Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...казала Прыхина с обычным своим ударением.
- Ничего не вижу, - произнесла с улыбкой Фатеева.
- Ну, не видишь, так и прекрасно! - проговорила обиженная этим m-lle
Прыхина, - и, в самом деле, досадно: за все участие ее хоть бы малою
откровенностью ее вознаградили!
Павел, под влиянием мысли о назначенном ему свидании, начал одну из
самых страстных арий, какую только он знал, и весь огонь, которым горела
душа его, как бы перешел у него в пальцы: он играл очень хорошо! M-me
Фатеева, забыв всякую осторожность, впилась в него своими жгучими глазами, а
m-lle Прыхина, закинув голову назад, только восклицала:
- Чудно, бесподобно!
- Да, недурно! - одобрила и становая. Ей все больше хотелось русского.
Окончив играть, Павел встал и, осмотревшись кругом, сказал:
- Какой дом, однако, у вас оригинальный!
- Ах! Он очень старинный! Вы, однако, не видали его всего. Хотите
взглянуть? - подхватила m-me Фатеева, понявшая его мысль.
- Очень рад-с!
M-me Фатеева пошла показывать ему дом.
- Вот это - зала, это - гостиная!
- А это - портрет ваш?
- Да, это - в первый год, как я вышла замуж!
Она нарочно говорила громко, чтобы ее слышали в зале.
- А это вот - угольная, или чайная, как ее прежде называли, -
продолжала хозяйка, проводя Павла через коридор в очень уютную и совершенно
в стороне находящуюся комнату. - Смотрите, какие славные диваны идут кругом.
Это любимая комната была покойного отца мужа. Я здесь буду вас ожидать! -
прибавила она совершенно тихо и скороговоркой.
- А когда же мне приходить сюда? - спросил ее замирающим от восторга
голосом Павел.
- Когда все улягутся. Вот это окошечко выходит в залу; на него я
поставлю свечу: это будет знаком, что я здесь, - продолжала она по-прежнему
тихо и скороговоркой. - А вот-с это - библиотека мужа! - произнесла она
опять полным голосом.
Когда они проходили маленький коридор, Павел не утерпел и, взяв за
талию m-me Фатееву, проговорил:
- Милая моя, бесценная!
M-me Фатеева обернула к нему свое лицо, сияющее счастьем и страстью.
Павел поцеловал ее.
- Тсс! Нельзя этого! - проговорила она, погрозив ему пальчиком.
После такого осмотра дома, Павел возвратился в залу в очень веселом
расположении духа и вздумал немного пошутить над становой за все те мучения,
которые она заставила его терпеть.
- Скажите вы мне, моя почтенная соседка, - начал он в тон ей, - в кого
вы влюблены?
- Я? - спросила она, уставив на него немного сердитые глаза.
Она такого вопроса при всех никак не ожидала от него.
- Да, вот mademoiselle Прыхина и Клеопатра Петровна сказали мне - в
кого они влюблены, и вы мне должны сказать то же самое.
- Им - как угодно, а я не скажу, - ответила становая.
- Отчего же?
- А оттого, что, может быть, я в вас влюблена, - отвечала приставша и
уставила на него пристальный взгляд.
- Ну, полноте, зачем я вам?.. - возразил Павел (он чувствовал, что от
переживаемого счастия начинает говорить совершенно какие-то глупости). -
Зачем я вам?.. Я человек заезжий, а вам нужно кого-нибудь поближе к вам, с
кем бы вы могли говорить о чувствах.
Становая вдруг вспыхнула и обиделась.
Павел попал прямо в цель. Приставша действительно любила очень близкого
к ней человека - молодого письмоводителя мужа, но только о чувствах с ним не
говорила, а больше водкой его поила.
- Пожалуйста, без насмешек!.. Пожалуйста!.. Сама умею отсмеяться, -
проговорила она.
- Господь с вами, кто над вами смеется; с вами говорить после этого
нельзя! - возразил Павел и, отойдя от становой, сел около Прыхиной.
