Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...ов не дают; а мука-то ведь тоже
ест их, хуже извести, потому она кислая; а начальство-то не внемлет того:
где хошь бери, хоть воруй у бога - да!.. - бурчал старик. Увидев
подъехавшего старика Захаревского, он поклонился ему. - Вон барин-то
знакомый, - проговорил он, как-то оскаливая от удовольствия рот.
- Что, мы службу застанем в монастыре? - спросил тот.
- Где тут, какая теперь служба, - отвечал опять как бы с сердцем монах,
- настоятель-то в отлучке, а братия вся на работе.
- Ну, может, захватим кого-нибудь! - сказал Захаревский и велел кучеру
ехать.
Молодые люди пошли за ним.
Вихров на прощанье дал монаху рубль.
- Ну вот это благодарю, - сказал тот, а потом сел и опять принялся
починивать сапоги.
Подходя к самому монастырю, путники наши действительно увидели очень
много монахов в поле; некоторые из них в рубашках, а другие в худеньких
черных подрясниках - пахали; двое севцов сеяло, а рыжий монах, в клобуке и
подряснике поновее, должно быть, казначей, стоял у телеги с семянами.
Захаревский послал своего кучеренка к этому монаху; тот ему передал что-то
от барина. Монах кивнул ему в знак согласия головою и быстрыми шагами пошел
к монастырю, - и когда путники наши вошли в монастырскую ограду, он уже
ожидал их на каменном крыльце храма. По званию своему он в самом деле
оказался казначей.
- Молебен угоднику желаете отслужить? - спросил он.
- Непременно-с, непременно, - отвечал старик Захаревский, с трудом
всходя своими старческими ногами на ступеньки.
В Тотском монастыре находились мощи угодника, основавшего самый
монастырь. Вихров никогда не видал мощей и в этот раз решился посмотреть их.
Рака угодника помещалась в маленьком приделе. Она была вся кованая из
серебра; множество лампадок горело над ней. Монах, стоящий при мощах, был
худ, как мертвец. Рыжий казначей сам стал служить молебен, и с некоторою
торжественностью. Старик Захаревский весь молебен стоял на коленях и
беспрестанно кланялся в землю, складывая руки, и несколько раз даже слезы
появлялись на его глазах; Юлия тоже молилась с благоговением, Живин - с
солидностью и степенностью. Вихров, когда молебен кончился, обратился к
казначею:
- Батюшка, я могу видеть самые мощи? Они, кажется, не под спудом?
- Можете, - отвечал казначей и посмотрел на худого монаха. Тот подошел
к раке, отпер ее висевшим у него на поясе ключом и с помощью казначея
приподнял крышку, а сей последний раскрыл немного и самую пелену на мощах, и
Вихров увидел довольно темную и, как ему показалось, не сухую даже грудь
человеческую. Трепет объял его; у него едва достало смелости наклониться и
прикоснуться губами к священным останкам. За ним приложились и все прочие, и
крышка раки снова опустилась и заперлась.
- Ночуете, полагаю? - спросил их казначей.
- Ночуем, уж позвольте келейку, - отвечал Захаревский.
- Есть много свободных, - отвечал монах. - Теперь погуляйте пока в
нашем монастырском саду, потом просим милости и за нашу трапезу монашескую,
не скушаете ли чего-нибудь.
Путники наши поблагодарили его за это приглашение и пошли в сад,
который сам собой не представлял ничего, кроме кустов смородины и малины; но
вид из него был божественный. Угодник, по преданию, сам выбирал это место
для поселения своего; монастырь стоял на обрыве крутой горы, подошва которой
уходила в озеро, раскидывающееся от монастыря верст на пятнадцать кругом. В
настоящий день оно было гладко, как стекло, и только местами на нем чернели
рыбачьи лодочки. Над озером и над монастырем, в воздухе, стояла как бы сетка
какая облачная.
- Что это, дым, что ли? - спросил Вихров.
- Нет, это мошкара озерная, - отвечал старик Захаревский.
