Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...а Мари печально. - Ты курс, надеюсь, кончил
кандидатом? - переменила она разговор.
- Кандидатом, - отвечал Вихров.
- Какого же рода службе думаете вы себя посвятить? - отнесся к нему
генерал.
- Никакой! - отвечал Вихров.
Генерал склонил при этом голову и придал такое выражение лицу, которым
как бы говорил: "Почему же никакой?"
- По всем слухам, которые доходили до меня из разных служебных мирков,
они до того грязны, до того преступны даже, что мне просто страшно вступить
в какой-нибудь из них, - заключил Павел.
Добродушный генерал придал окончательно удивленное выражение своему
лицу: он службу понимал совершенно иначе.
- Я не говорю об вашей военной, а, собственно, об штатской, - поспешил
прибавить Павел.
- А, об штатской - это конечно! - произнес генерал.
- Тебе надобно сделаться ученым, как и прежде ты предполагал, - сказала
Мари.
- Я им, вероятно, и буду; состояние у меня довольно обеспеченное.
- Вот-с за это больше всего и надобно благодарить бога! - подхватил
генерал. - А когда нет состояния, так рассуждать таким образом человеку
нельзя!
- Отчего же нельзя? - спросила Мари у мужа.
- Оттого, что кушать захочется - да-с! - отвечал генерал и самодовольно
захохотал, воображая, вероятно, что он сострил что-нибудь.
- По-моему, лучше поденщиком быть, чем негодяем-чиновником, - заметила
уже с некоторым сердцем Мари.
- Ну нет-с!.. Всякому человеку своя рубашка к телу ближе - хе-хе-хе! -
засмеялся опять генерал.
Вихров глядел на него с некоторым недоумением: он тут только заметил,
что его превосходительство был сильно простоват; затем он посмотрел и на
Мари. Та старательно намазывала масло на хлеб, хотя этого хлеба никому и не
нужно было. Эйсмонд, как все замечали, гораздо казался умнее, когда был
полковником, но как произвели его в генералы, так и поглупел... Это,
впрочем, тогда было почти общим явлением: развязнее, что ли, эти господа
становились в этих чинах и больше высказывались...
Павел между тем все продолжал смотреть на Мари, и ему показалось, что
лицо у ней как будто бы горело, и точно она была в каком-то волнении. Здесь
я должен войти в глубину души этой дамы и объяснить довольно странные и в
самом деле волновавшие ее в настоящую минуту чувствования. Павел, когда он
был гимназистом, студентом, все ей казался еще мальчиком, но теперь она
слышала до мельчайших подробностей его историю с m-me Фатеевой и поэтому
очень хорошо понимала, что он - не мальчик, и особенно, когда он явился в
настоящий визит таким красивым, умным молодым человеком, - и в то же время
она вспомнила, что он был когда-то ее горячим поклонником, и ей стало
невыносимо жаль этого времени и ужасно захотелось заглянуть кузену в душу и
посмотреть, что теперь там такое.
- Ты, надеюсь, у нас обедаешь? - сказала она ему.
- Если позволите, - отвечал Павел.
- Пожалуйста, попросту, по-деревенски, - подхватил генерал и дружески
пожал ему руку.
- Ну, а я уж сделаю немножко свой туалет, - сказала, немного покраснев,
Мари и ушла.
Вихров остался вдвоем с генералом и стал с ним беседовать.
- Ваша служба лучшая из военных - ученая, - сказал он.
- Да, - произнес генерал с важностью.
- У вас прежде математике в корпусах прекрасно учили, и прекрасно знали
ее офицеры.
- Отлично знали, - подтвердил и генерал, - все, знаете, вычисления
эти...
- Какие вычисления? - спросил Вихров, думая, что Эйсмонд под этими
словами что-нибудь определенное разумеет.
- Вычисления разные, - отвечал генерал.
Павел понял, что это он так только говорил, а что математику он, должно
быть, совсем забыл.