- А с вами так вот, вероятно, мы будем друзьями, настоящими, -
проговорил он уже не шутя.
- Надеюсь! - произнесла та многознаменательно.
Хозяйка между тем встала, вышла на минуту и, возвратясь, объявила, что
"le souper est servi"*.
______________
* "ужин подан" (франц.).
Все пошли за ней, и - чем ужин более приближался к концу, тем Павел
более начинал чувствовать волнение и даже какой-то страх, так что он почти
не рад был, когда встали из-за стола и начали прощаться.
- До свидания, - сказала ему хозяйка не совсем тоже спокойным голосом и
крепко пожимая его руку.
- До свидания, - пробормотал он ей.
- Вам приготовлено в кабинете, рядом с залой, - прибавила она.
- Слушаю-с, - произнес Павел и затем, проходя залу, он взглянул на
маленькое окошечко, и оно неизгладимыми чертами врезалось у него в памяти.
Пришедшего его раздевать Ивана он сейчас же отослал, сказав ему, что он сам
разденется, а что теперь еще будет читать. Тот ушел с большим удовольствием,
потому что ему с дороги давным-давно хотелось спать. Оставшись один, Павел
почти в лихорадке стал прислушиваться к раздававшемуся - то тут, то там -
шуму в доме; наконец терпения у него уж больше недостало: он выглянул в залу
- там никого не было, а в окошечке чайной светился уже огонек. "Она там", -
подумал Павел и с помутившейся почти совсем головою прошел залу, коридор и
вошел в чайную. Там он увидел m-me Фатееву - уже в блузе, а не в платье.
- Ах, это вы, - сказала она, как бы не ожидая его и как бы даже
несколько испугавшись его прихода.
- Я, - отвечал Павел дрожащим голосом; потом они сели на диван и
молчали; Павел почти что глупо смотрел на Фатееву, а она держала глаза
опущенными вниз.
- Послушайте! - начала наконец Фатеева. - Я давно хотела вас спросить:
Мари вы видаете в Москве?
- Один раз всего видел, - отвечал неторопливо Павел.
- И что же, любовь ваша к ней прошла в вас совершенно? - продолжала
Фатеева.
- Прошла, - отвечал Павел искренним тоном. - Однако послушайте, -
прибавил он, помолчав, - сюда никто не взойдет из людей?..
- Нет, никто; все преспокойно спят!.. - отвечала протяжно m-me Фатеева.
На другой день, Павел проснулся довольно поздно и спросил Ивана: встали
ли все?
- Давно уж все в столовой чай кушают! - объяснил тот.
Павел оделся и пошел туда. Окошечко - из залы в блаженнейшую чайную -
опять на минуту промелькнуло перед ним; когда он вошел в столовую, сидевшая
там становая вдруг вскрикнула и закрыла обеими руками грудь свою. Она,
изволите видеть, была несколько в утреннем дезабилье и поэтому очень
устыдилась Павла.
"Дрянь этакая, - подумал он. - Я обладаю прелестнейшею женщиною, а она
воображает, что я на нее взгляну..."
М-me Фатеева, при появлении Павла, заметно сконфузилась. Она стала ему
наливать чай.
- Как бы я желала каждое утро разливать вам чай, - шепнула она ему.
- Может быть, это когда-нибудь и будет, - ответил ей тихо Павел.
- Может быть!.. Однако, я вижу, ваших лошадей хотят закладывать, -
прибавила она вслух и взглянув в окно.
- Да, уж мне позвольте!
- Только я вас попрошу - в Москве одно поручение мое исполнить.
- Сделайте милость, приказывайте!
- Мне это надобно по секрету вам передать. Угодно вам уделить мне две
минуты? - проговорила Клеопатра Петровна и пошла.
- Хоть десять! - отвечал Павел, идя за нею.
В гостиной они остановились.
- Послушайте, - начала Фатеева (на глазах ее появились слезы), - вы
можете теперь меня не уважать, но я, клянусь вам богом, полюбила вас первого
еще настоящим образом. В прежнем моем несчастном увлечении я больше
обманывала самое себя, чем истинно что-нибудь чувствовала.