Вскоре затем раздался звон в небольшой колокол: это сзывали к ужину.
Вихров увидел, что из разных келий потянулись монахи; они все на этот раз
были в черных подрясниках и все умылись и причесались. Трапеза происходила в
длинной комнате, с священною живописью на стенках; посредине ее был накрыт
грубой скатертью стол; перед каждым монахом стоял прибор, хлеб и ставец с
квасом. При входе Вихрова и его спутников монахи пели речитативом
передобеденную молитву. Наконец, все уселись, и казначей гостям своим
предложил почетные места около себя; подали щи из рыбы и потом кашу. Квас и
хлеб, как и во всех наших монастырях, оказались превосходными. Вихров стал
прислушиваться к разговору между монахами.
- Под Тиньковым ничего ныне рыбы не попало, ни щеки!.. - говорил один
монах другому.
- А в прежние-то годы сколько зачерпывали тут, - отвечал ему товарищ
его.
- Всего ныне в умаленьи стало: и рыбы и птицы, - продолжал первый
монах.
- В низях-то куда земля мягче пошла - порох! - толковали в другом
месте.
Все это Вихрову очень понравилось: никакого ханжества, ни притворной
святости не было видно, а являлась одна только простая и трудолюбивая жизнь.
После ужина их отвели в гостиницу и каждому хотели было дать по
отдельной комнате; но богомольцы наши разместились так, что Захаревский с
дочерью заняли маленькое отделение, а Живин и Вихров легли в одной комнате.
Первый, как человек, привыкший делать большие прогулки, сейчас же
захрапел; но у Вихрова сделалось такое волнение в крови, что он не мог
заснуть всю ночь, и едва только забрезжилась заря, как он оделся и вышел в
монастырский сад. Там он услыхал, что его кличут по имени. Это звала его
Юлия, сидевшая в довольно небрежном костюме на небольшом балкончике
гостиницы.
- Вы не спите?
- Нет, а вы?
- Тоже, - ужас: всю ночь не спала! Подите сюда на балкон, - отсюда
лучше вид! - прибавила она ласковым голосом.
- Нет, мне и здесь хорошо! - отвечал ей Вихров небрежно. - Но что это
такое за пыль? - прибавил он, взглянув на землю и разгребая ногой довольно
толстый слой в самом деле какой-то черной пыли.
- Это вчерашняя мошкара, которая умерла ночью и упала на землю, -
отвечала ему Юлия с балкона.
В это время ударили к заутрене.
- Одевайтесь скорее и приходите в церковь, - сказал Вихров почти строго
Юлии.
- Сейчас, - отвечала та.
В почти совершенно еще темном храме Вихров застал казначея, служившего
заутреню, несколько стариков-монахов и старика Захаревского. Вскоре после
того пришла и Юлия. Она стала рядом с отцом и заметно была как бы чем-то
недовольна Вихровым. Живин проспал и пришел уж к концу заутрени. Когда наши
путники, отслушав службу, отправились домой, солнце уже взошло, и мельница
со своими амбарами, гатью и берегами реки, на которых гуляли монастырские
коровы и лошади, как бы тонула в тумане росы.
Юлия, хотя и не столь веселая, как вчера, по-прежнему всю дорогу шла
под руку с Вихровым, а Живин шагал за ними, понурив свою голову.
¶XIX§
¶ОХОТА НА ОЗЕРЕ§
Герою моему так понравилась последняя прогулка, что он на другой день
написал Живину записку, в которой просил его прибыть к нему и изобресть
какой-нибудь еще променаж.
- Да какой променаж, - сказал тот, приехав к нему, - поедем на охоту на
озеро; я ружье и собаку с собой захватил.
- Отлично! - подхватил Вихров, и, не откладывая в дальний ящик, они
сейчас же отправились на озеро, взяв с собой только еды и ни капли питья,
наняли там у рыбаков лодку и поехали. Озеро, как и в предыдущий день, было
гладкое и светлое; друзья наши ехали около самого берега, на песчаном склоне
которого бегало множество длинноносых куликов всевозможных пород. Вихров
прицелился, выстрелил бекасинником и убил по крайней мере штук десять.
