Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...бородой, и даже не во фраке, а в длиннополом сюртуке. Исчезновение Салова
объяснялось очень просто: он, еще прежде того, как-то на одном публичном
гулянье встретил Анну Ивановну с мужем и вздумал было возобновлять с ней
знакомство, но супруг ее, которому она, вероятно, рассказала все, сделал ему
такую сцену, что Салов едва жив от него ушел, а потому в настоящем случае,
встретив их снова, он за лучшее счел стушеваться; но Вихров ничего этого не
знал.
- Анна Ивановна! - воскликнул он радостно.
- Ах, здравствуйте! - проговорила та как-то конфузливо. - Господин
Вихров это! - поспешила она прибавить мужу.
- Очень приятно познакомиться! - отвечал тот довольно благосклонно
Вихрову, протягивая ему свою заскорблую и покрытую волосами руку.
Павел с невольным чувством отвращения пожал ее.
"И это чудовище, - подумал он, - воздушная Анна Ивановна должна
целовать и ласкать".
- Позвольте мне просить вас на кадриль, - сказал он, желая расспросить
ее, как она поживает, - у меня решительно никого нет знакомых дам.
- Можно? - спросила Анна Ивановна мужа.
- С господином Вихровым можно! - отвечал тот с ударением. Дело в том,
что Анна Ивановна, вышедши за него замуж, рассказала ему даже и то, что один
Вихров никогда за ней не ухаживал.
Они встали вскоре после того в кадриль. Супруг ее поместился сейчас же
сзади их.
Вихров видел, что ему надобно было осторожно разговаривать с Анной
Ивановной. Он уже начинал частью понимать ее семейные отношения.
- Вихров, я очень несчастлива, - начала она сама, когда стояла с ним по
другую сторону от мужа.
- Чем? - спросил Павел.
- Муж меня все ревнует.
- К кому?
- Да к лакеям даже и к повару, так что те не смеют мне взглянуть в
лицо, - говорила Анна Ивановна, делая в это время преграциозные па.
- Я умру, Вихров, непременно, - продолжала она в пятой фигуре, перейдя
с ним совсем на другую сторону.
- Нет, не умрете, - успокоивал ее Павел, а между тем сам внимательно
посмотрел ей в лицо: она была в самом деле очень худа и бледна!
- Нет, умру; мне, главное, ничего не позволяют делать, что я люблю, -
только пей и ешь.
Далее затем им уж ни слова нельзя было сказать.
"Вот еще жертва женская!" - подумал Павел, отходя от своей дамы.
Перед ужином он отыскал, наконец, Салова, который играл в карты в
отдаленной комнате.
- Мы уж кончили; сейчас к вашим услугам, - сказал тот. И они вскоре
сели за маленький столик.
- Что, бежали, спрятались... совесть, видно, зазрела, - сказал ему
Вихров.
- А что же? - спросил Салов, улыбаясь.
- А то же, - отвечал Вихров, - какая прелестная женщина вышла из нее, а
все-таки вскоре, вероятно, умрет.
Лицо Салова на минуту подернулось оттенком сильной печали.
- Что делать, такая уж оказия вышла! - произнес он.
- Какая же оказия?.. Не оказия, а с вашей стороны - черт знает что
такое вышло.
- С моей стороны очень просто вышло, - отвечал Салов, пожимая плечами,
- я очутился тогда, как Ир, в совершенном безденежье; а там слух прошел, что
вот один из этих же свиней-миллионеров племянницу свою, которая очутилась от
него, вероятно, в известном положении, выдает замуж с тем только, чтобы на
ней обвенчаться и возвратить это сокровище ему назад... Я и хотел подняться
на эту штуку...
Павел покачал только головой.
- А она там услыхала об этом, взбеленилась и убежала, - продолжал
Салов.
- А почему же свадьба эта ваша не состоялась? - спросил его насмешливо
Павел.