- Сама служба-то приятнее, - продолжал он, - потому что все-таки умнее,
чем простая шагистика.
- Конечно! - согласился генерал. - Зато для кармана-то тяжеленька,
совершенно безвыгодна!
- Это почему? - спросил Вихров, не зная еще, что, собственно, генерал
разумеет под выгодой.
- Да потому, что если взять того же батарейного командира, конечно, он
получает довольно... но ведь он всех офицеров в батарее содержит на свой
счет: они у него и пьют и едят, только не ночуют, - в кармане-то в итоге
ничего и не осталось.
Этими словами Эйсмонд просто возмутил Вихрова. "Сам ворует, а с другими
и поделиться не хочет!" - подумал он.
- А что же, в армейских полках разве выгоднее быть командиром? - сказал
он вслух, желая вызвать генерала еще на большую откровенность.
- Там выгодней гораздо! - подхватил тот. - Там полковой командир тысяч
двадцать пять, тысяч тридцать получает в год, потому там этого нет: офицеры
все вразброд стоят.
- Но вы сами согласитесь, - заметил Вихров, - что эти тридцать тысяч -
те же взятки!
- Какие же взятки? - воскликнул генерал. - Нет-с, совсем нет-с! Это
хозяйственная экономия - это так!.. Вы знаете что, - продолжал Эйсмонд
несколько уже даже таинственно, - один полковой командир показал в отчете в
экономии пять тысяч... его представили за это к награде... только отчет
возвращается... смотрят: представление к награде зачеркнуто, а на полях
написано: "Дурак!".
- Это уж немножко странно, - сказал Вихров.
- Нет-с, не странно! - возразил генерал. - Вы согласитесь, что полковой
командир может и сэкономить, может и не сэкономить - это в его воле; а между
тем, извольте видеть, что выходит: он будет сдавать полк, он не знает еще,
сколько с него будущий командир потребует, - что же, ему свои, что ли,
деньги в этом случае прикладывать; да иногда их и нет у него... Потом-с
вдруг говорят: переменить погончики такие-то. Министр военный говорит:
"Нужно отнестись к министру финансов". - "Не нужно, говорят, пусть полковые
командиры сделают это из экономических сумм!" Значит, само начальство знает
это.
"Вот, внуши этому человеку, что честно и что нечестно!" - думал Павел,
слушая генерала.
Мари наконец кончила свой туалет и пришла к ним. Она заметно оделась с
особенной тщательностью, так что генерал даже это заметил и воскликнул:
- Как вы интересны сегодня!
Павел тоже с удовольствием и одобрительно на нее смотрел: у него опять
уже сердце забилось столь знакомым ему чувством к Мари.
Вслед за матерью вошел также и сынишка Мари, в щегольской гарнитуровой
рубашке и в соломенной шляпе; Мари взяла его за ручонку.
- Пока на стол накрывают, не хотите ли, cousin, прогуляться? - сказала
она Павлу.
Тот этому очень обрадовался; генерал же пошел делать свой туалет: он
каждодневно подкрашивался немножко и подрумянивался.
Мари, ребенок и Павел пошли по парку, но прошли они недалеко и уселись
на скамеечке. Ребенок стал у ног матери. Павлу и Мари, видимо, хотелось
поговорить между собой.
- Я слышала, - начала Мари тихим и неторопливым голосом, - что нынче
всю зиму жила здесь Клеопатра Петровна.
- Жила, - отвечал Павел односложно.
- Ты видался с ней часто? - спрашивала Мари, как бы ничего по этому
поводу не зная.
- Очень часто, - отвечал Павел.
- Где же она теперь?
- Она теперь уехала к мужу.
- Опять? - спросила Мари как-то уж насмешливо.
Павел весело и добродушно смотрел на нее.
- Послушайте, кузина, - начал он, - мы столько лет с вами знакомы, и во
все это время играем между собой какую-то притворную комедию.
Мари вдруг вся вспыхнула.
- Почему же притворную? - спросила она.
