Жанр: Классика
Люди сороковых годов
... - отвечал ему генерал.
- А супруге вашей не лучше, далеко не лучше, - продолжал Ришар.
- Хуже-с, хуже! - подхватил на это генерал. - Воды эти разные только
перемутили ее! Даже на характер ее как-то очень дурно подействовали, ужасно
как стала раздражительна!
- Что ж мудреного! - подхватил доктор. - Главное дело тут, впрочем, не
в том! - продолжал он, вставая с своего места и начиная самым развязным
образом ходить по комнате. - Я вот ей самой сейчас говорил, что ей надобно,
как это ни печально обыкновенно для супругов бывает, надобно отказаться во
всю жизнь иметь детей!
- Отчего же? - спросил генерал больше с любопытством, чем с удивлением.
- А оттого, что она не вынесет этого и может помешаться, - сказал
доктор.
- Господи боже мой! - воскликнул генерал уже с испугом.
- Это, кажется, последствия ее первых родин, - присовокупил доктор уже
глубокомысленным тоном.
- Может быть, очень может быть! - подхватил генерал тем же несколько
перепуганным голосом.
Затем доктор опять сел, попросил у генерала сигару себе, закурил ее и,
видимо, хотел поболтать кое о чем.
- Ну, как же, ваше превосходительство, вы проводили время за границей?
- спросил он.
- Да как проводить-то? Все вот с больной супругой и провозился!
- Будто уж все и с больной супругой, будто уж? - спросил доктор
плутовато.
- Все больше с ней, все! - отвечал генерал не совсем решительным
голосом.
- И не пошалили ни разу и нигде? - спросил доктор уже почти на ухо
генерала.
- Да что ж? - отвечал тот, ухмыляясь и разводя руками. - Только и
всего, что в Париже и Амстердаме!..
- Что ж, по вашим летам совершенно достаточно и этого, - подхватил
доктор совершенно серьезнейшим тоном.
- Конечно! - согласился и генерал. - Только каких же и красоточек
выискал - прелесть! - произнес генерал, пожимая плечами и с глазами, уже
покрывшимися светлой влагой.
- И здесь ныне стало чудо что такое, - проговорил доктор.
- Ну, все, я думаю, не то!
- Лучше даже, говорят, лучше! - произнес доктор.
- Дай-то бог! - произнес генерал, как-то самодовольно поднимая усы
вверх.
Доктор между тем докурил сигару и сейчас же встал.
- Мне, однако, пора! Шляпу я, кажется, у вашей супруги оставил! -
проговорил он и проворно ушел.
Мари едва успела отойти от двери и сесть на свое место. Лицо ее было
по-прежнему взволнованно, но не столь печально, и даже у ней на губах
появилась как бы несколько лукавая улыбка, которою она как бы говорила самой
себе: "Ну, доктор!"
Тот вошел к ней в номер с самым веселым лицом.
- А ваш старичок такой же милый, как и был! - говорил он.
- Да, - произнесла Мари.
- Ну-с, так прикажете иногда заезжать к вам? - продолжал доктор.
- Ах, непременно и, пожалуйста, почаще! - воскликнула Мари, как бы
спохватившись. - Вот вы говорили, что я с ума могу сойти, я и теперь
какая-то совершенно растерянная и решительно не сумела, что бы вам выбрать
за границей для подарка; позвольте вас просить, чтобы вы сами сделали его
себе! - заключила она и тотчас же с поспешностью подошла, вынула из стола
пачку ассигнаций и подала ее доктору: в пачке была тысяча рублей, что Ришар
своей опытной рукой сейчас, кажется, и ощутил по осязанию.
- Ну, зачем же, что за вздор! - говорил он, покраснев даже немного в
лице и в то же время проворно и как бы с полною внимательностью кладя себе в
задний карман деньги.
- Все люди-с, - заговорил он, как бы пустясь в некоторого рода
рассуждения, - имеют в жизни свое назначение! Я в молодости был посылаем в
ваши степи калмыцкие. Там у калмыков простой народ, чернь, имеет
предназначение в жизни только размножаться, а высшие классы их, нойены,
напротив, развивать мысль, порядок в обществе...