- Ангел мой, как же мне вас не уважать! - говорил Павел.
- И поверьте мне, - продолжала Фатеева, как бы не слушая его, - я
несчастная, но не потерянная женщина. Тогда вы не хотели замечать меня...
- Но когда же мы увидимся, чудо мое, сокровище мое?
- Я употреблю все силы - приехать в Москву, но когда это будет - не
могу сказать теперь.
- По крайней мере, будете ли вы писать ко мне? - спрашивал Павел.
- Писать я буду к вам часто, и вы пишите ко мне; но только - не на мое
имя.
- А на чье?
- На Катишь Прыхину. Она хоть и недальняя, но чрезвычайно мне предана;
а теперь я вас не задерживаю. Может быть, что к обеду приедет муж.
- Так я сейчас же и поеду.
- Сейчас же и поезжайте!
Они еще раз поцеловались и возвратились в столовую.
Через полчаса Павел уехал из Перцова.
¶XII§
¶ЖОРЖ-ЗАНДИЗМ§
Никакое сильное чувство в душе героя моего не могло оставаться
одиночным явлением. По самой натуре своей он всегда стремился возвести его к
чему-нибудь общему. Оно всегда порождало в нем целый цикл понятий и,
воспринятое в плоть и кровь, делалось его убеждением. М-me Фатеева, когда он
сблизился с ней, напомнила ему некоторыми чертами жизни своей героинь из
романов Жорж Занд, которые, впрочем, он и прежде еще читал с большим
интересом; а тут, как бы в самой жизни, своим собственным опытом, встретил
подтверждение им и стал отчаянным Жорж-3андистом. Со всею горячностью юноши
он понял всю справедливость и законность ее протестов. "Женщина в нашем
обществе угнетена, женщина лишена прав, женщина бог знает за что
обвиняется!" - думал он всю дорогу, возвращаясь из деревни в Москву и
припоминая на эту тему различные случаи из русской жизни.
Жить в Москве Вихров снова начал с Неведомовым и в тех же номерах m-me
Гартунг. Почтенная особа эта, как жертва мужского непостоянства, сделалась
заметно предметом внимания Павла.
- Что же, вы не скучаете о Салове? - говорил он ей с участием.
- Что скучать? Уж не воротишь! - отвечала m-me Гартунг. - Он ужасный
человек! Ужасный! - прибавляла она потом как-то уж таинственно.
- Ну и бог с ним! - утешал ее Павел. - Теперь вам надобно полюбить
другого.
- Ни-ни-ни!.. Ни-ни-ни! - почти с ужасом воскликнула m-me Гартунг.
- Стало быть, вы его еще любите?
- О, нисколько!.. - воскликнула с благородным негодованием Гартунг. -
Но и другие мужчины - все они плуты!.. Я бы взяла их всех да так в ступке и
изломала!..
И она представила даже рукой, как бы она изломала всех мужчин в ступке.
- Совершенно справедливо, все они - дрянь! - подтвердил Павел и вскоре
после того, по поводу своей новой, как сам он выражался, религии, имел
довольно продолжительный спор с Неведомовым, которого прежде того он считал
было совершенно на своей стороне. Он зашел к нему однажды и нарочно завел с
ним разговор об этом предмете.
- А что, скажите, - начал он, - какого вы мнения о Жорж Занд? Мне
никогда не случалось с вами говорить о ней.
Неведомов некоторое время молчал, а потом заговорил, слегка пожав
плечами:
- Я... французских писателей, как вообще всю их нацию, не очень
люблю!.. Может быть, французы в сфере реальных знаний и много сделали
великого; но в сфере художественной они непременно свернут или на
бонбоньерку, или на водевильную песенку.
- Как на бонбоньерку или на водевильную песенку? - воскликнул Павел. -
И у Жорж Занд вы находите бонбоньерку или водевильную песенку?