- Притворную! Прикажете разъяснить вам это?
- Разъясните! - сказала Мари и потупилась, а вместе с тем с губ ее не
сходила немножко лукавая улыбка.
- Во-первых, бывши мальчиком, я был в вас страстно влюблен, безумно, но
никогда вам об этом не говорил; вы тоже очень хорошо это видели, но мне тоже
никогда ничего об этом не сказали!
Мари слушала его, и Вихров только видел, что у ней уши даже при этом
покраснели.
- Теперь та же самая комедия начинается, - продолжал он, - вам хочется
спросить меня о Клеопатре Петровне и о том, что у меня с ней происходило, а
вы меня спрашиваете, как о какой-нибудь Матрене Карповне; спрашивайте лучше
прямо, как и что вам угодно знать по сему предмету?
- И ты скажешь мне откровенно? - спросила Мари, взмахнув на него свои
голубые глаза.
- Все откровенно скажу, - отвечал Павел искренно.
- Что же ты, влюблен в нее очень?
- То есть я любил ее очень.
- А теперь - что же?
- Теперь - не знаю.
- Как не знаешь? - спросила Мари.
- Так, не знаю: перед отъездом ее в деревню я очень к ней охладел, но,
когда она уехала, мне по ней грустно сделалось.
- Что тебе мешает? Поезжай сам за ней в деревню!.. - И на лице Мари,
как легкое облако, промелькнула тень печали; Павел и это видел.
- В деревню я не поеду, потому что это может рассердить и огорчить ее
мужа.
- Муж ее, я слышала, скоро умрет, и ты можешь сейчас же жениться на
ней.
- Нет, я не женюсь на ней, - возразил Павел.
- Отчего же? - спросила Мари как бы с удивлением.
- Во-первых, оттого, что она старше меня годами, а потом - мы с ней
совершенно разных понятий и убеждений.
- О, она, разумеется, постарается подражать всем твоим понятиям и
убеждениям.
- Не думаю... - произнес протяжно Павел.
Разговор на несколько времени приостановился; Павел, видимо, собирался
с мыслями и с некоторою смелостью возобновить его.
- Вот видите-с, - начал, наконец, он, - я был с вами совершенно
откровенен, будьте же и вы со мной откровенны.
- Да в чем же мне с тобой быть откровенной? - спросила Мари, как будто
бы ей, в самом деле, решительно нечего было скрывать от Павла.
- А в том, например, что неужели вы никогда и никого не любили, кроме
вашего мужа? - проговорил Вихров неторопливым голосом.
Мари несколько мгновений молчала; видимо, что она обдумывала, как
отвечать ей на этот вопрос.
- Никого! - произнесла она, наконец, с улыбкой.
- Не верю! - воскликнул Павел. - Чтобы вы, с вашим умом, с вашим
образованием, никого не любили, кроме Евгения Петровича, который, может
быть, и прекрасный и добрый человек...
- Никого не любила! - поспешила перебить его Мари.
- И впредь не полюбите?
- Постараюсь, - сказала Мари.
- И что же, все это для исполнения священной обязанности матери и
супруги? - спросил Павел.
- Для исполнения священной обязанности матери и супруги, - повторила за
ним немножко комическим тоном и Мари.
- Только для этого, не больше?
- Только для этого, не больше, - повторила еще раз Мари.
- Ну, а мне больше этого и знать ничего не надо! - произнес Павел.
- Ничего? - спросила Мари.
- Ничего, потому что я теперь уже все знаю.
Мари опять немножко лукаво улыбнулась и встала.
- Пора, однако, пойдем обедать! - сказала она.
Павел последовал за ней. За обедом генерал еще больше развернулся и
показал себя. Он, между прочим, стал доказывать, что университетское
образование - так себе, вздор, химера!
- Чему там учат? - говорил он. - Мне один племянник мой показывал
какой-то пропедевтик{19}! Что такое, скажите на милость!