Мари слушала доктора и делала вид, что как будто бы совершенно не
понимала его; тот же, как видно, убедившись, что он все сказал, что ему
следовало, раскланялся, наконец, и ушел.
В коридоре он, впрочем, встретился с генералом, шедшим к жене, и еще
раз пошутил ему:
- А у нас есть не хуже ваших амстердамских.
- Не хуже? - спросил, улыбаясь всем ртом от удовольствия, генерал.
- Не хуже-с! - повторил доктор.
Мари, как видно, был не очень приятен приход мужа.
- Что ж ты не идешь прогуляться? - почти сердито спросила она его.
- Да иду, я только поприфрантился немного! - отвечал генерал,
охорашиваясь перед зеркалом: он в самом деле был в новом с иголочки
вицмундире и новых эполетах. За границей Евгений Петрович все время
принужден был носить ненавистное ему статское платье и теперь был почти в
детском восторге, что снова облекся в военную форму.
- Adieu! - сказал он жене и, поправив окончательно хохолок своих волос,
пошел блистать по Невскому.
Слова доктора далеко, кажется, не пропадали для генерала даром; он явно
и с каким-то особенным выражением в лице стал заглядывать на всех
молоденьких женщин, попадавшихся ему навстречу, и даже нарочно зашел в одну
кондитерскую, в окнах которой увидел хорошенькую француженку, и купил там
два фунта конфет, которых ему совершенно не нужно было.
- Merci, mademoiselle! - сказал он француженке самым кокетливым
образом, принимая из ее рук конфеты. Не оставалось никакого сомнения, что
генерал приготовлялся резвиться в Петербурге.
Мари, когда ушел муж, сейчас же принялась писать прежнее свое письмо:
рука ее проворно бегала по бумаге; голубые глаза были внимательно устремлены
на нее. По всему заметно было, что она писала теперь что-то такое очень
дорогое и близкое ее сердцу.
Окончив письмо, она послала служителя взять себе карету, и, когда та
приведена была, она сейчас же села и велела себя везти в почтамт; там она
прошла в отделение, где принимают письма, и отдала чиновнику написанное ею
письмо.
- А скажите, пожалуйста, оно непременно дойдет по адресу? - спросила
она его упрашивающим голосом.
- Непременно-с! - успокоил ее чиновник.
- Пожалуйста, чтобы дошло! - повторила еще раз Мари.
На конверте письма было написано: "Его высокоблагородию Павлу
Михайловичу Вихрову - весьма нужное!"
¶XVII§
¶ГОРОДСКИЕ ХОРОВОДЫ§
Вихров продолжал хандрить и скучать об Фатеевой... Живин всеми силами
души желал как-нибудь утешить его, и с этою целью он старался уронить в его
глазах Клеопатру Петровну.
- Не знаю, брат, что ты только в ней особенно хорошее нашел, - говорил
он.
- Да хоть то, - отвечал Вихров, - что она искренно и нелицемерно меня
любила.
- Ну, - произнес с ударением Живин, - это еще под сомнением... Я только
тебе говорить не хочу.
- Нет, если ты знаешь что-нибудь, ты должен говорить! - произнес
настойчиво Вихров.
- Знаю я то, - начал, в свою очередь, с некоторым ожесточением Живин, -
что когда разошелся слух о твоих отношениях с нею, так этот молодой доктор
прямо говорил всем: "Что ж, - говорит, - она и со мной целовалась, когда я
лечил ее мужа"; чем же это объяснить, каким чувством или порывом?
Вихров встал и прошелся несколько раз по комнате.
- Я решительно ее ни в чем не могу винить, - начал он неторопливо, -
она продукт нашего женского воспитания, она не личный характер, а тип.
Живин не возражал уже: он очень любил, когда приятель его начинал
рассуждать и философствовать.