- Как же состояться, это все вздор вышло; какой-то негодяй просто хотел
пристроить свою любовницу; я их в тот же вечер, как они ко мне приехали,
велел официантам чубуками прогнать.
- Как, так-таки чубуками?
- Так-таки чубуками, a la lettre*.
______________
* буквально (франц.).
- И невесту тоже?
- И невесту тоже! Не обманывай! - подхватил Салов.
¶IV§
¶АВТОРСТВО§
С Вихровым продолжалось тоскливое и бессмысленное состояние духа. Чтобы
занять себя чем-нибудь, он начал почитывать кой-какие романы. Почти во все
время университетского учения замолкнувшая способность фантазии - и в нем
самом вдруг начала работать, и ему вдруг захотелось что-нибудь написать:
дум, чувств, образов в голове довольно накопилось, и он сел и начал
писать...
Воображение перенесло его в деревню; он описал отчасти местность,
окружающую Перцово (усадьбу Фатеевой), и описал уже точь-в-точь господский
дом перцовский, и что в его гостиной сидела молодая женщина, но не Клеопатра
Петровна, а скорее Анна Ивановна, - такая же воздушная, грациозная и
слабенькая, а в зале муж ее, ни много ни мало, сек горничную Марью за то,
что та отказывала ему в исканиях. Стоны горничной разрывали сердце бедной
женщины, но этого мало; муж, пьяный и озлобленный, входит к ней и начинает
ее ласкать. Страдалица этого уже не выдержала: она питает к мужу
физиологическое отвращение, она убегает от него и запирается в своей
комнате. Затем в одном доме она встречается с молодым человеком: молодого
человека Вихров списал с самого себя - он стоит у колонны, закинув курчавую
голову свою немного назад и заложив руку за бархатный жилет, - поза, которую
Вихров сам, по большей части, принимал в обществе. Молодой человек - старый
знакомый героини, но она, боясь ревности мужа, почти не говорит с ним и
назначает ему тайное свидание, чтобы так только побеседовать с ним о
прошлом...
Вихров писал таким образом целый день; все выводимые им образы все
больше и больше яснели в его воображении, так что он до мельчайших
подробностей видел их лица, слышал тон голоса, которым они говорили,
чувствовал их походку, совершенно знал все, что у них в душе происходило в
тот момент, когда он их описывал. Это, наконец, начало пугать его. Чтобы
рассеяться немного, он вышел из дому, но нервное состояние все еще
продолжалось в нем: он никак не мог выкинуть из головы того, что там как-то
шевелилось у него, росло, - и только, когда зашел в трактир, выпил там рюмку
водки, съел чего-то массу, в нем поутихла его моральная деятельность и
началась понемногу жизнь материальная: вместо мозга стали работать брюшные
нервы.
На другой день, впрочем, началось снова писательство. Павел вместе с
своими героями чувствовал злобу, радость; в печальных, патетических местах,
- а их у него было немало в его вновь рождаемом творении, - он плакал, и
слезы у него капали на бумагу... Так прошло недели две; задуманной им
повести написано было уже полторы части; он предполагал дать ей название:
"Да не осудите!".
Вихрову, наконец, захотелось проверить все, что он написал; он стал
пересматривать, поправлять, наконец, набело переписывать и читать самому
себе вслух... Ему казалось хорошо, даже очень хорошо сделаться писателем и
посвятить всю жизнь литературе; у него даже дыхание от восторга захватывало
при этой мысли; но с кем бы посоветоваться, кто бы сказал ему, что он не
чушь же совершенную написал?.. Неведомова не было в Москве; Замин и Петин
были очень милые ребята, но чрезвычайно простые и вряд ли понимали в этом
толк; Марьеновский, теперь уже служивший в сенате, пошел совершенно в другую
сторону. Салов оказывался удобнее всех, - тем более, что он сам, кажется,
желал сделаться писателем. "Я ему прочту, а он - мне; таким образом это
будет мена взаимных одолжений!" С этою мыслью Вихров написал весьма ласковое
письмо к Салову: "Мой добрый друг! У меня есть к вам великая и превеликая
просьба, и что я вам поведаю в отношении этого - прошу вас сказать мне
совершенно откровенно ваше мнение!"