- И у ней нахожу нечто вроде этого; потому что, при всем богатстве и
поэтичности ее воображения, сейчас же видно, что она сближалась с разными
умными людьми, наскоро позаимствовала от них многое и всеми силами души
стремится разнести это по божьему миру; а уж это - не художественный прием!
- Как, Жорж Занд позаимствовалась от умных людей?! - опять воскликнул
Павел. - Я совершенно начинаю не понимать вас; мы никогда еще с вами и ни в
чем до такой степени не расходились во взглядах наших! Жорж Занд дала миру
новое евангелие или, лучше сказать, прежнее растолковала настоящим
образом...
Неведомов при этом потупился и несколько времени ничего не отвечал. Он,
кажется, совершенно не ожидал, чтобы Павел когда-нибудь сказал подобный
вздор.
- Вы читали ее "Лукрецию Флориани"? - продолжал тот, все более и более
горячась.
- Читал, - отвечал Неведомов.
- Какая же, по-вашему, главная мысль в этом произведении?
Неведомов опять пожал немного плечами.
- Я думаю, та мысль, - отвечал он, - что женщина может любить несколько
раз и с одинаковою пылкостью.
- Нет-с, это - не та мысль; тут мысль побольше и поглубже: тут блудница
приведена на суд, но только не к Христу, а к фарисею, к аристократишке; тот,
разумеется, и задушил ее. Припомните надпись из Дантова "Ада", которую
мальчишка, сынишка Лукреции, написал: "Lasciate ogni speranza, voi che
entrate"*. Она прекрасно характеризует этот мирок нравственных палачей и
душителей.
______________
* "Оставь надежду навсегда каждый, кто сюда входит" (итал.).
- Может быть, и это, - отвечал Неведомов, - но, во всяком случае, - это
одно из самых капризнейших и неудачнейших произведений автора.
- Почему же - капризнейших и неудачнейших? - спросил Павел.
- Потому что, как хотите, возвести в идеал актрису, авантюристку,
имевшую бог знает скольких любовников и сколько от кого детей...
- Но, что вам за дело до ее любовников и детей? - воскликнул Павел. -
Вы смотрите, добрая ли она женщина или нет, умная или глупая, искренно ли
любит этого скота-графа.
- Как мне дела нет? По крайней мере, я главным достоинством всякой
женщины ставлю целомудрие, - проговорил Неведомов.
- Ну, я на это не так смотрю, - сказал Павел, невольно вспомнив при
этом про m-me Фатееву.
- Нет, и вы в глубине души вашей так же смотрите, - возразил ему
Неведомов. - Скажите мне по совести: неужели вам не было бы тяжело и
мучительно видеть супругу, сестру, мать, словом, всех близких вам женщин -
нецеломудренными? Я убежден, что вы с гораздо большею снисходительностью
простили бы им, что они дурны собой, недалеки умом, необразованны. Шекспир
прекрасно выразил в "Гамлете", что для человека одно из самых ужасных
мучений - это подозревать, например, что мать небезупречна...
- Ну, что ж - Шекспир ваш? Согласитесь, что в его взгляде на женщину
могло и должно было остаться много грубого, рыцарского понимания.
- Да, но бог знает - это понимание не лучше ли нынешнего
городско-развратного взгляда на женщину. Пушкин очень любил и знал хорошо
женщин, и тот, однако, для романа своего выбрал совершенно безупречную
женщину!.. Сколько вы ни усиливайте вашего воображения, вам выше Татьяны - в
нравственном отношении - русской женщины не выдумать.
- Позвольте-с! Но чем же она верна мужу?.. Только телом, а никак не
мыслью.
- Чем бы там она ни была верна, но она все-таки, любя другого, не
изменила своему долгу - и не изменила вследствие прирожденного ей
целомудрия; намеками на такого рода женщин испещрены наша история и наши
песни.