- По натуре своей, - продолжал Вихров, - это женщина страстная,
деятельная, но ее решительно не научили ничему, как только любить, или,
лучше сказать, вести любовь с мужчиной. В свет она не ездит, потому что у
нас свету этого и нет, да и какая же неглупая женщина найдет себе в этом
удовольствие; читать она, вследствие своего недовоспитания, не любит и
удовольствия в том не находит; искусств, чтобы ими заняться, никаких не
знает; детей у нее нет, к хозяйству тоже не приучена особенно!.. Что же ей
остается после этого делать в жизни? Одно: практиковаться в известных
отношениях с мужчинами!
- Это так, верно, - согласился Живин.
- Эти отношения, - развивал Вихров далее свою мысль, - она, вероятно
бы, поддержала всю жизнь с одним мужчиной, но что же делать, если случилось
так, что она, например, полюбила мужа - вышел негодяй, она полюбила другого
- тоже негодяй, третьего - и тот негодяй.
- То есть это и ты негодяй против нее? - спросил Живин.
- И я против нее негодяй. Таких женщин не одна она, а сотни, тысячи, и
еще к большему их оправданию надобно сказать, что они никогда не изменяют
первые, а только ни минуты не остаются в долгу, когда им изменяют, именно
потому, что им решительно делать нечего без любви к мужчине.
Живин очень хорошо понимал, что огорчение и озлобление говорило в этом
случае устами приятеля.
- Нет, брат, не от души ты все это говоришь, - произнес он, - и если ты
так во всем ее оправдываешь, ну так женись на ней, - прибавил он и сделал
лукавый взгляд.
- И женился бы непременно, если бы не думал себя посвятить литературе,
ради которой никем и ничем не хочу себя связывать, - отвечал Вихров.
- А что, из Питера об романе все еще нет ничего? - спросил Живин.
- Ни звука, ни строчки, - отвечал Вихров.
- Да ты бы, братец, написал кому-нибудь, чтобы справился там; неужели у
тебя никого нет знакомых в Петербурге? - говорил, почти горячась, Живин.
- Никого, - отвечал Вихров протяжно, - есть одна дама, которая недавно
приехала в Петербург... некто madame Эйсмонд.
- Это та, о которой ты мне рассказывал?
- Да, и я от нее получил вот письмо.
И Вихров с этими словами достал из письменного стола письмо и начал его
читать Живину:
"Мой добрый Поль!
По возвращении из-за границы первым моим желанием было узнать, где ты и
что ты поделываешь, но от кого было это проведать, решительно недоумевала. К
счастию, к нам приехал один наш общий знакомый: полковник Абреев. Он, между
прочим, рассказал, что ты у него купил имение и теперь живешь в этом имении;
меня, признаюсь, огорчило это известие до глубины души. Неужели ты, с твоим
умом, с твоим образованием, с твоим взглядом на вещи, желаешь погребсти себя
в нашей ужасной провинции? Припомни, например, Еспера Иваныча, который
погубил даже здоровье жизнью своею в захолустье. Или, может быть, тебя
привязывает к деревне близость известной особы? Я тебя, по старой нашей
дружбе, хочу предостеречь в этом случае: особа эта очень милая и прелестная
женщина, когда держишься несколько вдали от нее, но вряд ли она будет такая,
когда сделается чьей бы то ни было женою; у ней, как у Януса{134}, два лица:
одно очень доброе и любящее, а другое построже и посердитей. Все это я тебе
говорю по непритворному желанию тебе счастья и успехов в жизни и молю бога
об одном, чтобы ты вышел на свойственную тебе стезю. Глубоко и искренно тебе
преданная и любящая".
- Вот этой-то госпоже я и думаю написать, - заключил Вихров, - тем
более, что она и прежде всегда ободряла во мне стремление быть ученым и
литератором.
- Напиши! Кроме того, по письму-то видно, что она и неравнодушна к
тебе.
- Вот вздор какой!
- Кажется, неравнодушна, - повторил Живин. - Ты, однако, Кергелю
говорил, что ужо приедешь к нам в город на хороводы.