Салов очень хорошо понял, что он зачем-то нужен Вихрову, и потому
решился не упускать этого случая. По записке Павла, он сейчас же пришел к
нему, но притворился грустным, растерянным, как бы даже не понимающим, что
ему говорят.
Вихров спросил его: что такое с ним?
- Делишки скверны, - отвечал Салов и, сверх обыкновения, сел и
вздохнул.
Павел сейчас же догадался, что Салов хочет занять у него денег. "Ну,
черт с ним, - подумал он, - дам ему; пусть уж при слушании не будет так
злобствовать!"
- Какие же это делишки? - сказал он вслух.
- Денег нет, - отвечал Салов.
- Займите у меня, - сказал Вихров, - только много не дам.
- Хорошо, сколько можете, - сказал Салов и сейчас же повеселел.
- Я к вам писал, - начал Павел несколько сурово (ему казался очень уж
противен Салов всеми этими проделками), - писал, так как вы сочинили
комедию, то и я тоже произвел, но только роман.
- Роман? - воскликнул Салов, как будто бы очень обрадовавшись этому
известию.
- Роман, а потому вы прочтите мне вашу комедию, а я вам - мое
произведение, и мы скажем друг другу совершенно откровенно наши мнения.
- С величайшею готовностью, - произнес Салов, как будто бы ничего в
мире не могло ему быть приятнее этого предложения. - Когда ж вы это
написали? - продолжал он тоном живейшего участия.
- В последние три недели, - отвечал Вихров, - вот оно-с, мое творение!
- прибавил он и указал на две толстейшие тетрадки.
Салов обмер внутренне: "Он уморит, пожалуй, этим; у меня какие-нибудь
три - четыре явления комедии написано, а он будет доедать массой этой
чепухи!" Салов был совершенно убежден, что Павел написал чушь, и не
высказывал этого ему и не смеялся над ним - только из предположения занять у
него денег.
- Кому ж вы будете еще читать? - спросил он.
- Никому больше, кому же? - ответил Павел.
- Отчего же никому? - произнес протяжно Салов: у него в это время
мелькнула мысль: "За что же это он меня одного будет этим мучить, пусть и
другие попробуют этой прелести!" У него от природы была страсть хоть бы
чем-нибудь да напакостить своему ближнему. - Вы бы позвали и других ваших
знакомых: Марьеновского, как этих, - Замина и Петина; я думаю, перед более
многочисленной публикой и читать приятнее?
Павел от этих слов Салова впал в некоторое раздумье.
- Мне бы, признаться сказать, больше всех Неведомову хотелось прочесть,
- как бы рассуждал он вслух.
- И Неведомова позовите, - продолжал Салов, и у него в воображении
нарисовалась довольно приятная картина, как Неведомов, человек всегда
строгий и откровенный в своих мнениях, скажет Вихрову: "Что такое, что такое
вы написали?" - и как у того при этом лицо вытянется, и как он свернет потом
тетрадку и ни слова уж не пикнет об ней; а в то же время приготовлен для
слушателей ужин отличный, и они, упитавшись таким образом вкусно, ни слова
не скажут автору об его произведении и разойдутся по домам, - все это очень
улыбалось Салову.
- Вы позовите и Неведомова, - повторил он еще раз.
- Но где ж я его возьму, - он у Троицы, - говорил Вихров, ходя взад и
вперед по комнате.
- Да наймите коляску и пошлите за ним; он сейчас и приедет.
- Отлично! - подхватил Павел. - А вы вашу комедию тоже принесете, -
прибавил он.
- Непременно! - сказал Салов. Он твердо был уверен, что он своей
комедией еще больше пришибет в грязь произведение Вихрова.
