Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...играть в карты.
- И проиграть вам все будущее состояние?
- Вероятно.
- Нет, я таких займов не желаю.
- Как хотите! Я вам делал предложение весьма выгодное.
- Я полагаю, весьма подлое, - проговорил Павел и ушел; он очень
рассердился на Салова и прошел прямо на Кисловку к Макару Григорьеву, с тем,
чтобы рассказать ему все откровенно, посоветоваться с ним, - что делать и
что предпринять. Он видел и заметил еще прежде, что Макар Григорьев был к
нему как-то душевно расположен.
- Ай, батюшка Павел Михайлович! - вскричал тот, увидя Павла и вскакивая
с своего кожаного дивана, на котором лежал вверх лицом.
- Не тревожься, пожалуйста, и лежи; а я сяду возле тебя! - сказал Павел
и сел на стул.
Но Макар Григорьев, разумеется, не лег, а встал даже перед барином на
ноги.
- Я в ужасном положении, Макар Григорьич, - начал Павел.
- Что уж, какое дело, - произнес тот невеселым голосом, - возьмите
покамест у меня оброчные деньги; а я напишу, что еще прежде, до получения
письма от папеньки, выдал их вам.
- Да, но эти деньги весьма малые.
- Деньги пустые!
- Ну, а мне, пока я доучусь и получу порядочную службу, вдесятеро
больше надобно; потому что я живу не один, а вдвоем с женщиною.
- Пустое дело - эта госпожа. Так только вы приняли на себя эту заботу.
- Ну, уж если я принял, все же должен честно выполнить свою обязанность
против нее.
- Да какая обязанность! Взяли да сказали ей: чем-мо, матушка, мне
содержать тебя, ступай-ка лучше к мужу, откуда пришла.
- А ты знаешь, что сказать ей это... не говоря уже, как это лично
тяжело для меня... сказать ей это - все равно что убить ее.
- Отчего убить? - возразил Макар Григорьев. - Пустяки! Живущи они,
проклятые, как-то на это!.. Мне ведь горничная ихняя сказывала: она не то
что из нежных и деликатных барынь, а гулящая ведь.
- Ну, Макар Григорьич, ты не знаешь и не можешь своим языком говорить о
женщинах нашего круга, - остановил его Павел.
- Да, известно, где уж мне, вразумить ли вас!.. По пословице: не по
хорошу мил, а по милу хорош!
- Что же, где мне занять денег? - продолжал Павел своим тоскливым
голосом.
Макар Григорьев подумал несколько времени.
- Что тут занимать-то, нечего! - проговорил он. - Берите у меня,
сколько вам понадобится.
- Как у тебя? - спросил Павел, не понимая, что такое говорит старик.
- У меня, - повторил тот. - Я просодержу вас, пока у самих денег не
будет.
- Да как же и когда я отдам тебе эти деньги? - спросил Павел.
- Да когда хотите, - отвечал Макар Григорьев каким-то легкомысленным
тоном.
Павел все еще не мог хорошенько сообразить.
- Ты меня все время, пока я не поступлю на службу, будешь содержать с
этой госпожой?
- Буду содержать, - отвечал Макар Григорьев, - не мотайте только больно
- не миллионер же я какой, в самом деле.
- Послушай, Макар Григорьев, я не могу от тебя этого принять, - начал
Павел прерывающимся от волнения голосом. - Чтобы я на свое... как, быть
может, ты справедливо выразился... баловство стал у тебя деньги, кровным
трудом нажитые, брать, - этого я не могу себе позволить.
- Чего - кровным трудом, - возразил Макар Григорьев, - я ведь не то что
от пищи али от содержания своего стану отрывать у себя и давать вам; это еще
постой маненько: я сам охоч в трактир ходить, чай и водку пить; а это у меня
лежалые деньги в ломбарде хранятся.
- Но деньги все же целым веком нажитые.
- Да ведь вы мне отдадите их когда-нибудь, не зажилите.
- А если ты умрешь, и я не успею отдать?
- Ну, жене-старухе отдадите.
- А если и жена умрет?