- В нашем споре о Жорж Занд, - перебил Павел Неведомова, - дело совсем
не в том, - не в разврате и не в целомудрии; говорить и заботиться много об
этом - значит, принимать один случайный факт за сущность дела... Жорж Занд
добивается прав женщинам!.. Как некогда Христос сказал рабам и угнетенным:
"Вот вам религия, примите ее - и вы победите с нею целый мир!", - так и Жорж
Занд говорит женщинам: "Вы - такой же человек, и требуйте себе этого в
гражданском устройстве!" Словом, она представительница и проводница в
художественных образах известного учения эмансипации женщин, которое стоит
рядом с учением об ассоциации, о коммунизме, и по которым уж, конечно, миру
предстоит со временем преобразоваться.
- Все это я очень хорошо знаю! - возразил Неведомов. - Но она
требования всех этих прав женских как-то заявляет весьма односторонне - в
одном только праве менять свои привязанности.
- А вы думаете, это безделица! - воскликнул Павел. - Скажите,
пожалуйста, что бывает последствием, если женщина так называемого
дворянского круга из-за мужа, положим, величайшего негодяя, полюбит явно
другого человека, гораздо более достойного, - что, ей простят это, не станут
ее презирать за то?
- Лично я, - отвечал Неведомов, - конечно, никогда такой женщины
презирать не стану; но, все-таки всегда предпочту ту, которая не сделает
этого.
- Это почему?
Неведомов усмехнулся.
- Потому что еще покойная Сталь{240} говаривала, что она много знала
женщин, у которых не было ни одного любовника, но не знала ни одной, у
которой был бы всего один любовник.
- Да что ж из этого? Хоть бы двадцать их было.
- Нет, этого не следует, - продолжал Неведомов своим спокойным тоном, -
вы сами мне как-то говорили, что физиологи почти законом признают, что если
женщина меняет свои привязанности, то первей всего она лишается одного из
величайших и драгоценнейших даров неба - это способности деторождения! Тут
уж сама природа как будто бы наказывает ее.
- Точно так же и мужчину, и мужчину тоже! - подхватил Павел.
- И для мужчин тоже это нехорошо! - проговорил с улыбкою Неведомов.
- Чем же нехорошо? Не все ж такие постники в этом отношении, как вы.
- Да я и вас не замечал особенно в этом!
- Я - что! Нет! Я не очень строг уж нынче, - произнес Павел и
покраснел.
Развивая и высказывая таким образом свою теорию, Вихров дошел наконец
до крайностей; он всякую женщину, которая вышла замуж, родит детей и любит
мужа, стал презирать и почти ненавидеть, - и странное дело: кузина Мари
как-то у него была больше всех в этом случае перед глазами!
С Фатеевой у Павла шла беспрерывная переписка: она писала ему письма,
дышащие страстью и нежностью; описывала ему все свои малейшие ощущения,
порождаемые постоянною мыслью об нем, и ко всему этому прибавляла, что она
больше всего хлопочет теперь как-нибудь внушить мужу мысль отпустить ее в
Москву. Павел с неописанным и бешеным восторгом ждал этой минуты...
Двадцатого декабря было рождение Еспера Иваныча. Вихров поехал его
поздравить и нарочно выбрал этот день, так как наверное знал, что там
непременно будет Мари, уже возвратившаяся опять из Малороссии с мужем в
Москву. Павлу уже не тяжело было встретиться с нею: самолюбие его не было
уязвляемо ее равнодушием; его любила теперь другая, гораздо лучшая, чем она,
женщина. Ему, напротив, приятно даже было показать себя Мари и посмотреть,
как она добродетельничает.
У Еспера Иваныча он застал, как и следует у новорожденного, в приемных
комнатах некоторый парад. Встретивший его Иван Иваныч был в белом галстуке и
во фраке; в зале был накрыт завтрак; но видно было, что никто ни к одному
блюду и не прикасался. Тут же Павел увидел и Анну Гавриловну; но она до того
постарела, что ее узнать почти было невозможно!
- Где же я увижу новорожденного? - спросил он ее.
- Наш новорожденный едва дышит, - отвечала Анна Гавриловна почти
спокойным голосом; она ко всему уж, видно, была готова.