Живин, в своих болотных сапогах, влез прямо в грязь и подобрал их. Собака
его сидела в лодке с опущенной головой и зажатыми глазами, как бы ожидая,
что ее очередь показать себя придет. Вышли, наконец, и на луг. Собака сейчас
же пошла туда и сюда сновать, потом вдруг остановилась и как бы замерла.
Живин махнул рукой Вихрову, чтобы тот тише и осторожнее себя держал, встал
сзади собаки, вытянул ружье, скомандовал что-то своему псу; тот слегка
пролаял, и из травы выпорхнула какая-то сероватая масса. Живин поспешно
выстрелил, масса мгновенно упала и скрылась в траву. Оказалось потом, что
это была маленькая и крошечная птичка - бекас; перепачканная в своей
собственной крови, она еще трепетала. Вихров невольно отвернулся от нее,
потом, впрочем, он и сам убил несколько бекасов. Живин был в полном
увлечении; он, кажется, не чувствовал ни усталости, ни голода, ни жажды; но
герой мой, хоть и сознавал, что он телом стал здоровее и душою покойнее,
однако все-таки устал, и ему есть захотелось. Было уже около трех часов
пополудни.
- Где же мы привал наш будем иметь? - спросил он приятеля.
- А вот тут сейчас, недалеко, - отвечал тот, а между тем они прошли
после того по крайней мере еще версты две, наконец приблизились к небольшой
речке и мостику на ней.
- Вот здесь мы водицы напьемся, закусим и посидим! - говорил Живин, и
все это он сейчас же и исполнил. Черный кусок хлеба и манерка воды
показались Вихрову необыкновенно вкусными.
- Вряд ли счастье человека состоит не в воздержании и аскетической
жизни, - сказал он, невольно вспомнив Неведомова.
Сердце у него при этом сжалось и замерло.
- Ты знаешь, - обратился он к Живину, внимательным образом кормившему
свою собаку, - я получил известие о Неведомове.
- А!.. Что же он? - спросил Живин, который из рассказов Вихрова знал
очень твердо всех его знакомых по их именам и душевным даже свойствам и
интересовался ими так же, как бы они были и его знакомыми.
- Я писал уже к Марьеновскому, чтобы тот меня уведомил об нем, так как
он на два мои последние письма не отвечал, - тот и пишет мне: "Увы!
Неведомова нашего нет на свете!" Анна Ивановна, помнишь, что я рассказывал?
- Помню!
- Она померла еще весной. Он об этом узнал, был у нее даже на
похоронах, потом готовился уже постричься в большой образ, но пошел с другим
монахом купаться и утонул - нечаянно ли или с умыслом, неизвестно; но
последнее, кажется, вероятнее, потому что не давал даже себя спасать
товарищу.
- По-моему, брат, ужасно глупо топиться! - заметил Живин.
- Слишком идеален, слишком поэт был; он не мог жить и существовать на
свете, - прибавил Вихров.
- А что, Салов где? - спросил Живин.
- С Саловым ужасная вещь случилась; он там обыгрывал какого-то молодого
купчика и научил его, чтобы он фальшивый вексель составил от отца; тот
составил. Салов пошел продавать его, а на бирже уж было заявлено об этой
фальши, так что их теперь обоих взяли в часть; но, вероятно, как прибавляет
Марьеновский, и в острог скоро переведут.
- Туда и дорога! - произнес с удовольствием Живин.
- Нет, жаль! - сказал Вихров (он особенно был как-то на этот раз в
добром и миротворном расположении духа). - Малый умный, даровитый, -
продолжал он, - и тоже в своем роде идеалист.
Живин с удивлением посмотрел на приятеля.
- В чем же идеализм-то его заключался? - спросил он.
- В том, - отвечал тот, - что он никак не мог понять, что, живя в
обществе, надобно подчиняться существующим в нем законам и известным
правилам нравственности.
