Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...овым
вопросом:
- А что, скажите, бывает ли нынче это приневоливание помещиками женщин?
- Бывает, случается, - отвечал тот, - усадьбу Кривцово, чай, знаете?
- Знаю.
- Вот тут барин жил и лет тридцать такую повадку имел: поедет по своим
деревням, и которая ему девица из крестьянства понравится, ту и подай ему
сейчас в горницы; месяца два, три, год-другой раз продержит, а потом и
возвращает преспокойно родителям.
- Как же братья и отцы допускали до этого?
- Ну, и грубили тоже немало, топором даже граживали, но все до случая
как-то бог берег его; а тут, в последнее время, он взял к себе девчорушечку
что ни есть у самой бедной вдовы-бобылки, и девчурка-то действительно
плакала очень сильно; ну, а мать-то попервоначалу говорила: "Что, говорит,
за важность: продержит, да и отпустит же когда-нибудь!" У этого же самого
барина была еще и другая повадка: любил он, чтобы ему крестьяне носили все,
что у кого хорошее какое есть: капуста там у мужика хороша уродилась, сейчас
кочень капусты ему несут на поклон; пирог ли у кого хорошо испекся, пирога
ему середки две несут, - все это кушать изволит и похваливает. Только раз
это бобылка приходит к нему тоже будто бы с этим на поклон: "Батюшка, ваше
высокоблагородие, говорит, я, говорит, сегодня родителей поминала, блины у
меня очень поминальные хороши вышли!" - и подает ему, знаете, чудеснейших
блинов. Начал барин кушать, целый десяток съел, а старушонка промеж тем
куда-то пропала, спряталась; вдруг с барином после того тошно, тошно...
приказывает он старушонку разыскать. Дочурочка ее тоже убежала, в лесу уж
нашли, а барину все хуже и хуже; два дня промаялся и помер - ну, тоже
родных-то около него никого не было. Мужички и дворовые побоялись что-нибудь
заявить начальству, полиция не вмешалась, так дело и замялось. Старушонка
эта опять в деревню после его смерти явилась. "Эти блины, говорит, я сама
ела и священники ели"; те точно что помнят, ели блины, но ничего с ними не
было. Ну, и был ли тут трех какой-нибудь или нет, - богу судить, но я и до
сей поры, сударь, - продолжал Добров, видимо одушевившись, - не могу мимо
этого самого Кривцова идти или ехать спокойно. Помните дом этот серый
двухэтажный, так вот и чудится, что в нем разные злодейства происходили; в
стороне этот лесок так и ныне еще называется "палочник", потому что барин
резал в нем палки и крестьян своих ими наказывал; озерко какое-то около
усадьбы тинистое и нечистое; поля, прах их знает, какие-то ровные, луга
больше все болотина, - так за сердце и щемит, а ночью так я и миновать его
всегда стараюсь, привидений боюсь, покажутся, - ей-богу!..
- А не знаете ли вы, Гаврило Емельяныч, - спросил его потом Вихров в
одну из следующих послеобеденных бесед, - какой-нибудь истории, где бы
любовь играла главную роль; мне это нужно для сочинений моих, понимаете?
- Понимаю-с, - отвечал Добров, - мало ведь как-то здесь этого есть.
Здесь не то, что сторона какая-нибудь вольная, - вот как при больших дорогах
бывает, где частые гульбища и поседки.
- Да ведь, любезный, - возразил Вихров, - там сейчас же и в разврат это
переходит.
- Да-с, это точно... Здесь что ни есть девицы, али женщины, много
честней супротив других мест.
- Но все-таки они любить и чувствовать должны.
- Известно, что на душе у нее бог знает что, может, кипит; не
показывают только, стыдятся и боятся того.
- Но они, однако же, с предметами любви своей разговаривают, выражают
свои чувства к ним, - вот это бы мне хотелось схватить.
- Нет, надо полагать, не разговаривают: стыдливы и девки и парни;
жмутся друг с другом, целуются, - это есть.
- Но, однако, я все-таки жду от вас истории о любви, - перебил его
Вихров.