- Можно его, однако, видеть?
- Пожалуйте!
И она привела Павла в спальную Еспера Иваныча, окна которой были
закрыты спущенными зелеными шторами, так что в комнате царствовал полумрак.
На одном кресле Павел увидел сидящую Мари в парадном платье, приехавшую, как
видно, поздравить новорожденного. Она похудела очень и заметно была страшно
утомлена. Еспер Иваныч лежал, вытянувшись, вверх лицом на постели; глаза его
как-то бессмысленно блуждали по сторонам; самое лицо было налившееся,
широкое и еще более покосившееся.
Для дня рождения своего, он был одет в чистый колпак и совершенно
новенький холстинковый халат; ноги его, тоже обутые в новые красные
сафьяновые сапоги, стояли необыкновенно прямо, как стоят они у покойников в
гробу, но больше всего кидался в глаза - над всем телом выдавшийся живот;
видно было, что бедный больной желудком только и жил теперь, а остальное все
было у него парализовано. Павла вряд ли он даже и узнал.
Он только взглянул на него ненадолго, а потом и отвел от него в сторону
свои глаза.
- С ним, вероятно, удар повторился? - спросил Павел у Мари, садясь
около нее.
- Это уж, кажется, десятый, - отвечала она и вздохнула. - Как мы,
однако, с тобою давно не видались, - прибавила она.
- Да, давно, - отвечал ей равнодушно Павел и продолжал смотреть на
больного.
В это время в комнату вошел очень осторожными шагами маленький,
толстенький и довольно еще благообразный из себя артиллерийский полковник.
- Это муж мой!.. Вы, кажется, еще и не знакомы, - сказала Мари Павлу.
- Я заезжал к вам, - отнесся к нему и сам полковник, видимо, стараясь
говорить тише, - но не застал вас дома; а потом мы уехали в Малороссию... Вы
же, вероятно, все ваше время посвящаете занятиям.
На все это Павел ответил полковнику только пожатием руки и небольшою
улыбкою.
- Ну, так я, ангел мой, поеду домой, - сказал полковник тем же тихим
голосом жене. - Вообразите, какое положение, - обратился он снова к Павлу,
уже почти шепотом, - дяденька, вы изволите видеть, каков; наверху княгиня
тоже больна, с постели не поднимается; наконец у нас у самих ребенок в кори;
так что мы целый день - то я дома, а Мари здесь, то я здесь, а Мари дома...
Она сама-то измучилась; за нее опасаюсь, на что она похожа стала...
- Обо мне, пожалуйста, не беспокойся, мне положительно ничего не будет,
- подхватила Мари, видимо, желавшая успокоить мужа.
- Ну-с, так до свиданья! - сказал полковник и нежно поцеловал у жены
руку. - До скорого свиданья! - прибавил он Павлу и, очень дружески пожав ему
руку, вышел тою же осторожною походкой.
Вся эта несколько нежная сцена между мужем и женою показалась Павлу
противною.
- Батюшка, не пора ли вам принять лекарство? - сказала затем Мари,
подходя и наклоняясь к больному, как бы для того, чтобы он лучше ее слышал.
Еспер Иваныч смотрел на нее, но ничего не говорил.
- Пора вам, родной, принять! - повторила Мари и, взяв со стола
микстуру, налила ее на ложку, осторожно поднесла к больному и вылила ему в
рот.
Он начал как бы смаковать выпитое лекарство губами и ртом. Стоявшая тут
же в комнате, у ног больного, Анна Гавриловна ничем уже и не помогала Марье
Николаевне и только какими-то окаменелыми глазами смотрела на своего друга.
Любящее сердце говорило ей, что для него теперь все бесполезно. С этой, как
бы омертвившей все ее существо, тоской и с своей наклоненной несколько вниз
головой, она показалась Павлу восхитительною и великолепною; а Мари, в своем
шелковом платье и в нарукавничках, подающая отцу лекарство, напротив того,
возмущала и бесила Павла. К Анне Гавриловне вскоре подошел на цыпочках Иван
Иваныч и сказал:
- Священники вас спрашивают.