- Ай, батюшки, все так и перемрем; ну, в церковь положите.
- Нет, я не могу так! - произнес Павел, подумав немного, и потом
прошелся несколько раз по комнате и, как видно, что-то придумал.
- Вот на что я могу согласиться, - начал он, - я буду брать у тебя
деньги под расписку, что тотчас же после смерти отца отпущу тебя и жену на
волю.
- Да пошто нам на волю-то... не пойдем мы на волю...
- Хорошо, если ты не хочешь, так я отпущу родных твоих на волю за ту
твою услугу; деньги отдам тебе, а за услугу родных отпущу.
- Вот как, и деньги отдадите и родных на волю отпустите, - что-то уж
больно много милостей-то будет. Нечего тут заранее пустое дело болтать. Есть
у вас теперь деньги или нет?
- Мало.
- Ну, вот вам - двести рублей. Живите поаккуратней! - проговорил Макар
Григорьевич и подал Павлу деньги.
Тот принял их от него; у Павла при этом руки и ноги дрожали, и сам он
был чрезвычайно сконфужен.
- Благодарю, благодарю! - пробормотал он несколько раз.
- Не меня благодарите, а маменьку вашу, - сказал с некоторым чувством
Макар Григорьевич, - не вам еще я пока теперь служу, а покойнице - за то,
что она сделала для меня...
Павел вышел от Макара Григорьевича до глубины души растроганный, и,
придя домой, он только и сказал Фатеевой:
- Ну, мой друг, мы обеспечены теперь совершенно в материальном
отношении.
- Каким же образом ты это устроил? - спросила она с удовольствием.
- После как-нибудь расскажу, - отвечал Павел, и, ссылаясь на усталость,
он ушел и лег на постель.
Слезы умиления невольно текли у него из глаз при воспоминании о
поступке с ним Макара Григорьевича.
¶XVI§
¶ЕЩЕ СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ§
В одно воскресное утро Павел сидел дома и разговаривал с Клеопатрой
Петровной.
- А что, друг мой, - начал он, - ты мне никогда не рассказывала
подробно о твоих отношениях к Постену; поведай мне, как ты с ним сошлась и
разошлась.
Клеопатра Петровна немного покраснела.
- Тебе это, я полагаю, не совсем приятно будет слушать, - проговорила
она.
- Это почему?
- Потому что в тебе все-таки при этом должна будет заговорить отчасти
ревность.
Вихров подумал немного.
- Пожалуй, что и так!.. - произнес он. - Но по крайней мере скажи мне,
что он за человек.
- Человек он - положительно дурной. Знаешь, этакий высохший, бессильный
развратник, - отвечала Клеопатра Петровна.
- Как же он тебя любил?
- Он меня любил как хорошенькую женщину, как какой-нибудь красивый
кусок мяса; со всеми, знаешь, этими французскими утонченностями, и так мне
этим омерзел!.. Потом, он еще - скупец ужасный.
- Это сейчас видно было.
- Ужасный, - повторила Фатеева. - Когда мы с ним переехали в Петербург,
он стал требовать, чтобы я вексель этот представила на мужа - и на эти
деньги стала бы, разумеется, содержать себя; но я никак не хотела этого
сделать, потому что вышла бы такая огласка... Тогда он перестал меня
кормить, комнаты моей не топил.
- Негодяй какой! - воскликнул Павел.
В это время раздался звонок в дверях, и вслед за тем послышался
незнакомый голос какого-то мужчины, который разговаривал с Иваном. Павел
поспешил выйти, притворив за собой дверь в ту комнату, где сидела Клеопатра
Петровна. В маленькой передней своей он увидел высокого молодого человека,
блондина, одетого в щегольской вицмундир, в лаковые сапоги, в визитные
черные перчатки и с круглой, глянцевитой шляпой в руке.
Павел, вглядевшись в него, произнес:
- Боже мой, кого я вижу - Плавин!
- А вы - господин Вихров? - спросил тот.
- Так точно, - отвечал Павел, и приятели подошли и поцеловались друг с
другом.