Добров усмехнулся немного.
- Да что ж такое мне вам рассказать, - проговорил он. - Вы, кажись,
знаете Катерину Петровну Плавину: сын-то ее словно бы жил с вами, как вы в
гимназии учились?
- Жил, знаю, а что?
- Вот у него с маменькой своей какая по любви-то история была,
сильнеющая; он года с три, что ли, тому назад приезжал сюда на целое лето,
да и втюрился тут в одну крестьянскую девушку свою.
- Плавин! - воскликнул Павел с удивлением.
- Так втюрился, - продолжал Добров, - что мать-то испугалась, чтоб и не
женился; ну, а ведь хитрая, лукавая, проницательная старуха: сделала вид,
что как будто бы ей ничего, позволила этой девушке в горницах даже жить, а
потом, как он стал сбираться в Питер, - он так ладил, чтоб и в Питер ее
взять с собой, - она сейчас ему и говорит: "Друг мой, это нехорошо! Здесь
это не принято. Все будут меня обвинять, что я тебе развратничать позволяю,
а лучше, говорит, после, как ты уедешь, я вышлю ее!" Ну, и он тоже, как вы
знаете, скромный, скрытный, осторожный барин, - согласился с ней, уехал...
Она сейчас же взяла да девку-то родной сестре своей и продала. Он и пишет
ей: "Как же это, маменька?" - "А так же, говорит, сын любезный, я, по
материнской своей слабости, никак не могла бы отказать тебе в том; но тетка
к тебе никак уж этой девушки не пустит!" Он, однако, этим не удовлетворился:
подговорил там через своих людей, девка-то бежала к нему в Питер!.. Тетка
стала требовать ее у него; он не пускает - пишет: "Какие хотите деньги
возьмите, только оставьте ее у меня". Тетка ему отвечает: "Мне никаких денег
твоих не надо, а я желаю одного, чтобы ты не острамил нашего рода и не
женился на крестьянке". Он, однако, все-таки девку не пускает; тогда эта
самая тетенька, по совету его маменьки, пишет уж к жандармам разным
петербургским; те вызывают его, стыдят, ну, а ведь он-то должность уж
большую занимает!
- Он столоначальник, - сказал Вихров.
- Нет, больше того!.. Виц-директором, что ли, каким-то сделан!.. Как
тогда в Питер-то воротился отсюда, так в эту должность и произвели его.
"Ах, Плавин, Плавин! - думал Вихров. - Ну, я теперь мирюсь несколько с
тобой". Чем же кончилась эта история? - спросил он Доброва.
- Кончилась тем, что девушку-то выслали к барыне, никак отстоять ее не
мог, - по этапу, кажется, и гнали; очень уж велика власть-то и сила
господская, - ничего с ней не поделаешь.
- Очень уж велика!.. Могла бы быть и меньше! - подхватил Вихров. - Ну,
а еще какой-нибудь другой истории любви, Гаврило Емельяныч, не знаешь ли? -
прибавил он.
- Больше уж никакой другой не знаю, - отвечал Добров. - Вон у становой
нашей происшествие с мужем было, - то только смешное.
- Ну, и смешное рассказывайте, - она, должно быть, развратница!
- Сильная! Да как же и не делать-то ей того, помилуйте! Пьет да жрет
день-то деньской, только и занятья всего.
- Что же у нее было там?
- Было, что она последнее время амуры свои повела с одним неслужащим
дворянином, высокий этакий, здоровый, а дурашный и смирный малый, - и все
она, изволите видеть, в кухне у себя свиданья с ним имела: в горнице она
горничных боялась, не доверяла им, а кухарку свою приблизила по тому делу к
себе; только мужу про это кто-то дух и дал. Раз вот эта госпожа приставша
сидит и целуется со своим другом милым, - вдруг кухарка эта самая бежит:
"Матушка-барыня, барин приехал и прямо в кухню идет!" Ах, боже мой! Куда
девать и спрятать своего милого? - "Влезь, - говорит она ему, - в печку, а
мы тебя заслонкой закроем". Делать нечего, барин влез; труба там была
прямая, поуместился как-то. Входит Петр Матвеич в кухню. "Что ты, душенька,
тут делаешь?" - "Да так, говорит, вошла". - "А, ну так, говорит, и мне сюда
дайте водочки и закусить, и я здесь тоже посижу". Она ему: "Ах, зачем же?