Вихров усмехнулся немного.
- Да и в корпусах, я думаю, тому же самому учат, - проговорил он.
- Э, нет! - воскликнул генерал. - В корпусах другое дело. Вон в морском
корпусе мальчишке скажут: "Марш, полезай на мачту!" - лезет! Или у нас в
артиллерийском училище: "Заряжай пушки - пали!" - палит! Есперка, будешь
палить? - обратился он к сынишке своему.
- Буду, - отвечал тот, шамша и тяжело повертываясь в креслицах.
Что этими последними словами об морском корпусе и об артиллерийском
училище генерал хотел, собственно, сказать - определить трудно. Вихров
слушал его серьезно, но молча. Мари от большей части слов мужа или
хмурилась, или вспыхивала.
¶III§
¶НАКОПЛЕНИЕ ОДНОРОДНЫХ ВПЕЧАТЛЕНИИ§
Герой мой очень хорошо видел, что в сердце кузины дует гораздо более
благоприятный для него ветер: все подробности прошедшего с Мари так живо
воскресли в его воображении, что ему нетерпеливо захотелось опять увидеть
ее, и он через три - четыре дня снова поехал к Эйсмондам; но - увы! - там
произошло то, чего никак он не ожидал. Когда он подъехал к их даче, то в
палисаднике на этот раз никого не было. Он вошел в него и встретил, наконец,
лакея, который объявил ему, что господа уехали сначала в Петербург, а потом
и за границу.
Павла это известие сильно озадачило.
- Что же, они давно уже собирались уехать? - спросил он.
- Нет, вдруг что-то надумали, - отвечал лакей.
Вихров ничем иным не мог себе объяснить этот печальный и быстрый отъезд
Мари, как нежеланием с ним встретиться. "Неужели это она меня избегает?" -
подумал он, отчасти огорченный отъездом Мари, а частью и польщенный им в
своем самолюбии.
Вскоре после того он получил весточку и от Фатеевой.
Клеопатра Петровна уехала из Москвы, очень рассерженная на Павла. Она
дала себе слово употребить над собой все старания забыть его совершенно; но
скука, больной муж, смерть отца Павла, который, она знала, никогда бы не
позволил сыну жениться на ней, и, наконец, ожидание, что она сама скоро
будет вдовою, - все это снова разожгло в ней любовь к нему и желание снова
возвратить его к себе. Для этой цели она написала ему длинное и откровенное
письмо:
"Мой дорогой друг, Поль!.. Я была на похоронах вашего отца, съездила
испросить у его трупа прощение за любовь мою к тебе: я слышала, он очень
возмущался этим... Меня, бедную, все, видно, гонят и ненавидят, точно как
будто бы уж я совсем такая ужасная женщина! Бог с ними, с другими, но я
желаю возвратить если не любовь твою ко мне, то, по крайней мере, уважение,
в котором ты, надеюсь, и не откажешь мне, узнав все ужасы, которые я
перенесла в моей жизни... Слушай:
"Мать моя родилась в роскоши, и я не знаю как была избалована успехами
в свете, и когда прожила состояние и молодость, все-таки думала, что она
может еще нравиться мужчинам. Обожатель ее m-r Leon, - мне тогда уже было 18
лет, и я была очень хорошенькая девушка, - вздумал не ограничиваться maman,
а делать и мне куры; я с ужасом, разумеется, отвергла его искания; тогда он
начал наговаривать на меня и бранить меня и даже один раз осмелился ударить
меня линейкой; я пошла и пожаловалась матери, но та меня же обвинила и
приказывала мне безусловно повиноваться m-r Леону и быть ему покорной. Ты
знаешь, друг мой, самолюбивый мой характер и поймешь, чего мне это стоило, а
мать между тем заставляла, чтобы я была весела и любезна со всеми бывшими у
нас в доме молодыми людьми. М-r Леон кроме того и обирал мать; все деньги ее
он прогуливал где-то и с кем-то, так что мы недели по две сидели на одном
хлебе и колбасе; мать заставляла меня самое гладить себе платьи, замывать