- Непременно.
- И мы так, значит, сделаем: прежде всего в погребок; там потолкуем и
выпьем!
- Выпьем и потолкуем! - согласился Вихров; он последнее время все чаще
и чаще стал предаваться этого рода развлечению с приятелями. Те делали это
больше по привычке, а он - с горя, в котором большую роль играла печаль об
Фатеевой, а еще и больше того то, что из Петербурга не было никакого
известия об его произведениях.
По отъезде приятеля Вихров несколько времени ходил по комнате, потом
сел и стал писать письмо Мари, в котором извещал ее, что с известной особой
он даже не видится, так как между ними все уже покончено; а потом, описав
ей, чем он был занят последнее время, умолял ее справиться, какая участь
постигла его произведения в редакции. К письму этому он приложил самые
рукописи романа и повести, прося Мари прочесть и сказать ему свое
откровенное мнение об его творениях. Отправив все это в городе на почту,
Вихров проехал затем в погребок, который состоял всего из одной только
маленькой и грязной комнатки, но тем не менее пользовался большою
известностью во всем уезде: не было, я думаю, ни одного чиновника, ни одного
помещика, который бы хоть раз в жизни не пивал в этом погребке, в котором и
устроено было все так, что ничего другого нельзя было делать, как только
пить: сидеть можно было только около единственного стола, на котором всегда
обыкновенно пили, и съесть чего-нибудь можно было достать такого, что
возбуждает жажду пить, каковы: селедка, икра... Для наших друзей хозяин
простер свою любезность до того, что в своем собственном самоваре
приготовлял им глинтвейн, которым они в настоящее время заменили жженку, так
как с ним было меньше возни и он не так был приторен. Кергель и Живин сидели
уже перед единственным столом в погребе, когда Вихров вошел к ним.
- Самовар! - крикнул сейчас же Кергель.
Самовар с приготовленным в нем глинтвейном внес сам хозяин. Вихров сел
на пустое место перед столом; лицо у него в одно и то же время было грустное
и озлобленное.
- Я сегодня хочу пить много! - сказал он.
- Сколько угодно, душа моя, сколько угодно! - отвечал Кергель, разливая
глинтвейн по стаканам.
Вихров залпом выпил свой стакан.
- Ну-с, так вы нам сегодня устроите рандеву, - обратился он с развязным
видом к Кергелю.
- Постараюсь от всей души! - отвечал тот, пожимая плечами.
- Непременно должен устроить, - подхватил и Живин. Он думал, что это
все-таки поразвеселит Павла.
- Строго здесь ужасно, ужас как строго! - воскликнул Кергель. - Я вот
лет десять бьюсь тут, ничего путного не могу достать.
- Без отговорок; вы ведь обещали, - повторил Вихров.
- Постараюсь, - повторил еще раз Кергель. - Ну, однако, пора, - сказал
он, - солнце уже садится.