Живин усмехнулся.
- После этого, брат, все мошенники, что у меня сидят в остроге, тоже
идеалисты?
- Вероятно! - подтвердил Вихров.
- Ну, нет, брат, это утопия! - заключил Живин и встал.
На обратном пути они еще более настреляли дичи. Собака по росе
удивительно чутко шла, и на каждом почти шагу она делала стойку. Живин до
того стрелял, что у него глаза даже налились кровью от внимательного
гляденья вдаль. Проехав снова по озеру на лодке, они у города предположили
разойтись.
- Вот кабы мы с тобой не дали еще зароку, - сказал Живин, потирая с
удовольствием руки, - ты бы зашел ко мне, выпили бы мы с тобой водочки,
велели бы все это изжарить в кастрюле и начали бы кушать.
- Нет, не хочу; никогда и ничего не буду пить, - возразил Вихров.
- И не пей, прах с ним, с этим питьем, - согласился Живин, и затем они
расстались.
Вихрова, сам он не мог понять почему, ужасно тянуло уйти скорее домой,
так что он, сколько силы только доставало у него, самым поспешным шагом
достигнул своего Воздвиженского и прямо прошел в дом.
Там его встретила на этот раз Груня.
- Ах, барин, сколько вы настреляли! - произнесла она своим молодым
голосом и принялась с Вихрова осторожно снимать дичь, которою он кругом
почти был весь обвешан, и всякий раз, когда она при этом как-нибудь нечаянно
дотрагивалась до него рукой, то краснела.
- К вам письмо есть-с! - сказала она, когда Вихров совсем уже
разоблачился из охотничьего наряда.
- Давай мне поскорее его! - сказал он, и при этом у него замерло
сердце.
Груша подала ему довольно толстый пакет. У Вихрова задрожали уж и руки:
письмо было надписано рукою Мари.
"Мой дорогой Поль! - писала она. - Спешу, наконец, ответить тебе на
твое письмо. Причина медленности моей - никак не душевное мое нерасположение
к тебе, а этот проклятый Петербург, из которого летом все уезжают. Муж мой
раза три ездил на дачу в желаемую тобою редакцию, но его все или не
принимали, или он в самом деле не заставал никого дома. Наконец, я, думая
все-таки, что он недостаточно усердно хлопочет, поехала сама; дачу нашла под
Петергофом, - совершенный раек: так нарядно в ней все убрано; встретил меня
господин, разодетый по последней моде, в маленькой фуражке с приплюснутой
тульей. Я сказала ему о причине моего приезда. Он, как услыхал, зачем я
приехала, сейчас же переменил тон. "Ах, madame!" - воскликнул он и сейчас
просил меня садиться; а приехавши, не забудь, я сказала:
"Генерал-лейтенантша такая-то!", но на него это, видно, не подействовало, а
имя твое напротив! "Мадам, ваш родственник, - и он при этом почему-то лукаво
посмотрел на меня, - ваш родственник написал такую превосходную вещь, что до
сих пор мы и наши друзья в восторге от нее; завтрашний день она выйдет в
нашей книжке, но другая его вещь встречает некоторое затруднение, а потому
напишите вашему родственнику, чтобы он сам скорее приезжал в Петербург; мы
тут лично ничего не можем сделать!" Из этих слов ты поймешь, что сейчас же
делать тебе надо: садись в экипаж и скачи в Петербург. Насколько мне
понравились твои произведения, я скажу только одно, что у меня голова
мутилась, сердце леденело, когда читала их: боже мой, сколько тут правды и
истины сказано в защиту нас, бедных женщин, обыкновенно обреченных жить, что
как будто бы у нас ни ума, ни сердца не было!"
Когда Вихров читал это письмо, Груша не выходила из комнаты, а стояла
тут же и смотрела на барина: она видела, как он менялся в лице, как дрожали
у него руки.
- От кого это письмо-с? - спросила она, когда он кончил чтение.