Пойдем в горницу..." - "Нет, говорит, как я сказал, что здесь буду, так и
буду!" Ушла наша барыня мужу за водкой. Он, знаете, полицейским глазом
осмотрел, все и смекнул, где барин. - "Что-то, говорит, мне яичницы хочется,
изготовьте-ка мне яичницу". Приказывает это он уж кухарке. Та, делать
нечего, развела на шестке огонь поосторожней; дым и копоть полезли в рот и
нос барину, кряхтит он там... А становой промеж тем думает: "Теперь я барина
пообмарал", - кричит: "Ах, люди, говорит, сотские, десятские!.." Те
прибежали. - "Лейте в трубу воду, сажа у меня в трубе горит!" Те сейчас же
ухнули ведра два туда... Не вытерпел барин, выскочил из печки - черт
чертом... "Ах, говорит, милостивый государь, вы вор, говорит, вы пришли меня
обокрасть. Что вам угодно, чтобы я дело повел и в острог вас посадил, или,
говорит, дадитесь, чтобы я высек вас, и расписку мне дадите, что претензии
на то изъявлять не будете". Барин, нечего делать, дал в том расписку...
Драли, драли мы его, - убежал после того бегом из стану, и никакими деньгами
она его залучить теперь не может к себе... не идет, боится.
Вихров лежал на диване и слушал, охваченный кругом всеми этими
событиями и образами, которые, как живые, вырастали перед ним из рассказов
Доброва.
¶XI§
ОБЪЯСНЕНИЕ
На другой день герой мой принялся уже за новую небольшую повесть. Он
вывел отца-деспота, в котором кой-что срисовал с своего покойного отца, со
стороны его военной строгости и грубости... У него сын влюбляется в
крестьянку их и вместе с тем, как и Плавин, вероятно, это делал, ужасно
боится этого и скрывает. Отец эту девушку выдает замуж за мужика, наказывает
ее мать старуху, зачем она допустила свидание дочери с сыном. Повесть эту
Вихров назвал: "Кривцовский барин". Усадьба-то Кривцово из рассказов Доброва
очень уж врезалась у него в памяти... Вихров в одно утро написал три главы
этой повести и дал их переписать Доброву. Тот их прочел сначала и, по
обыкновению, усмехнулся.
- Что, хорошо? - спросил Павел.
- Хорошо, так их и надо, - отвечал Добров.
К вечеру наконец Вихров вспомнил, что ему надобно было ехать в
собрание, и, чтобы одеть его туда, в первый еще раз позван был находившийся
в опале и пребывавший в кухне - Иван. Тот, разумеется, сейчас же от этого
страшно заважничал, начал громко ходить по всем комнатам, кричать на
ходивших в отсутствие его за барином комнатного мальчика и хорошенькую
Грушу, и последнюю даже осмелился назвать тварью. Та от этого расплакалась.
Вихров услыхал это, крикнул на него и обещался опять прогнать в скотную,
если он слово еще посмеет пикнуть.
Иван замолчал.
Герой мой оделся франтом и, сев в покойный возок, поехал в собрание.
Устроено оно было в трактирном заведении города; главная танцевальная зала
была довольно большая и холодноватая; музыка стояла в передней и, когда
Вихров приехал, играла галоп. У самых дверей его встретил, в черном фраке, в
белом жилете и во всех своих крестах и медалях, старик Захаревский. Он
нарочно на этот раз взялся быть дежурным старшиной.
- Милости прошу, просим милости, - говорил он, низко-низко кланяясь
Вихрову.
Тот, пожав ему руку, молодцевато вошел в зало и каким-то орлом оглядел
все общество: дам было много и мужчин тоже.