юбки - для того, чтобы быть всегда, по обыкновению, нарядно одетою. Такое
положение, наконец, мне сделалось невыносимо. Несмотря на мое железное
здоровье, я заболела. К счастью, вскоре после того ко мне присватался m-r
Фатеев. Он тогда еще был очень красивый кирасирский офицер, в белом мундире,
и я бог знает как обрадовалась этому сватанью и могу поклясться перед богом,
что первое время любила моего мужа со всею горячностью души моей; и когда он
вскоре после нашей свадьбы сделался болен, я, как собачонка, спала, или,
лучше сказать, сторожила у его постели. Малейшие стоны его, я вообразить не
могу, до какой степени раздирали мне сердце, но, впрочем, ты сам знаешь по
собственному опыту, что я в привязанностях моих пределов не знаю, и вдруг за
все это, за всю любовь и службу моему супругу, я начинаю видеть, что он все
чаще и чаще начинает приезжать домой пьяный. Надобно быть женщиной, чтобы
понять, как ужасно видеть пьяным близкого человека. Я видела m-r Леона
пьяным, но тот вселял мне только страх, а муж мой - отвращение, и ко всем
этим гадостям узнаю, что супруг мой даже мне изменяет! Сначала у меня
помутилось все в голове; я понять ничего не могла. Я знала, что я лучше,
красивее всех его возлюбленных, - и что же, за что это предпочтение;
наконец, если хочет этого, то оставь уж меня совершенно, но он напротив, так
что я не вытерпела наконец и сказала ему раз навсегда, что я буду женой его
только по одному виду и для света, а он на это только смеялся, и
действительно, как видно, смотрел на эти слова мои как на шутку; сколько в
это время я перенесла унижения и страданий - и сказать не могу, и около же
этого времени я в первый раз увидала Постена. Муж представил мне его как
своего друга, и так как m-r Постен имеет весьма вкрадчивый и лукавый
характер, то он, вероятно, узнал от мужа о наших отношениях; случай ему
представлялся удобный поухаживать за молоденькой женщиной в подобном
положении, и он начал, - и точно уж в этом случае надо отдать честь его
настойчивости!.. Я ему делала дерзости, капризничала над ним... Все это он
за какое-то блаженство считал для себя. Наконец мы, слава богу, переехали из
Москвы в наш город; m-r Постен тоже последовал за нами. Здесь я в первый раз
увидела тебя: полюбить тебя я не смела, ты любил другую мою приятельницу, но
ты мне показался каким-то чудным существом, которому предназначено хоть
несколько минут дать мне счастья... О, как я всегда любила ездить с тобой от
Имплевых в одном экипаже и смотреть тебе прямо в твои черные очи; но вот,
наконец, и ты меня покидал!.. Собирался за Мари уехать в Москву... Муж в это
время доходил до неистовства в своей жизни. М-r Постен был решительно
каким-то ангелом-спасителем в моей домашней жизни. Муж как-то боялся его
всегда... Я по крайности знала, что когда Постен у нас, то он физически меня
никогда не убьет и не оскорбит: так это и случилось, когда он в истории
этого глупого векселя заслонил меня собой от его удара ножом. Мне все стало
равно: я знала, что уж больше не увижу тебя, - умереть, задохнуться от
скуки, сделаться любовницей Постена, и я, на досаду себе, богу, людям,
сделалась ею... Остальное ты все знаешь, и я только прибавлю, что, когда я
виделась с тобой в последний раз в доме Еспера Иваныча и тут же был Постен и
когда он ушел, мне тысячу раз хотелось броситься перед тобой на колени и
умолять тебя, чтобы ты спас меня и увез с собой, но ты еще был мальчик, и я
знала, что не мог этого сделать. Вот все; теперь обсуди и, как хочешь,
оправдай или обвини меня.
Твоя Клеопатра.