- Как я рад с вами, Плавин, встретиться! - говорил Павел, но не совсем
искренно, потому что, взглянув на одну наружность Плавина, он уже понял,
какая бездна существует между ним и его бывшим приятелем.
- Я, приехав в Москву, нарочно зашел в университет, чтобы узнать ваш
адрес... Как не стыдно, что вы во все время нашей разлуки - хоть бы строчку
написали, - говорил Плавин, видимо желая придать своему голосу как можно
более дружественный тон.
- Писать-то, признаться, было нечего, - отвечал Павел, отчасти
удивленный этим замечанием, почему Плавин думал, что он будет писать к
нему... В гимназии они, перестав вместе жить, почти не встречались; потом
Плавин годами четырьмя раньше Павла поступил в Петербургский университет, и
с тех пор об нем ни слуху ни духу не было. Павел после догадался, что это
был один только способ выражения, facon de parler, молодого человека.
- Вы уж чиновник, на службе царской, - говорил Павел, усаживая Плавина
и все еще осматривая его щеголеватую наружность.
- Да, я столоначальник министерства внутренних дел, - отвечал Плавин не
без ударения.
- Вот как-с! Столоначальник департамента. Это уж ранг не малый! -
говорил Павел и сам с собой думал: "Ну, теперь я понимаю, зачем он приехал!
Чтобы поважничать передо мною".
- Ну, скажите, а вы как и что? - отнесся к нему каким-то
покровительственным тоном Плавин.
- Я кончаю курс по математическому факультету, - отвечал Павел.
- Дело доброе! - подхватил Плавин. - И что же потом: к нам в Петербург
на службу?
- Не знаю еще, - отвечал Павел, вовсе не желая своего хладносердого
приятеля посвящать в свои дальнейшие намерения.
- Какой славный город Москва, - продолжал между тем Плавин, - какой
оригинальный, живописный!.. Так много в нем русского, национального.
Павлу было противно эти слова слышать от Плавина. Он убежден был, что
тот ничего не чувствует, а говорит так только потому, что у него привычка
так выражаться.
- Здесь, кроме города, народ славный, ума громаднейшего, с юмором - не
таким, конечно, веселым, как у малороссов, но зато более едким,
зубоскалистым!
На это Плавин одним только движением головы изъявил как бы согласие.
"Точно китайский мандарин кивает головой!" - подумал про себя Павел.
- А скажите вот что-с! - продолжал он. - Вы в министерстве внутренних
дел служите... какого рода инвентари были там предполагаемы для помещичьих
крестьян?
Павел не без умыслу сказал это, желая показать перед приятелем -
знай-мо, какими мы государственными вопросами занимаемся и озабочены.
- Да, это была какая-то попытка, - отвечал, в свою очередь, не без
важности Плавин.
- Но, говорят, государь положительно желает уничтожить крепостное
право, - говорил с увлечением Вихров.
На эти слова Плавин уж с удивлением взглянул на Павла.
- Я не слыхал этого, - произнес он, и в то же время физиономия его как
будто добавила: "Не слыхал вздору этакого".
"Хоть бы высказывался, скотина, больше, поспорить бы можно было", -
думал Павел. Его больше всего возмущал Плавин своим важным видом.
- А помните ли вы наш театр, который мы с вами играли - маленькие? -
прибавил он вслух.
- Да, помню, всегда с удовольствием вспоминаю, - отвечал Плавин, черт
знает что желая этим сказать.
"Ну погоди же, голубчик, мы тебя проберем. Я позову своих молодцов. Они
тебя допросят", - думал Павел.
- А не будете ли вы так добры, - сказал он, видя, что Плавин натягивает
свои перчатки, - посетить меня ужо вечером; ко мне соберутся кое-кто из моих
приятелей.
- Мне весьма приятно будет, - сказал Плавин, потом прибавил: - А в
котором часу?
- Часов в восемь, - отвечал Павел.
Плавин уехал.
- Кто это такой у тебя был? - спросила с любопытством вышедшая из своей
комнаты Фатеева.
- Скот один! - отвечал Павел.