- Здесь вас ожидают ваши старые знакомые, - говорил Захаревский, идя
вслед за ним. - Вот они!.. - прибавил он, показывая на двух мужчин,
выделившихся из толпы и подходящих к Вихрову. Один из них был в черной
широкой и нескладной фрачной паре, а другой, напротив, в узеньком
коричневого цвета и со светлыми пуговицами фраке, в серых в обтяжку брюках,
с завитым хохолком и с нафабренными усиками.
- Живин! - воскликнул Вихров, узнавая в черно-фрачном господине того
самого Живина, который некогда так восхищался его игрой на фортепьяно и о
котором говорил ему Салов.
Живин в настоящее время очень потолстел и служил в уездном городе
стряпчим, пребывая и до сего времени холостяком.
- А это вот тоже твой старый знакомый, - заговорил Живин, когда они
поздоровались, и показывая на господина в коричневом фраке.
- Мы знакомы-с, хоть немножко и странно! - сказал тот, протягивая
Вихрову руку.
Павел всмотрелся в него и в самом деле узнал в нем давнишнего своего
знакомого, с которым ему действительно пришлось странно познакомиться - он
был еще семиклассным гимназистом и пришел раз в общественную баню. В это
время Вихров, начитавшись "Горя от ума", решительно бредил им, и, когда
банщик начал очень сильно тереть его, он сказал ему:
- Ты три, да знай же меру!
- Это из "Горя от ума"? - отозвался вдруг на это другой господин,
лежавший на другом полке.
- Из "Горя от ума", - отвечал Павел.
- Вы кто такой? - продолжал господин.
- Я гимназист Вихров, а вы кто такой?
- Я помещик Кергель!.. Скажите, что в гимназии учат писать стихи?
- То есть правилам стихосложения, - учат.
- Бенедиктова читали вы стихи: "Кудри девы чародейки, кудри блеск и
аромат", - отличные стихи! - говорил Кергель, задирая на полке ноги вверх.
- Отличные! - подтвердил и Вихров: ему тоже очень нравились в это время
стихи Бенедиктова.
Оказалось потом, что Кергель и сам пишет стихи, и одно из них, "На
приезд Жуковского на родину", было даже напечатано, и Кергель не преминул
тут же с полка и прочесть его Вихрову.
- Чудесно! - похвалил тот.
После этого они больше уже не видались.
Кергель теперь был заседателем земского суда в уездном городке и очень
обрадовался Вихрову.
Здесь я не могу умолчать, чтобы не сказать несколько добрых слов об
этих двух знакомых моего героя. В необразованном, пошловатом провинциальном
мирке они были почти единственными представителями и отголосками того
маленького ручейка мысли повозвышеннее, чувств поблагороднее и стремлений
попоэтичнее, который в то время так скромно и почти таинственно бежал
посреди грубой и, как справедливо выражался Вихров, солдатским сукном
исполненной русской жизни. Живин, например, с первого года выписывал
"Отечественные Записки"{84}, читал их с начала до конца, знал почти наизусть
все статьи Белинского; а Кергель, воспитывавшийся в корпусе, был более
наклонен к тогдашней "Библиотеке для чтения" и "Северной Пчеле"{84}. На
своих служебных местах они, разумеется, не бог знает что делали; но
положительно можно сказать, что были полезнее разных умников-дельцов уж тем,
что не хапали себе в карман и не душили народ. Их любовь к литературе и
поэзии все-таки развила в них чувство чести и благородства.
Вихров, сам не давая себе отчета, почему, очень обрадовался, что с ними
встретился.
- В деревню совсем приехали - поселились, - говорил ему вежливо
Кергель.
- В деревню-с, - отвечал Вихров.
- Я думал, брат, ехать к тебе, напомнить о себе, - говорил Живин, - да
поди, пожалуй, не узнаешь!
- Как это возможно! - вскричал Вихров.
- Однако приезд нашего дорогого гостя надобно вспрыснуть шампанским! -
говорил Кергель.
Он любил выпить, и выпить только этак весело, для удовольствия.
