— Годье Брешка.
— Да-да, — ответил он. — Разумеется.
Теперь и я увидел, что происходило нечто странное. Голова женщины еще
находилась в прорези. Вдруг женщина начала медленно изгибаться всем телом
из стороны в сторону несколько необычным образом, а мужчина, отступив на
шаг, при этом наблюдал за ней и не двигался. По тому, как он держался, было
видно, что ему не по себе, а положение головы и напряженная поза говорили о
том, что больше он не смеется. Какое-то время он оставался недвижимым,
потом я увидел, что он положил фотоаппарат на землю и, подойдя к женщине,
взял ее голову в руки; и все это тотчас показалось похожим скорее на
кукольное представление, чем на балетный спектакль, — на далекой, залитой
солнцем сцене крошечные деревянные фигурки, казавшиеся безумными,
производили едва заметные судорожные движения.
Мы молча сидели на белой скамье и следили за тем, как крошечный
кукольный человечек начал проделывать какие-то манипуляции с головой
женщины. Действовал он осторожно, в этом сомнений не было, осторожно и
медленно, и то и дело отступал, чтобы обдумать, как быть дальше, и несколько
раз припадал к земле, чтобы посмотреть на голову под другим углом. Как
только он оставлял женщину, та снова принималась изгибаться всем телом и тем
самым напоминала мне собаку, на которую впервые надели ошейник.
— Она застряла, — произнес сэр Бэзил.
Мужчина подошел к скульптуре с другой стороны, где находилось тело
женщины, и обеими руками попытался помочь ей высвободиться. Потом, точно
вдруг выйдя из себя, он раза два или три резко дернул ее за шею, и на этот
раз мы отчетливо услышали женский крик, полны" то ли гнева, то ли боли, то
ли и того и другого.
Краешком глаза я увидел, как сэр Бэзил едва заметно закивал головой.
— Однажды у меня застряла рука в банке с конфетами, — сказал он, --
и я никак не мог ее оттуда вынуть.
Мужчина отошел на несколько ярдов и встал — руки в боки, голова
вскинута, взгляд хмурый и мрачный. Женщина, похоже, что-то говорила ему или,
скорее, кричала на него, и, хотя она не могла сдвинуться с места и лишь
изгибалась всем телом, ноги ее были свободны, и она ими вовсю била и топала.
— Банку пришлось разбить молотком, а матери я сказал, что нечаянно
уронил ее с полки. — Он, казалось, успокоился, напряжение покинуло его,
хотя голос звучал на удивление бесстрастно. — Думаю, нам лучше пойти туда
— может, мы чем-нибудь сможем помочь.
— Пожалуй, вы правы.
Однако он так и не сдвинулся с места. Достав сигарету, он закурил, а
использованную спичку тщательно спрятал в коробок.
— Простите, — сказал он. — А вы не хотите закурить?
— Спасибо, пожалуй, и я закурю.
Он устроил целое представление, угощая меня сигаретой, давая
прикурить,
...Закладка в соц.сетях