Самовар между тем весь до дна был кончен. Приятели выпили по крайней
мере стакана по четыре крепчайшего глинтвейна и вышли из погребка, немного
пошатываясь. Взявшись все трое под руку, пошли они по городу, а экипажам
своим велели ехать сзади себя. Цель, куда, собственно, они стремились, были
хороводы, которые водили на городских валах мещанские девушки и молодые
женщины. Забава эта была весьма древняя и исполненная какого-то частью
идолопоклоннического, а частью и азиатского характера. Девушки и молодые
женщины выходили на гулянку в своих шелковых сарафанах, душегрейках, в
бархатных и дородоровых кичках с жемчужными поднизями, спускающимися иногда
ниже глаз, и, кроме того, у каждой из них был еще веер в руках, которым они
и закрывали остальную часть лица. Все они, молодые и немолодые, красивые и
некрасивые, были набелены и нарумянены и, став в круг, ходили и пели: "Ой,
Дунай ты, мой Дунай, сын Иванович Дунай!" или: "Ой, Дидо-Ладо, вытопчем,
вытопчем!" Около этих хороводов ходили также и молодые парни из купцов и
мещан, в длинных сюртуках своих и чуйках. Несколько поодаль от всего этого
стояли обыкновенно семинаристы и молодые приказные. В настоящий день
повторилось то же самое. Друзья наши, подойдя к хороводам, стали невдалеке
от приказных. Солнце начинало уже садиться, хороводы все громче и громче
принимались петь; между женщинами стали появляться и мужчины. Наконец
потухла и заря, в хороводах послышались крики и визги; под гору с валов
стали сбегать по две, по три фигуры мужчин и женщин и пропадать затем в
дальних оврагах. Видимо было, что все, что совершается любовного и
сердечного в купеческом и мещанском обществе, все это происходило на этих
гульбищах. Здесь ни мать, ни отец не могли досмотреть или остановить своей
дочери, ни муж даже жены своей, потому что темно было: гуляй, душа, как
хочется!.. Кергель похвастался и обещал тут именно и добыть какую-нибудь
любовь для Вихрова, и с этой целью все они и стояли около хороводов часов до
двенадцати. Кергель подходил то к одному из них, то к другому, постоит,
скажет несколько слов и отойдет.
- Ну, что же? - спрашивал его Вихров насмешливо.
- Нет, нельзя тут, - отвечал Кергель и, отправляясь к третьей группе,
там тоже постоит, а около некоторых не скажет даже ничего и отойдет.
- Я говорил, что ничего не добьешься, - бормотал он с досадой.
- Как вы говорили, не добьетесь?.. Напротив, вы говорили, что добьетесь
непременно! - подтрунивал над ним Вихров.
- Ну, черт с ним, с его обещанием, поедемте лучше ко мне выпить! -
произнес Живин.
- А мне нельзя, господа, извините, - проговорил Кергель.
- Куда же вы? К барышне, верно, какой-нибудь едете, стихи свои читать?
- спросил его Вихров.
- Может быть, и заеду еще куда-нибудь! - отвечал Кергель и сейчас же
поспешил уехать: он очень, кажется, сконфузился, что не исполнил данного им
обещания.
- Едем ко мне, душа моя, - повторял все свое Живин.
- Но, друг мой милый, - произнес Вихров, - я хочу любви!
- Там увидим! - проговорил с каким-то ударением Живин.
Поехали.
На квартире у Живина они сейчас же принялись пить водку, так как, по
высокой честности его и недостаточности состояния, у него никогда ничего,
кроме водки, не было.
- У Кергеля этого, брат, всегда фраза, везде и во всем, а настоящего
дела нет! - говорил сильно уже подвыпивший Живин.
- А у тебя не фраза? - спросил его Вихров мрачно и тоже запинающимся
несколько языком.
- Нет, не фраза, только знаешь что? Бросим, брат, это, плюнем.
- Нет, не брошу! - возразил Вихров. - Меня тут вот давит, душит; хочу
делать все гадости и все мерзости! Видит бог, - продолжал он, ударяя себя в
грудь, - я рожден не для разврата и порока, а для дела, но как тут быть,
если моего-то дела мне и не дают делать! Чиновником я не родился, ученым не
успел сделаться, и, прежде, когда я не знал еще, что у меня есть дарование -
ну и черт со мной! - прожил бы как-нибудь век; но теперь я знаю, что я
хранитель и носитель этого священного огня, - и этого сознания никто и
ничто, сам бог даже во мне не уничтожит.
- Да ты и будешь писателем, - утешал его Живин.
- Но если же нет, если нет?! - восклицал Вихров со скрежетом зубов. -
Так ведь я убью себя, потому что жить как свинья, только есть и спать, я не
могу...
- Да кто же может, кто? - толковал ему Живин. - Все мы и пьем оттого,
что нам дела настоящего, хорошего не дают делать, - едем, черт возьми, коли
ты желаешь того.
- Едем! - повторил за ним мрачно и Вихров.