"P.S. Бедный страдалец - муж мой завтра или послезавтра умрет. Он
оставил мне духовную на все имение... Я теперь поэтому помещица двухсот
душ".
Все слова, напечатанные в настоящем повествовании курсивом, были
подчеркнуты в письме Клеопатры Петровны по одному разу, а некоторые - даже и
по два раза. Она явно хотела, по преимуществу, обратить на них внимание
Вихрова, и он действительно заметил их и прежде всего поспешил ее успокоить
и сейчас же написал ответ ей.
"Бог с вами, кто вам сказал о каком-то неуважении к вам!.. Верьте, что
я уважаю и люблю вас по-прежнему. Вы теперь исполняете святой долг в
отношении человека, который, как вы сами говорили, все-таки сделал вам много
добра, и да подкрепит бог вас на этот подвиг! Может быть, невдолге и
увидимся".
В сущности письмо Клеопатры Петровны произвело странное впечатление на
Вихрова; ему, пожалуй, немножко захотелось и видеться с ней, но больше всего
ему было жаль ее. Он почти не сомневался, что она до сих пор искренно и
страстно любила его. "Но она так же, вероятно, любила и мужа, и Постена, это
уж было только свойством ее темперамента", - примешивалась сейчас же к этому
всеотравляющая мысль. Мари же между тем, после последнего свидания, ужасно
стала его интересовать.
"Неужели Неведомов прав, - думал он, - что мы можем прочно любить
только женщин безупречных?" Ко всему этому хаосу мыслей и чувствований
присоединилось еще представление своей собственной жизни, в которой не было
ни цели, ни дела никакого. Вихров не был ни флегматиком, способным всю жизнь
пролежать на диване, ни сангвиником, готовым до самой смерти танцевать; он
был чистый холерик: ему нужно было или делать какое-нибудь дело, или
переживать какое-нибудь чувство. Пробовал он читать, - не читается; Яков,
рысак и трактиры ему до тошноты надоели, и Вихров начал томиться и
безвыходно скучать.
В одну из таких минут, когда он несколько часов ходил взад и вперед у
себя по комнатам и приходил почти в бешенство оттого, что никак не мог
придумать, где бы ему убить вечер, - к нему пришел Салов. Достойный друг
сей, с тех пор, как Вихров получил наследство, заметно стал внимательней к
нему: весьма часто забегал, почти не спорил с ним и никогда не продергивал
его, как делал это он обыкновенно с другими. Павел, разумеется, очень хорошо
понимал истинную причину тому и в душе смеялся над нехитрыми проделками
приятеля.
- Что вы поделываете? - спросил Салов, заметив недовольное лицо
Вихрова.
- Хандрю, - отвечал тот, - и во мне вы можете видеть подобие наших
титанов разочарования.
- Очень приятно с ними познакомиться, - подхватил Салов.
- Не шутите! Что такое эти Онегины и Печорины? Это люди, может быть,
немного и выше стоящие их среды, но главное - ничего не умеющие делать для
русской жизни: за неволю они все время возятся с женщинами, влюбляются в
них, ломаются над ними; точно так же и мы все, университетские
воспитанники... Мне всегда как-то представлялось, что матушка Россия - это
есть грубая, для серого солдатского сукна устроенная фабрика, и вдруг в этой
фабрике произрастают чувствительные и благоухающие розы, но все это потом в
жизни сваливается в одно место, и, конечно, уж толстые тюки сукна помнут все
розы и отобьют у них всякое благоухание.
- Живописно сказано! - подхватил Салов. - Но вот что, друг мой, от
хандры единственное и самое верное лекарство - это карты: сядемте и станемте
в оные играть.
- А вам бы очень хотелось? - спросил Павел.
- Очень! - отвечал Салов и затем пропел водевильным голосом:
Одни лишь карты нас питают,
И деньги нам они дают!