По уходе Салова Вихров сейчас же изготовил письмо к Неведомову.
"Милый друг, - писал он, - я согрешил, каюсь перед вами: я написал
роман в весьма несимпатичном для вас направлении; но, видит бог, я его не
выдумал; мне его дала и нарезала им глаза наша русская жизнь; я пишу за
женщину, и три типа были у меня, над которыми я производил свои опыты. Эта,
уж известная вам, m-me Фатеева, натура богатая, страстная, способная к
беспредельной преданности к своему идолу, но которую все и всю жизнь ее за
что-то оскорбляли и обвиняли; потому, есть еще у меня кузина,
высокообразованная и умная женщина: она задыхается в обществе дурака-супруга
во имя долга и ради принятых на себя священных обязанностей; и, наконец,
общая наша любимица с вами, Анна Ивановна, которая, вследствие своей милой
семейной жизни, нынешний год, вероятно, умрет, - потому что она худа и
бледна как мертвая!.. И никто этих женщин, сколько я ни прислушивался к
толкам об них, не пожалел даже; а потому я хочу сказать за них слово, как
рыцарь ихний, выхожу за них на печатную арену и, сколько мне кажется,
заступлюсь за них - если не очень даровито, то, по крайней мере, горячо и
совершенно искренно!.. Вы, друг мой, непременно должны приехать ко мне,
потому что вашему эстетическому вкусу я доверяю больше всех, и вы должны
будете помочь решить мне нравственный вопрос для меня: должен ли я сделаться
писателем или нет?"
Неведомов не заставил себя долго дожидаться: на другой же день после
отправки за ним экипажа он входил уже в спальную к Павлу, когда тот только
что еще проснулся.
- Боже мой! - воскликнул герой мой, до души обрадовавшись гостю.
Неведомов расцеловался с ним.
Павел, взглянув ему в лицо, заметил какую-то тревогу.
- Вот как я скоро исполнил ваше желание, - говорил Неведомов, садясь
около него. - Что вы такое в письме вашем писали об Анне Ивановне, что она
больна очень?
- Она худа мне очень показалась, - отвечал Вихров, заметив, что это
известие очень, должно быть, встревожило приятеля.
- От худобы до смерти еще далеко, - произнес, как-то странно усмехаясь,
Неведомов.
- От смерти, конечно, далеко, - подтвердил и Вихров.
- А как же вы писали, что она скоро умрет? - расспрашивал его
Неведомов.
- Это я так, для красноречия, - отвечал Павел, чтобы успокоить
приятеля. Он очень уж хорошо понимал, что тот до сих пор еще был до безумия
влюблен в Анну Ивановну. От последнего ответа Неведомов, в самом деле,
заметно успокоился.
- Что же, вы в самом монастыре живете? - спросил его Вихров.
- В самом монастыре, - отвечал Неведомов.
- И что же, скучно?
- Иногда.
- И мысль человеческая мало в ходу?
- Не много.
¶V§
¶ЧТЕНИЕ§
Через день после того, вверх по Никитской шли Марьеновский и Салов.
Последний что-то очень, как видно, горячо говорил и доказывал.
- Что он может написать? Что может он писать? - приставал он.
Марьеновский улыбался на это.
- То же, что и вы! Вы написали же!.. - отвечал он своим солидным тоном.
- Но я возился с этими господами... я с ними пьянствовал, черт знает
сколько денег у них выиграл, и, наконец, я написал какие-то там маленькие
сценки, а это - роман огромнейший.
- Что ж такое, что роман? Вы написали сцены, а он - роман.
- Никогда он не мог написать романа; вероятно, это чушь какая-нибудь.
- Почему же чушь?
- Потому что на большой роман у него ума не хватит - он глуп!
- Как глуп? - спросил Марьеновский уже удивленным голосом.
- Так, глуп, - отвечал Салов.
Марьеновский отрицательно покачал головой.
- Напротив, - отвечал он, - я его всегда считал человеком весьма умным.