Та вышла, но вскоре воротилась.
- Причастить его надо, - сказала она почти суровым голосом Марье
Николаевне, показывая на больного.
- Да, - подтвердила та.
- Вы выйдите, батюшка, - обратилась Анна Гавриловна к Павлу.
- Войдите! - прибавила она священникам, которые вошли и начали
облачаться.
Вихров и Мари вышли в залу.
Вскоре раздалось довольно нестройное пение священников. Павла точно
ножом кольнуло в сердце. Он взглянул на Мари; она стояла с полными слез
глазами, но ему и это показалось притворством с ее стороны.
- Люди все, кажется, выдумали, чтобы терзать человека перед смертью, -
проговорил он вслух.
Мари посмотрела на него, еще не понимая - что такое он говорит.
- Умирает человек: кажется, серьезное и великое дело совершается...
Вдруг приведут к нему разных господ, которые кричат и козлогласуют около
него, - проговорил он.
- Каких господ? - спросила Мари, уставив на него уже окончательно
удивленные глаза.
- Таких, - отвечал Павел и не кончил своей мысли.
Мари покачала головой.
- Вот уж - как в басне, - сказала она, - понес студент обычный бред.
Павел начал кусать с досады губы.
Вскоре священники снова запели.
- Нет, кузина, я решительно не в состоянии этого слышать! - воскликнул
он. - Дядя, вероятно, не заметит, что я уйду. До свиданья! - проговорил он,
протягивая ей руку.
- Что, тебя опять года два мы не увидим? - сказала она ему.
- Может быть, - отвечал Павел и поторопился проворнее уйти, чтобы не
встретиться с Анной Гавриловной.
У него было очень скверно на душе: он как-то сознавал в своей совести,
что он что-то такое думал и делал нехорошо.
"Ох уж эти мне нравственные люди!.. А посмотришь, так вся их жизнь есть
не что иное, как удовлетворение потребностям тела и лицемерное исполнение
разных обрядов и обычаев", - думал он, и ему вдруг нестерпимо захотелось
пересоздать людские общества, сделать жизнь людей искренней, приятней,
разумней. Но как - он и сам не мог придумать, и наконец в голове его
поднялась такая кутерьма: мысль за мыслью переходила, ощущение за ощущением,
и все это связи даже никакой логической не имело между собою; а на сердце
по-прежнему оставалось какое-то неприятное и тяжелое чувство.
В такого рода размышлениях Павел, сам того не замечая, дошел с
Дмитровки на Тверскую и, порядком устав, запыхавшись, подошел к своему
номеру, но когда отворил дверь, то поражен был: у него перед письменным
столом сидела, глубоко задумавшись, m-me Фатеева в дорожном платье. При его
приходе она вздрогнула и обернулась.
- Боже мой! Вы ли это? - говорил Павел, подходя к ней.
- Ах, это вы? - произнесла она с своей стороны голосом, в котором были
как бы слышны рыдания. - Вы были у Мари? - прибавила она.
- Я был у дяди. Его сейчас приобщают; он, вероятно, сегодня или завтра
умрет. Но как же это вы здесь? Я не верю еще все глазам моим, - говорил
Павел. Он несколько даже и поиспугался такого нечаянного появления m-me
Фатеевой.
- Приехала вот, сделала эту глупость!.. - сказала она.
Павел посмотрел на нее с удивлением.
- Я скакала к нему, как сумасшедшая; а он сидит все у своей Мари, -
прибавила она и вслед затем, истерически зарыдав, начала ходить по комнате.
Павел обмер.
- Друг мой, помилуй, я всего у них в первый раз, и даже сегодня
разбранился с Мари окончательно.
- Я не хотела, чтобы вы вовсе с ней видались, понимаете!.. Вы мне
сказали, что совсем не видаетесь с ней. Кого-нибудь одну любить: ее или
...Закладка в соц.сетях