- Ну вот видите! - перебил его Вихров. - Пока вам не удалось еще
развратить меня до карт, то я предлагаю вам устроить другого рода аферу на
мой счет: свезите меня в какое-нибудь увеселительное заведение, и я вам
выставлю от себя вино и ужин, какой вы хотите.
- О, да благословит тебя бог, добрый друг! - воскликнул Салов с
комическим чувством, крепко пожимая руку Вихрова. - Ехать нам всего лучше в
Купеческий клуб, сегодня там совершается великое дело: господа купцы вывозят
в первый раз в собрание своих супруг; первая Петровская ассамблея будет для
Замоскворечья, - но только не по высочайшему повелению, а по собственному
желанию! Прогресс!.. Дворянству не хотят уступить.
- Это в самом деле любопытно! - произнес Павел.
- Очень-с, - подхватил Салов, - рожи, я вам доложу, будут
невообразимые, туалеты - такого же свойства; брильянтов будут мириады, и
шампанского море прольется. Поедемте, взглянемте на все сие.
- Хорошо! - сказал Павел.
- Так, значит, часу в одиннадцатом я за вами захожу, и мы едем на вашем
рысаке.
- Едем на моем рысаке, - подтвердил Вихров.
Часов в одиннадцать они не отдумали и поехали. Купеческое собрание было
уже полнехонько. Вихров и Салов, войдя, остановились у одной из арок,
соединяющих гостиную с танцевальной залой.
- Каковы физиономии, каковы? - шептал Салов, показывая на разных
толстых дам, которые или с супругами, или с подругами степенно расхаживали
по залам. Вихрова тоже отчасти поразила эта публика. Студентом он все бывал
или в Дворянском собрании, где встречал и прелестные лица и элегантные
туалеты, или в Немецком собрании, где были немочки и дочери небогатых
чиновников, которые все имели, по большей части, испитые, худые физиономии,
но все-таки у них были лица человеческие, а тут вдруг он увидел какие-то
луны ходячие, какие-то розовые тыквы. Мужские фигуры были такие же почти.
- Посмотрите, посмотрите, - продолжал ему шептать Салов, - ведь ни в
одной физиономии бога нет; только и видно, что все это ест, пьет, спит,
детей родит и, для поддержания такого рода жизни, плутует.
- Все это, может быть, так! - подтвердил Вихров. - Но, во всяком
случае, этот слой общества дорог потому нам, что он вряд ли не единственный
хранитель нашей допетровской народной жизни.
- И нравственности по Домострою{25}, вы думаете? Как бы не так, -
возразил Салов, - вы знаете ли, что у многих из сих милых особ почти за
правило взято: любить мужа по закону, офицера - для чувств, кучера - для
удовольствия.
Вихров засмеялся.
- А вот этот господин, - продолжал Салов, показывая на проходящего
молодого человека в перчатках и во фраке, но не совсем складного станом, -
он вон и выбрит, и подчищен, а такой же скотина, как и батька; это вот он из
Замоскворечья сюда в собрание приехал и танцует, пожалуй, а как перевалился
за Москву-реку, опять все свое пошло в погребок, - давай ему мадеры, чтобы
зубы ломило, - и если тут в погребе сидит поп или дьякон: - "Ну, ты,
говорит, батюшка, прочти Апостола, как Мочалов, одним голосам!"
- Как вы, однако, изучили их быт! - заметил Павел.
- Я на них теперь комедию пишу! - воскликнул Салов. - Потому что,
поверьте мне, всех этих господ следует гораздо побольней пробичевать, чем
сделал это Гоголь с разными мелкими чиновниками.
- Пишете?
- Целый акт написан; я когда-нибудь вам прочту.
- Пожалуйста! - произнес Вихров, но на этом слове около него уже не
было Салова. Тот куда-то от него исчез. Павел стал искать его глазами - и
вдруг увидел перед собой Анну Ивановну, в прелестном воздушном платье и всю
залитую в брильянты. Она стояла под руку с купцом, стриженным в скобку, с
...Закладка в соц.сетях