Конечно, как видно, он весьма нервен, впечатлителен, способен увлекаться, но
для романиста, я полагаю, это и нужно.
- Для романиста еще нужно уметь комбинировать свои впечатления.
- Может быть, он и ту способность имеет; а что касается до ума его, то
вот именно мне всегда казалось, что у него один из тех умов, которые, в
какую область хотите поведите, они всюду пойдут за вами и везде все будут
понимать настоящим образом... качество тоже, полагаю, немаловажное для
писателя.
- Но, наконец, чтобы писать - надобно знать жизнь! - воскликнул Салов.
- А он где ее мог узнать? Вырос там у папеньки; тетенька какая-нибудь
колобками кормила, а в Москве ходил в гости к какому-то параличному
дяденьке.
Вихров раз только рассказал Салову довольно подробно об Еспере Иваныче
и с увлечением хвалил того при этом: Салов и это поспешил осмеять.
- Но мы, однако, видели, - возразил Марьеновский, - что он жил здесь с
женщиной, и прехорошенькой.
- Ну, это как-нибудь она уж сама его насильно приспособила к себе...
Вы, однако, не скажите ему как-нибудь того, что я вам говорил; что, бог с
ним! Я все-таки хочу оставаться с ним в приязненных отношениях.
В это время они подошли к квартире Вихрова и стали взбираться по
довольно красивой лестнице. В зале они увидели парадно накрытый обеденный
стол, а у стены - другой столик, с прихотливой закуской. Салов осмотрел все
это сейчас же орлиным взглядом. Павел встретил их с немножко бледным лицом,
в домашнем щеголеватом сюртуке, с небрежно завязанным галстуком и с
волосами, зачесанными назад; все это к нему очень шло.
- Два качества в вас приветствую, - начал Салов, раскланиваясь перед
ним, - мецената{34} (и он указал при этом на обеденный стол) и самого
автора!
Вихров на это дружески потрепал его по плечу и повел его к закуске.
Марьеновский с большим удовольствием встретился с Неведомовым: они, как
братья, между собой расцеловались. С Саловым Неведомов даже не поклонился:
после истории его с Анной Ивановной они уже больше между собой не кланялись
и не разговаривали. Петин и Замин тоже были у Вихрова и находились в
следующей комнате. Они увидели там книгу с рисунками индейских пагод и их
богов, и Петин, вскочив на стул, не преминул сейчас же представить одного
длинновязого бога, примкнутого к стене, а Замин его поправлял в этом случае,
говоря: "Руки попрямее, а колени повыпуклее!" - и Петин точь-в-точь
изобразил индейского бога. Оба эти молодые люди кончили уже курс и оба
где-то служили, но на службу совершенно не являлись и все продолжали свои
прежние шутки.
Вскоре затем сели за стол. Обед этот Вихрову изготовил старый повар
покойной княгини Весневой, который пришел к нему пьяненький, плакал и
вспоминал все Еспера Иваныча, и взялся приготовить обед на славу, - и
действительно изготовил такой, что Салов, знаток в этом случае, после
каждого блюда восклицал совершенно искренно:
- Отлично! Отлично! Как приятно, - продолжал он, удовлетворив первое
чувство голода и откидываясь на задок стула, - иметь богатого писателя
приятелем: если он напишет какую-нибудь вещь, непременно позовет слушать и
накормит за это отличным обедом.
Вихрова это замечание немножко кольнуло, и вообще тон, который на этот
раз принял на себя Салов, ему не нравился.
- Вы сами - тоже писатель, а потому и вы должны нам дать обед.
- Я обеды-с даю только тем моим милым господам, которых надеюсь
обыграть в карты.
- Ведь вот что досадно! - воскликнул Вихров, вспыхнув в лице. - Вы,
Салов, гораздо больше говорите про себя дурное, чем делаете его, хоть и
делаете оного достаточно.