- Выпьем! - подтвердил и Живин, который тоже любил выпить, но только
выпить солидно.
- Выпьемте, выпьемте! - подтвердил и Вихров.
И все отправились в буфет.
Захаревский несколько кошачьей походкой тоже пошел за ними. Он,
кажется, не хотел покидать героя моего из виду, чтобы кто-нибудь не повлиял
на него.
Кергель непременно потребовал, чтобы бутылка шампанского была от него.
Все чокнулись и выпили. Вежливый Кергель предложил также и
Захаревскому:
- Почтеннейший Ардальон Васильич, не угодно ли вам с нами выпить?
Тот взял стакан, молча со всеми чокнулся и выпил.
- Ну, как же ты, друг милый, поживаешь? - спросил Вихров Живина.
- Что, брат, скучно; почитываю помаленьку - только и развлечение в том;
вот, если позволишь, я буду к тебе часто ездить - человек я холостой.
- Непременно будем видаться! - сказал Вихров. - А вы стихотворения
продолжаете писать? - обратился он к Кергелю.
- Книжка у меня напечатана; буду иметь честь презентовать вам ее, -
отвечал тот.
- Позвольте, господа, и мне предложить бутылочку шампанского, - сказал
Захаревский, тоже, как видно, не хотевший отстать в угощении приезжего
гостя.
Все приняли его предложение и выпили.
У Вихрова уж и в голове стало немного пошумливать.
- Дамам бы нашего гостя надобно представить! - сказал Захаревский.
- Ах, да, непременно! - подхватил Кергель. - Прежде всего вот надо
представить вас их прелестной дочери, - прибавил он Вихрову, указывая на
Захаревского.
- Прошу вас! - сказал Вихров.
Все возвратились снова в зало. Старик Захаревский и Кергель подвели
Вихрова к высокой девице в дорогом платье с брильянтами, видимо, причесанной
парикмахером, и с букетом живых цветов в руке.
Эта была m-lle Юлия.
- Monsieur Вихров! - проговорил ей Захаревский. - Дочь моя! - сказал он
Павлу, показывая на девушку.
Вихров поклонился ей, но о чем говорить с ней решительно не находился.
М-lle Юлии он показался совершенно таким, как описывала его m-lle
Прыхина, то есть почти красавцем.
- Вы танцуете, monsieur Вихров? - начала она.
- Танцую-с, - отвечал он и понял, что ему сейчас следует пригласить ее
на кадриль, что он и сделал.
Кергель стал ему визави, а Живин махнул только рукой, когда Вихров
спросил его, отчего он не танцует.
- Нет, я не умею, - отвечал он и, отойдя в сторону, в продолжение всей
кадрили как-то ласково смотрел на Павла.
- Monsieur Живин очень умный человек, но ужасный бука, - начала Юлия,
становясь с Вихровым в паре и вместе с тем поправляя у себя на руке браслет.
Поинтересуйся этим ее движением хотя немного Вихров, он сейчас бы
увидел, что одна эта вещь стоит рублей тысячу.
Выпитое вино продолжало еще действовать в голове Павла: он танцевал с
увлечением; m-lle Юлия тоже танцевала с заметным удовольствием, и хоть
разговор между ними происходил немногосложный, но Юлия так его направила,
что каждое слово его имело значение.
- Monsieur Вихров, я надеюсь, что вы будете у нас - у моего отца? -
говорила она.
- Непременно-с, я обязан даже это сделать и заплатить вашему батюшке
визит.
- Мы надеемся, что и не по визитам только будете знакомы с нами, а
посетите нас когда-нибудь и запросто, вечерком.
- Если позволите.
- Не мы вам позволяем, а вы нас этим обяжете... А вы, monsieur Вихров,
я слышала, и музыкант отличный.
- Прежде играл, но теперь совершенно забыл, - отвечал он ей.
Прыхина успела уже отрекомендовать приятельнице своей, что Вихров и
музыкант отличный, но об авторстве его умолчала, так как желала говорить об
нем только хорошее, а писательство его они обе с Фатеевой, при всей своей
любви к нему, считали некоторым заблуждением и ошибкою с его стороны.