- Как скот? - сказала с удивлением Клеопатра Петровна; она смотрела на
гостя в щелочку, и он ей, напротив, очень понравился. - Он такой, кажется,
славный молодой человек, - заметила она Павлу.
- Славный, только из стали, а не из живого человеческого мяса сделан, -
отвечал тот и принялся писать пригласительные записки приятелям.
"Неведомов, бога ради, приходите ко мне и притащите с собой непременно
Марьеновского. Мы все сообща будем травить одного петербургского
филистера{278}, который ко мне пожалует".
К Замину и Петину он писал так:
"Друзья мои, приходите ко мне, и мы должны будем показать весь наш
студенческий шик перед одним петербургским филистером. Приходите в самых
широких шароварах и в самых ваших скверных фуражках".
Отправив эти записки, Павел предался иным мыслям. Плавин напомнил ему
собою другое, очень дорогое для него время - детский театр. Ему ужасно
захотелось сыграть где-нибудь на театре.
- Клеопаша! - сказал он, развалясь на диване и несколько заискивающим
голосом. - Знаешь, что я думаю. - нам бы сыграть театр.
- Театр? - переспросила та.
- Да, театр, но только не дурацкий, разумеется, как обыкновенно играют
на благородных спектаклях, а настоящий, эстетический, чтобы пиесу, как
оперу, по нотам разучить.
- Кто же будет играть? - спросила Клеопатра Петровна.
- Все мы, кого ты знаешь, и еще кого-нибудь подберем, - ты, наконец,
будешь играть.
- Я? Но я никогда не игрывала, - отвечала Фатеева.
- Это вздор, научим, как следует, - отвечал Павел и начал соображать,
какую бы пиесу выбрать. Больше всего мысль его останавливалась на "Юлии и
Ромео" Шекспира - на пьесе, в которой бы непременно стал играть и Неведомов,
потому что ее можно было бы поставить в его щегольском переводе, и, кроме
того, он отлично бы сыграл Лоренцо, монаха; а потом - взять какую-нибудь
народную вещь, хоть "Филатку и Мирошку"{279}, дать эти роля Петину и Замину
и посмотреть, что они из них сделают. Все эти мысли и планы приводили Павла
в восхищение.
Клеопатра Петровна, между тем, хотела было велеть для предстоящего
вечера привести комнату в более благоприличный вид.
- Не нужно-с, не извольте трудиться, - сказал ей Павел, - я хочу, чтобы
этого филистера все у нас возмущало.
- Но для меня это нехорошо, понимаешь ты?
- Если сошлась с буршем, и сама буршачкой будь! - сказал Павел и
поцеловал ее.
Клеопатра Петровна знала очень хорошо, что такое филистер и бурш. Павел
давно уж это ей растолковал.
Неведомов, Марьеновский, Замин и Петин пришли раньше Плавина.
- А мой важный господин еще нейдет, - говорил Павел с досадой в голосе.
- Да кто он такой, что он такое? - спрашивали Вихрова все его приятели.
- Это один мой товарищ, про которого учитель математики говорил, что он
должен идти по гримерской части, где сути-то нет, а одна только наружность,
- и он эту наружность выработал в себе до последней степени совершенства.
- Comment vous portez-vous,* значит, - понимаю, - сказал, мотнув
головой, Замин.
______________
* Как вы поживаете (франц.).
- Нет-с, хуже потому что те сразу выдают себя, что они пошляки; а эти
господа сохраняют вид, что как будто бы что-то в себе и таят, тогда как
внутри у них ничего нет.
- Но почему же вы думаете, что внутри у них ничего нет? - спросил Павла
Марьеновский.
- Потому что они никогда не высказывают ничего, а только согласие на
все высокое и благородное проявляют.
- В Петербурге все молодые люди вообще очень сдержанны, - проговорил
Марьеновский, обращаясь как бы ко всем.
- Все они в Петербурге шпионы, вот что! - заключил решительно Замин.
В эту минуту как раз вошел Плавин. Он был одет совершенно как с модной
картинки: в черном фраке, в белом жилете, в белом галстуке и слегка даже
завит.