- Делать дурное, что делаю я, все-таки, полагаю, лучше, чем на рысаках
кататься!.. - проговорил Салов и развел руками.
- Кататься на рысаках и любить это, - продолжал Вихров, еще более
разгорячаясь, - такое простое и свойственное всем чувство, но циничничать и
клеветать на себя есть что-то изломанное, какой-то неправильный выход
затаенного самолюбия.
- Все от бедности моей проистекает! - произнес комически-смиренным
тоном Салов, видимо, желая замять этот разговор. - Я смиряюсь перед ним,
потому что думаю у него денег занять! - шепнул он потом на ухо
Марьеновскому; но тот даже не поворотился к нему на это.
После обеда подали кофе; затопили камин. Вихров, еще более побледневший
и заметно сильно взволнованный, похаживал только взад и вперед по комнате:
ясно, что страх и авторское нетерпение сжигали его. Салов, все это,
разумеется, видевший, начал за него распоряжаться.
- Так как-с Павел Михайлыч сам сегодня, собственно, составляет главную
пьесу, а я только его прихвостень, а потому не угодно ли позволить так, что
я прочту свою вещь сначала, для съезда карет, а потом - он.
- Да, вы наперед прочтите! - произнес Вихров, которому вдруг стало
желаться отдалить чтение.
Салов уселся за средним столом, спросил себе две свечи и бутылку
шампанского.
- А вот выгода самому быть писателем: под благовидным предлогом чтения
всегда можно спросить себе бутылку шампанского, - проговорил он и начал
читать.
В пьесе своей он представлял купеческого сынка, которого один шулер
учит светским манерам, а потом приходит к нему сваха, несколько напоминающая
гоголевскую сваху. Все это было недурно скомбинировано. Вихров, продолжавший
ходить по комнате, первый воскликнул:
- Очень хорошо, очень хорошо!
Марьеновский только улыбался. Неведомов глубоко молчал.
- Как он ему ноги-то вытягивает, вот это отлично! - заметил Замин.
- У меня только один акт еще и написан! - сказал Салов, окончив чтение.
- Очень хорошо, очень хорошо, - похвалил его опять Вихров и пожал ему
руку.
- Отлично! - повторил за ним Замин, но и только.
Даже Петин как-то вертелся на стуле и ничего что-то не говорил.
Наступила минута чтения Вихрова. Он совсем уже побледнел.
Положив тетрадь перед собой и развязав себе галстук на шее, он сказал
взволнованным голосом:
- Господа, пожалуйста, как вам будет скучно, вы скажите мне сейчас же.
- Без смирения-с, без фальшивого смирения! - заметил ему Салов,
усевшись между Петиным и Заминым.
Он полагал, что те с большим вниманием станут выслушивать его едкие
замечания. Вихров начал читать: с первой же сцены Неведомов подвинулся
поближе к столу. Марьеновский с каким-то даже удивлением стал смотреть на
Павла, когда он своим чтением стал точь-в-точь представлять и барь, и
горничных, и мужиков, а потом, - когда молодая женщина с криком убежала от
мужа, - Замин затряс головой и воскликнул:
- Вот так штука, брат!
- Как живо все это описано! - произнес Марьеновский, с тем же
удивлением осматривая прочих слушателей.
Салов сидел, понурив голову, и ничего не говорил.
- Читайте дальше! - сказал, тихим голосом и как бы едва переводя
дыхание, Неведомов.
Павел был сам очень взволнован: у него губы дрожали и щеки подергивало.
Чтение продолжалось. Внимание слушателей росло с каждой главой, и,
наконец, когда звероподобный муж, узнав об измене маленькой, худенькой,
воздушной жены своей, призывает ее к себе, бьет ее по щеке, и когда она
упала, наконец, в обморок, велит ее вытащить совсем из дому, вон... -
Марьеновский даже привстал.
- Это черт знает что такое! - произнес он. - А ведь не скажешь, что
неправда: вот она русская-то жизнь.