- Это письмо отличное, - отвечал Вихров, - мне только сейчас же надо
ехать в Петербург. Иван! - крикнул он затем.
Вбежал комнатный мальчик.
- Скажи, чтобы Иван укладывал мой чемодан с вещами, с платьем и бельем,
а кучерам скажи, чтобы приготовляли закладывать лошадей в дорогу.
Мальчик побежал исполнить все эти приказания, а Груша все еще
продолжала стоять и не уходила из кабинета.
- Барин, вы совсем поэтому в Петербург уезжаете? - спросила она.
- Может быть, и совсем, - ответил Вихров и увидел, что Груша оперлась
при этом на косяк, как бы затем, чтобы не упасть, а сама между тем
побледнела, и на глазах ее навернулись слезы.
- Груша, что с тобой? - спросил он ее тихо.
Груша делала усилия над собой, чтобы не разрыдаться.
- Груша, разве тебе жаль меня? - продолжал Вихров, смотря на нее с
любовью. - Жаль тебе меня? - повторил он.
- Жаль, барин! - произнесла Груша почти со стоном.
- И очень жаль? - бормотал уже сильно сконфузившийся Вихров.
- Очень! - повторила девушка.
- Ну, поди ко мне! - сказал он, беря ее руки и привлекая к себе. -
Разве ты меня любишь? - спросил он ее уже шепотом.
- Не знаю! - прошептала Груша и, вырвавшись у него из объятий, убежала.
Перед самым отъездом Вихрова она, впрочем, еще раз вошла в кабинет к нему.
- Вы, барин, напишите из Петербурга что-нибудь.
- Непременно напишу, - подхватил Вихров, - и как же не написать, когда
ты такая милая.
- Благодарю вас, барин, - сказала Груша и, схватив его руку, поцеловала
ее.
- Отчего ж ты не хочешь сказать, что любишь меня? - спросил он,
привлекая ее к себе.
- Разве я смею, барин, любить вас, - говорила Груша, потупляя глаза.
- Ничего, смей! - говорил Вихров и хотел было опять привлечь ее к себе,
но в это время вошел Иван.
Груша поспешила отвернуться от барина.
Иван сердито посмотрел и на нее и на господина и все время, до самого
отъезда, не выпускал их из виду.
¶XX§
¶ПЕТЕРБУРГ§
1848 год был страшный для литературы{151}. Многое, что прежде считалось
позволительным, стало казаться возмущающим, революционным, подкапывающим все
основы государства; литераторов и издателей призывали и делали им внушения.
Над героем моим, только что выпорхнувшим на литературную арену, тоже
разразилась беда: напечатанная повесть его наделала шуму, другой рассказ его
остановили в корректуре и к кому-то и куда-то отправили; за ним самим,
говорят, послан был фельдъегерь, чтобы привезти его в Петербург.
Бодрствующая над его судьбой Мари тотчас же почти после отправки к нему
письма смутно услышала об этом. Она посылала было мужа узнать что-нибудь
поподробнее об том, но он, по обыкновению, ничего не узнал. Мари истерзалась
душою; она недоумевала, послать ли ей к Вихрову эстафет или нет - и от этого
не спала все ночи и очень похудела. Евгений Петрович заметил это и сказал
ей:
- Что это, друг мой, ты такая расстроенная?
- Так! - отвечала она ему с досадой.
Генерал, впрочем, совершенно уже привык к нервному состоянию своей
супруги, которое в ней, особенно в последнее время, очень часто стало
проявляться. В одно утро, наконец, когда Мари сидела с своей семьей за
завтраком и, по обыкновению, ничего не ела, вдруг раздался звонок; она по
какому-то предчувствию вздрогнула немного. Вслед за тем лакей ей доложил,
что приехал Вихров, и герой мой с веселым и сияющим лицом вошел в столовую.
- Ну вот, слава богу, приехал, - говорила Мари, вставая и торопливо
подавая ему руку, которую он стал с нежностью несколько раз целовать.