По окончании кадрили к Вихрову подошел Кергель.
- Здешний голова желает с вами познакомиться, - проговорил он.
- Очень рад! - отвечал Павел.
Кергель снова попросил его следовать за ним в буфет.
Вихров пошел.
- Пойдем! - мотнул при этом Кергель головою и Живину.
- Пойдем! - отвечал тот ему с улыбкою.
Вслед за ними пошел также опять и Захаревский: его уж, кажется, на этот
раз интересовало посмотреть, что в ровную или нет станет Вихров тянуть с
Кергелем и Живиным, и если в ровную, так это не очень хорошо!
Толстый голова, препочтенный, должно быть, купец, стоял около разлитого
по стаканам шампанского.
- Пожалуйте! - сказал он, показывая Вихрову на один из стаканов и при
этом вовсе не рекомендуясь и не знакомясь с ним.
Вихров стал было отказываться.
Но голова опять повторил: "Пожалуйте!" - и так настойчиво, что, видно,
он никогда не отстанет, пока не выпьют. Вихров исполнил его желание.
Почтенный голова был замечателен способностью своей напоить каждого: ни один
губернатор, приезжавший в уездный городишко на ревизию, не уезжал без того,
чтобы голова не уложил его в лежку. У Вихрова очень уж зашумело в голове.
- Господа, пойдемте танцевать галоп! - сказал он.
- Идем! Отлично! - воскликнул Кергель.
- Мне позвольте опять с вашей дочерью танцевать? - обратился Павел к
Захаревскому.
- Совершенно зависит от вашего выбора, - отвечал тот.
- Пойдемте, друг милый, и вы потанцуете, - сказал Вихров Живину.
- Пойдем, черт возьми, и я потанцую! - отвечал тот, прибодряясь.
С ним почти всегда это так случалось: приедет в собрание грустный,
скучающий, а как выпьет немного, сейчас и пойдет танцевать. Вихров подлетел
к Юлии; та с видимым удовольствием положила ему руку на плечо, и они
понеслись. Живин тоже несся с довольно толстою дамою; а Кергель, подхватив
прехорошенькую девушку, сейчас же отлетел с ней в угол залы и начал там
что-то такое выделывать галопное и вместе с тем о чем-то восторженно
нашептывал ей. Он обыкновенно всю жизнь всегда был влюблен в какую-нибудь
особу и писал к ней стихи. В настоящую минуту эта девица именно и была этою
особою.
Вихров между тем сидел уже и отдыхал с своей дамой на довольно
отдаленных креслах; вдруг к нему подошел клубный лакей.
- Вас спрашивают там, - сказал он.
- Кто такой?
- Спрашивают-с, - повторил лакей.
Вихров пошел.
М-lle Юлия с недоумением посмотрела ему вслед.
В передней Вихров застал довольно странную сцену. Стоявшие там приезжие
лакеи забавлялись и перебрасывали друг на друга чей-то страшно грязный,
истоптанный женский плисовый сапог, и в ту именно минуту, когда Вихров
вошел, сапог этот попал одному лакею в лицо.
- Тьфу ты, черти экие, какой мерзостью в лицо кидаетесь, - говорил тот,
утираясь и отплевываясь.
Увидев Вихрова, все лакеи немного сконфузились и перестали кидаться
сапогом.
- Кто меня спрашивает? - спросил он.
- Барышня-с, - отвечал один из лакеев как-то неопределенно и провел его
в соседнюю с лакейской комнату.
Там Вихров увидал m-lle Прыхину; достойная девица сия, видимо, была
чем-то расстроена и сконфужена.
- Клеопаша приехала сюда, она очень больна и непременно сейчас желает
вас видеть, - начала она каким-то торопливым голосом. Вихров знал Клеопатру
Петровну и наперед угадывал, что это какая-нибудь выходка ревности.
- Не могу же я сейчас ехать, - это неловко! - проговорил он.