- Сильная вещь и славная! - проговорил, наконец, и Салов и, встав,
начал ходить по тому же месту, по которому перед тем ходил и Павел. Он,
видимо, был удивлен, поражен и сконфужен тем, что услыхал.
- Я, брат, дрожу весь! - сказал Петин Замину.
- Писатель из него будет первого сорта, - сказал тот своим низовым
басом.
Сам Павел прислушивался ко всем этим замечаниям, потупя голову и глаза
в землю.
- А вы что ничего не скажете мне? - обратился он к Неведомову.
- Вы видите! - отвечал тот, усиливаясь улыбнуться и показывая на свои
мокрые щеки, по которым, помимо воли его, текли у него слезы; потом он встал
и, взяв Павла за руку, поцеловал его.
- Поздравляю вас! - сказал он, и в тембре его голоса послышалось что-то
такое, что все почти невольно и единогласно воскликнули затем: "Ура! Виват
Вихров!"
Вихров стоял на ногах, бледный, как мертвец, и у него слезы текли по
щекам.
Только в приятельской, юношеской и студенческой семье можно встретить
такое искреннее, такое полное одобрение таланту.
Для Вихрова это была великая минута в жизни, и она никогда уже более с
ним не повторялась.
Затем в маленьком кружке этом начались тихие и почти шепотом разговоры.
- Вторая часть у вас еще не окончена? - спрашивал Павла несколько уже
успокоившийся Неведомов.
- Нет еще, не кончена, - отвечал Вихров ему тихо.
- Мужики-то тут какие живые!.. Настоящее дело!.. - шептал Замин
Марьеновскому.
- Поэзии тут очень много?.. - как бы больше спросил Неведомова Петин.
- Да! - отвечал тот. - Это место, например, когда влюбленные сидят на
берегу реки и видят вдали большой лес, и им представляется, что если бы они
туда ушли, так скрылись бы от всех в мире глаз, - это очень поэтично и
верно.
Салов во все это время продолжал ходить взад и вперед, а потом,
искренно или нет, но и он принялся восхищаться вместе с другими.
- Вам решительно надо бросить все и сделаться романистом! - сказал он
Павлу.
- Я это и намерен предпринять, - отвечал тот.
- У вас геркулесовская силища на это дело, - продолжал Салов и затем,
взяв фуражку, произнес: - А что, господа, пора уж и по домам.
- Пора! - подтвердили и прочие и взялись за шляпы.
- Куда же это! Посидите еще, - произнес Павел, хотя, утомленный всеми
ощущениями дня и самим чтением, он желал поскорее остаться если не один, то
по крайней мере вдвоем с Неведомовым, который у него жил.
- На два слова, Павел Михайлыч, - произнес затем Салов.
Павел вышел за ним в другую комнату.
- Я привез вам расписку в пятьсот рублей, - сказал тот.
- Ах, сейчас! - воскликнул Вихров и пошел и принес ему: он не пятьсот,
а пять тысяч готов бы дать был в эти минуты Салову.
Гости, наконец, распростились и вышли.
- Что, батюшка, каково, каково! - счел нелишним поддразнить Салова
Марьеновский.
- Черт его знает, я сам никак не ожидал, что он так напишет! - сказал
Салов и поспешил нанять извозчика и уехать от товарища: ему, кажется, очень
уж невыносимо было слушать все эти похвалы Вихрову.
Герой мой между тем вел искренний и задушевный разговор с Неведомовым.
- Друг мой, - говорил он, снова уже со слезами на глазах, - неужели я
это так хорошо написал?.. Я вам верю в этом случае больше всех.
- Очень хорошо, - отвечал тот, в свою очередь, искренно, - главное,
совершенно самобытно, ничего не заимствовано; видно, что это ростки вашей
собственной творческой силы. Посмотрите, вон у Салова - всюду понадергано:
то видна подслушанная фраза, то выхвачено из Гоголя, то
...Закладка в соц.сетях