С генералом Вихров тоже дружески и нежно поцеловался.
- Пойдем, однако; мне тебе надо много передать, - сказала Мари и увела
его к себе в комнату.
Генерал, оставшись в столовой, почему-то вдруг самодовольно стал ходить
по комнате.
- Все это у них об литературе ихней, - проговорил он и, подойдя к окну,
начал на нем барабанить марш.
Вихров, усевшись с Мари, невольно обратил на нее внимание.
- Что такое с вами: вы больны и изнурены! - воскликнул он.
- Мне все нездоровилось последнее время, - отвечала она и слегка
покраснела.
- Но вы все-таки, однако, хорошеете - уверяю вас! Что значит
интеллектуальная-то красота!
- Ну, очень рада, что тебе так кажется, - отвечала Мари, еще более
покраснев. - А здесь ужас что такое происходит, какой-то террор над городом.
Ты слышал что-нибудь?
- Ничего не слыхал, - отвечал Вихров совершенно беспечно.
- Открыли там какое-то общество Петрашевского{152}, все молодежь,
пересажали всех в крепость; тебе тоже, говорят, маленькая неприятность
выходит.
- Мне? - спросил Вихров, недоумевая решительно, какая ему может быть
неприятность.
- Да, но, вероятно, это какие-нибудь пустяки. Мне рассказывали, что
сочинения твои секвестрованы, их рассматривали, судили, и за тобой послан
фельдъегерь!
- Черт знает что такое! - произнес Вихров уже несколько и сконфуженный
всеми этими подробностями.
- Тебе надобно ехать к кому-нибудь и узнать поподробнее, - продолжала
Мари.
- К кому же мне ехать, я совершенно не знаю! В редакцию, что ли?
- Ах, нет! Там, говорят, так за себя перетрусились, что им ни до кого!
- К Абрееву разве ехать? - продолжал Вихров.
- Прекрасная мысль, - подхватила Мари. - Он живет в самом этом grand
monde и тебе все узнает. Он очень тепло и приязненно тебя вспоминал, когда
был у нас.
- Поеду к нему, - произнес Вихров в раздумье. - Я ехал торжествовать
свои литературные успехи, а тут приходится отвечать за них.
- И не говори уж лучше! - сказала Мари взволнованным голосом. - Человек
только что вышел на свою дорогу и хочет говорить - вдруг его преследуют за
это; и, наконец, что же ты такое сказал? Я не дальше, как вчера, нарочно
внимательно перечла оба твои сочинения, и в них, кроме правды, вопиющей и
неотразимой правды - ничего нет!
- Кажется! - отвечал ей с грустною усмешкою Вихров. - Но, однако, когда
же мне ехать к Абрееву?
- Ты сейчас же и поезжай - откладывать нечего. Я тебе адрес его достану
у мужа!
И Мари сходила и принесла адрес Абреева.
- Поеду к нему, - говорит Вихров, вставая и берясь за шляпу. Его самого
довольно серьезно обеспокоило это известие.
- Тут одна поэма рукописная ходит, отличная, - говорила Мари, провожая
его до передней, - где прямо намекается, что весь Петербург превращен или в
палачей, или в шпионов.
- Поэтому здесь не только что писать, но и говорить надобно осторожно!
- сказал Вихров.
- Ах, пожалуйста, будь осторожен! - подхватила Мари. - И не вздумай
откровенничать ни с каким самой приличной наружности молодым человеком и ни
с самым почтенным старцем: оба они могут на тебя донести, один из выгоды по
службе, а другой - по убеждению.
Мари давно уже и очень сильно возмущалась существующими порядками, а
последние действия против литературы и особенно против Вихрова за его
правдивые и честные, как ей казалось, сочинения вывели ее окончательно из
себя. Муж ее в этом случае совершенно расходился с ней в мнениях и,
напротив, находил все действия против литературы прекрасными и вызываемыми,
как он где-то подслушал фразу, "духом времени".