- Бога ради, сейчас; иначе я не ручаюсь, что она, может быть, умрет;
умоляю вас о том на коленях!.. - И m-lle Прыхина сделала движение, что как
будто бы в самом деле готова была стать на колени. - Хоть на минуточку, а
потом опять сюда же приедете.
- Да в самом ли деле она больна или капризничает?
- Больна, в самом деле больна! - повторила m-lle Прыхина.
Павел решился съездить на минуточку. Когда они вышли в переднюю,
оказалось, что столь срамимые плисовые сапоги принадлежали Катишь, и никто
из лакеев не хотел даже нагнуться и подать их ей, так что она сама
поспешила, отвернувшись к стене, кое-как натянуть их на ногу. Загрязнены они
особенно были оттого, что m-lle Прыхина, посланная своей подругой, прибежала
в собрание пешком; Клеопатра Петровна не побеспокоилась даже дать ей лошадей
своих для этого. Вихров, конечно, повез m-lle Прыхину в своем возке, но всю
дорогу они молчали: Павел был сердит, а m-lle Прыхина, кажется, опасалась,
чтобы чего-нибудь не вышло при свидании его с Фатеевой. На грязном постоялом
дворе, пройдя через кучи какого-то навоза, они, наконец, вошли в освещенную
одной сальной свечкой комнату, в которой Фатеева лежала на постели. Голова
ее была повязана белым платком, намоченным в уксусе, глаза почти воспалены
от слез. Вихрову сейчас, разумеется, сделалось жаль ее.
- Друг мой, что такое с вами? - говорил он, подходя к ней и, не
стесняясь присутствием Прыхиной, целуя ее.
- Фу, как от вас вином пахнет; как вы, видно, там веселились! -
проговорила Фатеева, почти отвертываясь от него. - Катишь, ты поди домой,
мне нужно с ним вдвоем остаться, - перебила она.
- Хорошо, я пойду, - отвечала она и хотела было уже опять идти пешком.
- Да вы возьмите мой экипаж и доезжайте, - сказал ей Вихров.
- Ах, пожалуйста, благодарю, а то я вся по колена в снегу обродилась! -
произнесла каким-то даже жалобным голосом Прыхина.
Вихров и Фатеева остались вдвоем.
- Вас увезли с балу; вы, вероятно, там танцевали о Юленькой
Захаревской? - начала Клеопатра Петровна.
- Да, я с ней танцевал, - отвечал Вихров, ходя взад и вперед по
комнате.
Фатеева, точно ужаленная змеей, попривстала на кровати.
- Послушайте, - начала она задыхающимся голосом, - у меня сил больше
недостает выносить мое унизительное положение, в которое вы поставили меня:
все знают, все, наконец, говорят, что я любовница ваша, но я даже этим не
имею честь пользоваться, потому что не вижусь с вами совсем.
- Что же вы хотите этим сказать? - спросил Вихров, останавливаясь перед
ней и смотря на нее.
- А то, - отвечала Фатеева, потупляя свои глаза, - что я умру от такого
положения, и если вы хоть сколько-нибудь любите меня, то сжальтесь надо
мной; я вас прошу и умоляю теперь, чтобы вы женились на мне и дали мне
возможность по крайней мере в храм божий съездить без того, чтобы не
смеялись надо мной добрые люди.
Если бы Клеопатра Петровна обухом ударила Вихрова по голове, то меньше
бы его удивила, чем этими словами. Первая мысль его при этом была, что
ответствен ли он перед этой женщиной, и если ответствен, то насколько. Он ее
не соблазнял, она сама почти привлекла его к себе; он не отнимал у нее
доброго имени, потому что оно раньше у нее было отнято. Убедившись таким
образом в правоте своей, он решился высказать ей все прямо: выпитое
шампанское много помогло ему в этом случае.
- На ваше откровенное предложение, - заговорил он слегка дрожащим
голосом, - постараюсь ответить тоже совершенно откровенно: я ни на ком и
никогда не женюсь; причина этому та: хоть вы и не даете никакого значения
моим литературным занятиям, но все-таки они составляют единств
...Закладка в соц.сетях