- Фу ты, боже мой! Парад какой! Вы, может быть, полагали, что у меня
будет бал? - спросил его Павел.
- Нет, - отвечал Плавин, дружески пожимая ему руку, - я после вас
заехал к генерал-губернатору с визитом, и он был так любезен, что пригласил
меня к себе на вечер; и вот я отправляюсь к нему.
- Вот как! - произнес Павел и сделал легкую гримасу. - Приятели мои:
Марьеновский, Неведомов, Петин и Замин, - прибавил он, непременно ожидая,
что Плавин будет сильно удивлен подрясником Неведомова и широкими штанами
Петина; но тот со всеми с ними очень вежливо поклонился, и на лице его
ничего не выразилось.
- А это - сестра моя двоюродная, - сказал Павел, указывая на Фатееву.
Плавин отдал ей глубокий и почтительный поклон. Разговор довольно долго
не клеился; наконец, Плавин обратился к Фатеевой.
- Вы - одной губернии с Павлом Михайловичем? - спросил он ее со
всевозможною вежливостью.
- Да, одной, - отвечала Фатеева.
- Я сам тамошний; но так давно уже не бывал на своей родине.
- Вы - все в Петербурге? - спросила, в свою очередь, вежливо Фатеева.
- Я там учился в университете и служу теперь.
- И как еще служит блистательно! - подхватил Вихров, показывая
Марьеновскому на Плавина. - Почти ровесник мне, а уже столоначальник
департамента.
- Да ведь, это что же, - вмешался в разговор, слегка покраснев, Замин,
- у меня есть троюродный брат, моложе меня - и уж секретарем теперь.
- Где? - спросил Павел, наперед ожидая, что Замин отпустит какую-нибудь
штуку.
- В надворном суде, - и такой взяточник, что чудо! - заключил Замин и
еще более покраснел.
При этом все невольно потупились, кроме, впрочем, Плавина, лицо
которого ничего не выражало, как будто бы это нисколько и не касалось его.
Впоследствии оказалось, что он даже и не заметил, какие штуки против него
устраивались: он очень уж в это время занят был мыслью о предстоящей поездке
на бал к генерал-губернатору и тем, чтоб не измять и не испачкать свой
костюм как-нибудь.
Марьеновский между тем, видимо, находивший эту выдуманную Павлом травлю
на его знакомого неприличною, начал весьма серьезно и не в насмешку
разговаривать с Плавиным о Петербургском университете, о тамошних
профессорах. Неведомов сидел молча и потупив голову. Павлу было досадно на
себя: отчего он не позвал Салова?
"Тот бы пробрал этого господина", - думал он и, не утерпев наконец,
подошел к Петину и шепнул:
- Представь, пожалуйста, как различные господа входят в церковь и
начинают молиться. Да чтоб побольше франтов было!
- Ja, es ist gut!* - сказал Петин, совершенно как немец.
______________
* Да, это хорошо! (нем.).
Последнее время он переменил тон англичанина на тон немца.
- Плавин, - сказал Павел, обращаясь к тому, - прежде вы были любителем
театра; мы покажем вам такое представление, какого вы, вероятно, никогда не
видывали. Начинайте, Петин!
- Это входят в церковь разные господа, - начал Петин и сначала
представил, как входит молодой офицер, подходит к самым местным иконам и
перед каждой из них перекрестится, поклонится и сделает ножкой, как будто бы
расшаркивается перед ротным командиром. Потом у него вошел ломаный франт,
ломался-ломался, смотрел в церкви в лорнет... И, наконец, входит молодой
чиновник во фраке; он молится очень прилично, ничего особенного из себя не
делает и только все что-то слегка дотрагивается до груди, близ галстука.
- Это он молит бога, чтоб тот дал ему Владимира на шею! - пояснил при
этом Петин всей публике.
Штука эта была выдумана и представлена прямо для Плавина; но тот опять,
кажется, ничего из этого не понял.