Они сначала проехали одну улицу, другую, потом взобрались на какую-то
гору. Вихров видел, что проехали мимо какой-то церкви, спустились потом по
косогору в овраг и остановились перед лачугой. Живин хоть был и не в
нормальном состоянии, но шел, однако, привычным шагом. Вихров чувствовал
только, что его ноги ступали по каким-то доскам, потом его кто-то стукнул
дверью в грудь, - потом они несколько времени были в совершенном мраке.
- Дарья! Дарья! - раздавался голос Живина; на этот зов в соседней
комнате шаркнули спичкой и замелькал огонек.
- Скорей, Дарья! - повторил между тем Живин.
Наконец показалась заспанная, с всклоченной головой, с едва накинутым
на плечи ситцевым платьишком, Дарья.
- Погоди, постой, - произнес Живин и, взяв ее за плечи, отвел несколько
в сторону и пошептал ей что-то.
- Ну, садись! - проговорил он Вихрову.
Они сели оба. У Вихрова смутно мерцали перед глазами: какая-то
серенькая комната, дама на картине, нюхающая цветок, огромное яйцо,
привязанное на ленте под лампадой... Прежняя женщина в это время принесла
две свечи и поставила их на столик; вскоре за ней вошла еще другая женщина,
как видно, несколько поопрятнее одетая; она вошла и села невдалеке от Павла.
Он осмотрел ее тусклыми глазами... Она ему никакой не показалась.
- Что, нравится? - спросил его Живин, подойдя к нему.
- Чем хуже, тем лучше! - отвечал Вихров по-французски.
- Какой человек это, Матреша, какой человек, кабы ты только знала, -
говорил потом Живин, показывая девушке на Павла.
- Что же, нам оченно приятно, - отвечала та, глупо потупляя свои серые
глаза.
¶XVIII§
¶ТОТСКИЙ МОНАСТЫРЬ§
Герой мой был не таков, чтобы долго мог вести подобную жизнь... В один
день все это ему опротивело и омерзело до последней степени.
"Баста, будет!" - сказал он сам себе и то же самое сообщил и Живину,
приехавшему, по обыкновению, к нему после присутствия.
- Именно будет! - подхватил тот с радостью. Ему тоже уж становилось
невмоготу, особенно когда Вихров, раскутившись, начнет помахивать с ним туда
и сюда.
- Натура-то, братец, у тебя какая-то неудержимая; расходишься, так
всего тебе давай! - говорил он по этому поводу.
- Что ж мы, однако, будем делать? - говорил Вихров. - Мне все-таки
скучно, поедем куда-нибудь, - хоть на богомолье, что ли?
- Не поедем, а пойдем лучше пешком в Тотский монастырь: всего десять
верст, дорога идет все рощей, виды великолепные, - говорил Живин.
- Хорошо! - согласился Вихров.
- Ну, так ты завтрашний день заходи за мной после обеда, и мы
отправимся, - заключил Живин и вскоре затем уехал домой.
Вихров на другой день, не взяв даже никакого экипажа с собой, зашел к
Живину. Тот уж его дожидался.
- А какой случай! - сказал он. - Вчера я, возвращаясь от тебя, встретил
Захаревского с дочерью и, между прочим, рассказал им, что вот мы с тобой
идем богу молиться; они стали, братец, проситься, чтобы и их взять, и
особенно Юлия Ардальоновна. "Что ж, я говорю, мы очень рады". Ну, они и
просили, чтобы зайти к ним; хочешь - зайдем, не хочешь - нет.
- Отчего ж не зайти, зайдем, - отозвался Вихров.
- Зайдем, все с барышней веселей будет идти! - говорил Живин, с
удовольствием шагая по мостовой. - Прежде немножко я, грешным делом, пылал к
ней нежною страстью.
- Ну, а теперь что же?
- А теперь ты отбил у меня ее, - шутил Живин.
Старика Захаревского и дочь его они застали совсем готовыми для
путешествия.
- Merci, monsieur Вихров, что вы не отказались взять нас в вашу
компанию! - говорила Юлия.