- Ты это говоришь, - возражала ему Мари, - потому что тебе самому дают
за что-то кресты, чины и деньги, а до других тебе и дела нет.
- Почему же мне дела нет? - сказал генерал, более всего уколотый
словами: дают за что-то кресты и чины.
- А потому, что ты эгоист; мы с тобой были в страшное время в Париже,
когда тушили революцию, и там не было такого террора.
- Ах, сделай милость, не было! - воскликнул генерал. - Как этих
негодяев-блузников Каваньяк{153} расстреливал, так только животы у них
летели по сторонам...
- А вот он за это и не усидит!
- Посмотрим! - говорил генерал.
- Не усидит! - повторяла Мари и, чтобы не сердить себя больше, уходила
в свою комнату.
Вихров ехал к Абрееву с весьма тяжелым и неприятным чувством. "Как-то
примет меня этот барчонок?" - думал он.
Дом блестящего полковника Абреева находился на Литейной; он взял его за
женой, урожденной княжной Тумалахановой. Дом прежде имел какое то старинное
и азиатское убранство; полковник все это выкинул и убрал дом по-европейски.
Жена у него, говорят, была недальняя, но красавица. Эту прекрасную партию
отыскала для сына еще Александра Григорьевна и вскоре затем умерла. Абреев
за женой, говорят, получил миллион состояния.
Войдя в парадные сени, Вихров велел отдать визитную карточку о себе.
Лакей, понесший ее, почти сейчас же возвратился и просил Вихрова вверх.
Хозяин был в кабинете и стоял у своего письменного стола в щегольском
расстегнутом мундирном сюртуке, в серо-синих с красными лампасами брюках и в
белом жилете. Белый серебряный аксельбант красиво болтался у него на груди.
- Очень рад вас видеть, monsieur Вихров, - говорил он любезно, встречая
Павла, - давно ли вы в Петербурге?
- Сегодня только приехал.
- Ну, благодарю, что посетили меня, - и он еще раз пожал у Павла руку.
- Prenez place, je vous prie. Fumez vous le cigare?*
______________
* Садитесь, прошу вас. Вы курите сигару? (франц.).
- Non, merci,* - отвечал Вихров; ему всего скорее хотелось добраться до
дела. - Я приехал с просьбой к вам, полковник, - начал он, не откладывая
времени.
______________
* Нет, благодарю (франц.).
- К вашим услугам, - отвечал Абреев.
- Я жил в деревне и написал там два рассказа, из которых один был
недавно напечатан, а другой представлен в цензуру, но оба их, говорят,
теперь захватили и за мной послали фельдъегеря, чтобы арестовать меня и
привезти сюда, в Петербург.
- Фельдъегеря? - переспросил его Абреев.
- Говорят.
- Вы не знакомы с кем-нибудь из компании Петрашевского?
- Ни с кем!
Абреев встал и прошелся несколько раз по комнате; его красивое лицо
приняло какое-то недовольное и грустное выражение.
- Все мое преступление состоит в том, - продолжал Вихров, - что я в
одном моем романе отстаивал бедных наших женщин, а в другом - бедных наших
мужиков.
- А! - произнес многозначительно полковник. - Ну, этого, впрочем,
совершенно достаточно, чтобы подпасть обвинению, - время теперь щекотливое,
- прибавил он, а сам встал и притворил дверь из кабинета. - Эти господа, -
продолжал он, садясь около Вихрова и говоря почти шепотом, - господа эти,
наши старички, то делают, что уму невообразимо, уму невообразимо! - повторил
он, ударив себя по коленке.
Вихрову приятно и отрадно было слышать это от него.
- Я вот к вам поэтому, полковник, и приехал: не можете ли вы узнать, за
что я, собственно, обвинен и что, наконец, со мной хотят делать?
- С великою готовностью! - подхватил Абреев. - Сегодня же узнаю и
уведомлю вас.
- Здесь, говорят, ужас что такое происходит!
- Д-да! - подхватил протяжно и Абреев. - Все зависит эт
...Закладка в соц.сетях