- Нет, это что, а вот что я представлю! - воскликнул Замин, нашедший,
вероятно, что штука приятеля была недостаточно пикантна. - Смотрите, -
кричал он, падая на пол, - это мужика секут, а он кричит: "Семен Петрович,
батюшка, батюшка!" - и при этом Замин повертывался на полу.
Все невольно захохотали, не исключая и Плавина. Клеопатра Петровна
конфузилась, краснела, но все-таки хохотала.
- Отлично, отлично! - кричал Павел.
Когда представление это кончилось, Плавин, взглянув на часы, начал
раскланиваться сначала с Клеопатрой Петровной, потом с Павлом и гостями.
- Уже? - сказал ему Вихров.
- Да, мне время, - отвечал Плавин и, отдав всем общий поклон, уехал.
- Ну, и черт с тобой! - произнес Павел, когда Плавин ушел. - Но каков,
однако, пролаза, - прибавил он, - на два дня приехал в Москву, успел уже
съездить к генерал-губернатору и получить от него приглашение на бал. У него
и маменька такая была, шлендой и звали; по всем важным господам таскалась,
вот и он наследовал от нее это милое свойство.
- Этот господин далеко уйдет, - сказал и Марьеновский.
- И еще бы дальше ушел, если бы в морской службе служил, - подхватил
Петин.
- Почему же? - спросил его Марьеновский.
- Потому что из него отличные бы два весла вышли, - отвечал фистулой
Петин.
Все захохотали.
Клеопатра Петровна, хотя и не возражала молодым людям, но в душе,
кажется, не была согласна с ними.
- Повторяю еще раз, черт с ним!.. - начал Павел. - Теперь дело вот в
чем-с. Клеопатра Петровна, садитесь рядом со мною: вы нам нужны более, чем
кто-либо!.. Пришла мне мысль - сыграть нам театр, хороший, настоящий, и мой
взгляд по сему предмету таков, чтобы взять для представления что-нибудь из
Шекспира; так как сего великого писателя хотя и играют на сцене, но актеры,
по их крайнему необразованию, исполняют его весьма плохо. Мочалов{282},
кроме уж своего таланта, тем и велик в "Гамлете", что он один понимает то,
что играет; тогда как другие... Боже ты мой! Короля, например, злодея и
интригана, представляют, как какого-то пошляка, говорящего фразы... Полония,
этого умного господина, но развращенного в придворной среде, являют шутом,
дураком... Ну, а мы, я полагаю, ансамблем можем взять. Каждый из нас,
разумеется, без должной привычки к сцене, но все-таки будет понимать то, что
он говорит.
Сказав это, Павел замолк.
- Театр сыграть отлично бы было, - подхватил Петин, потирая от
удовольствия руки.
- Штука важная, - повторил и Замин, - только... как вот Шекспир-то
пойдет у нас.
- Уж если играть, так всего приличнее Шекспира, - высказался наконец и
Неведомов.
Марьеновский молчал.
- Играть, я полагаю, - снова начал Павел, - "Ромео и Джульету". Я, если
вы позволите, возьму на себя Ромео - молод еще, строен, немного трагического
жара есть... А вы - Лоренцо, - отнесся он к Неведомову.
- Если нужно это будет, извольте, - отвечал тот.
- Меркуцио - Петин.
- Могу, - воскликнул тот и, сейчас же встав, произнес громким голосом:
О, вижу ясно,
Что у тебя была в гостях царица Маб!
- Отлично, - похвалил его Павел. - Юлию вы будете играть, - обратился
он к Клеопатре Петровне.
- Я вовсе не могу играть! - возразила та.
- Почему же не можете?.. Извольте нам прочесть, и мы увидим, можете вы
или нет.
И Павел сейчас же принес книжку.
- Прочтите! - сказал он.
- Я, ей-богу, не могу, - отвечала та.
- Прочтите, или я в самом деле рассержусь! - произнес Павел и
действительно сильно нахмурился.
Фатеева пожала плечами и начала читать; но - о, ужас! - оказалось, что
она не совсем даже бойко разбирает по-печатному.