И все затем тронулись в путь. Старик Захаревский, впрочем, поехал в
дрожках шажком за молодыми людьми. Роща началась почти тотчас же по выезде
из города. Юлия и кавалеры ее сейчас же ушли в нее.
- Рощу эту, говорят, сам угодник всю насадил, чтобы богомольцам
приятнее было ходить в монастырь, - сказал Живин.
- Да, говорят, - подтвердила и Юлия, и потом, осмотревшись кругом, она
воскликнула:
- Вихров, посмотрите, сколько земляники! Давайте ее собирать!.. - И с
раскрасневшимися щеками и взбившимися немного волосами, в своем белом
платье, она, как фея лесная, начала перебегать от деревца к деревцу,
нагибаться и брать землянику.
- Подите сюда, нате, кушайте! - говорила она, отбирая лучшие ягоды и
подавая их Вихрову. - А это нате вам! - прибавляла она, подавая ветку похуже
Живину.
- А я и за то спасибо-с! - говорил тот с каким-то комическим голосом.
- Постойте! - кричала Юлия. - И грибов пропасть! Смотрите: раз, два,
три, будемте собирать и грибы!
- Будемте-с, будемте! - согласился Живин. - А в монастырь придем и
изжарим их, - говорил он и принялся усерднейшим образом отыскивать грибы.
- Вы знаете, я готов все ваши самые капризнейшие желания исполнять, -
говорил он.
- Будто?.. - спросила Юлия, подняв немножко губку.
Она вообще, кажется, на этот раз несколько молодилась и явно это делала
для Вихрова, желая ему представиться посреди природы веселою и простодушною
девочкою. Старик Захаревский, наконец, прислал сказать, что пора выйти из
лесу, потому что можно опоздать. Молодежь с хохотом и с шумом вышла к нему.
У Живина были обе руки полнехоньки грибами.
- Не смейте же ни одного из них уронить! - приказывала ему Юлия, а сама
подала руку Вихрову, проговоря:
- Поведите меня, я устала.
- Ему руку вашу дали, а мне желаете, чтобы я гриб съел, - острил
добродушно Живин.
- А вы чтобы гриб съели! - подхватила с лукавой усмешкой Юлия.
Вскоре затем показалась монастырская мельница, та самая, с которой
некогда бедный Добров похитил мешок. Она была огромная; перила на гати ее
почему-то выкрашены были государственным цветом, как красятся будки и
казенные мосты; около нее стояли две телеги, а около телеги две молоденькие
бабенки. Старик монах-мельник, седой, как лунь, и сверх того перепачканный
еще в муке, сидел на солнышке и чинил себе сапоги. Мельница шумела всеми
своими двенадцатью поставами; вода с шумом рвалась через загородь; омут
виднелся, черный, как сажа. Путешественники наши подошли к старику-монаху.
Юлию очень мучила жажда от ходьбы, а может быть, и оттого, что она опиралась
на руку весьма приятного ей кавалера.
- Пить, пить, пить! - кричала она, желая представить пигалицу.
- Дедушка, дай барышне напиться водицы, а я тебе за это грибы отдам, -
говорил Живин, кладя старику в подол кафтана все грибы.
- А вы не хотите беречь грибов - смотрите! - погрозила ему Юлия
пальцем.
- Что мне теперь; беречь для вас ничего уж я не стану! - шутил Живин.
Старик между тем взял грибы, ушел с ними на мельницу, откуда принес
ковшичек, зачерпнул им воды и подал. Все напились.
- Вы давно, дедушка, в монастыре? - спросил его Вихров.
- Давно; двадцать вот уж годов при одной мельнице служу, - отвечал
монах немножко сердитым голосом, - я в ней все уставы знаю!.. Что ни
сломайся, николи плотников не зову - все сам!
- А вы из какого звания? - продолжал Вихров.
- Какого звания - мужик простой, служить только богу захотел, - а у нас
тоже житье-то! При монастыре служим, а сапог
...Закладка в соц.сетях