- Что это барыня-то как тянет? - шепнул Петин Замину.
- Это она не вычитала еще урока, - сказал с серьезною физиономиею
Замин.
- А так-то сразу не уразумевает, - подхватил Петин.
- Трудно ведь это, - отвечал, по-прежнему сидя солидно, Замин.
Клеопатра Петровна сама наконец поняла, как она ужасно читает, - вся
покраснела, рассердилась и бросила книгу на стол.
- Не могу я читать, - сказала она.
Павел тоже уже больше не заставлял ее.
- Теперь-с о зале надобно похлопотать, - сказал он, стараясь позамять
происшедший между всеми конфуз.
- Залой я вам могу услужить, - сказал Марьеновский, - у меня одна тетка
уехала и оставила на мой присмотр свой дом, в котором есть и прислуга и
зала. Это именно дом на Никитской князей Курских.
- Отлично, - произнес Павел, - однако вы и сами будете играть.
- Нет, уж от играния я прошу меня освободить, так как я залой служу
обществу, - отвечал Марьеновский.
- Извольте-с, за залу мы вас освобождаем, - сказал Павел, - но, я
полагаю, завтра часов в шесть вечера мы и можем съехаться в этот дом.
- Можете; я поутру же напишу туда записку, чтобы все было приготовлено.
Когда улажено было таким образом это дело, приятели разошлись наконец
по домам.
Фатеева заметно дулась на Павла.
- Что это Замин вздумал представлять, как мужика секут; я тут, я думаю,
сидела; я женщина... Стало быть, он никакого уважения ко мне не имеет.
- Что за вздор такой! Это он сделал вовсе не затем, чтобы тебя, а чтобы
Плавина пошокировать.
- Однако вышло, что он меня шокировал.
- Ничего не шокировал. Ты, однако, завтра все-таки поедешь со мной на
считку? - спросил Павел.
Его больше всего теперь беспокоил театр.
- Нет, не пойду, - отвечала Фатеева.
- Отчего же не поедешь?
- Оттого, что не хочу.
Павел пожал плечами и ушел в свою комнату; Клеопатра Петровна,
оставшись одна, сидела довольно долго, не двигаясь с места. Лицо ее приняло
обычное могильное выражение: темное и страшное предчувствие говорило ей, что
на Павла ей нельзя было возлагать много надежд, и что он, как пойманный
орел, все сильней и сильней начинает рваться у ней из рук, чтобы вспорхнуть
и улететь от нее.
¶XVII§
¶ОПЯТЬ РЕВНОСТЬ§
В день считки Вихров с Фатеевой еще более поссорился.
- Вы поедете? - спросил он ее перед самым отъездом.
- Нет, - отвечала та по-прежнему, мрачно.
- Как угодно-с! - проговорил Павел. - Найдем актрис и без вас, найдем!
- говорил он, уходя и надевая набекрень студенческую фуражку.
M-me Фатеева вздрогнула при этом. Она еще не вполне понимала, как она
огорчает и оскорбляет Павла своим отказом участвовать в театре. Знай это
хорошо - она не сделала бы того!
Павел прямо поехал в номера m-me Гартунг.
Он проворно взбежал по высокой лестнице и прошел в номер к Анне
Ивановне. Он застал, что она в новом кисейном платье вертелась перед
зеркалом.
- А, Вихров, здравствуйте! - вскрикнула она весело, хлопнув своей
маленькой ручкой в его руку.
- Я к вам с просьбой и с предложением, - начал он.
- В чем дело? Слушаю-с!.. - сказала Анна Ивановна, с важностью садясь
на свое креслице. - Впрочем, погодите, постойте, здорова ли madame Фатеева?
- Здорова, - отвечал торопливо Павел. - Дело мое в том, что мы затеваем
театр устроить и просим, чтобы и вы с нами играли.
- А madame Фатеева будет тоже играть?
- Нет, не будет.
- Отчего же это?
- Оттого, что у ней способности никакой на это нет.
- А с чего же вы думаете, что у меня есть способности?
- А оттого, что вы живая,
...Закладка в соц.сетях
