Жанр: Классика
Люди сороковых годов
..., - произнес Сафоныч.
- А ты убивал когда-нибудь медведей-то? - приставал к нему Павел.
- Как же-с! Третьего года такого медведища уложил матерого, что и боже
упаси!
- Я, папаша, пойду с ним сидеть на медведя, - сказал Павел почти
повелительным голосом отцу.
- Ты? - повторил тот, покраснев слегка в лице. - Эй, Кирьян! - крикнул
он проходившему мимо приказчику.
Кирьян подошел.
- Возьми ты Павла Михайлыча ружье, запри его к себе в клеть и принеси
мне ключ. Вот как ты будешь сидеть на медведя! - прибавил он сыну.
Кирьян сейчас же пошел исполнять приказание барина. Павел надулся.
- Где, судырь, вам сидеть со мной; я ведь тоже полезу на лабаз, на
дерево, - утешал его Сафоныч.
- А я разве не умею взлезть на дерево? - возразил ему Павел.
- Ну, а как он вас стрясет с дерева-то?
- А отчего ж тебя он не стрясывает?
- Да я потяжельше вас.
- И меня, брат, не стрясет, как я схвачусь, сделай милость! - сказал
хвастливо Павел.
- Ну, об этом разговор уже кончен: довольно! - перебил его, с
совершенно вспыхнувшим лицом, полковник.
Павел отвернулся от него.
Сафоныч, затем, получив рюмку водки, отправился садиться на лабаз. Все
дворовые, мужчины и женщины, вышли на усадебную околицу и как бы замерли в
ожидании чего-то. Точно как будто бы где-то невдалеке происходило сражение,
и они еще не знали, кто победит: наши или неприятель. Между всеми ими
рисовалась стоящая в какой-то трагической позе скотница. Она по-прежнему
была в оборванном сарафанишке и с босыми расцарапанными ногами и по-прежнему
хотела, кажется, по преимуществу поразить полковника. Павел беспрестанно
подбегал к ней и спрашивал: "Что? Не слыхать? Не слыхать еще, чтобы
выстрелил?"
- Нету, батюшка, нету, - отвечала она монотонно-плачевным голосом.
Наконец, вдруг раздался крик: "Выстрелил!.." Павел сейчас же бросился
со всех ног в ту сторону, откуда раздался выстрел.
- Куда это он? - спросил полковник, не сообразив еще хорошенько в
первую минуту; потом сейчас же торопливо прибавил: - Кирьян, лови его!
Останови!
Кирьян тоже сначала не понял.
- Лови его, каналью этакую! - заревел полковник.
Кирьян бросился за Павлом и кричал:
- Постойте, сударь, погодите! Павел Михайлыч, папенька вас спрашивает!
Павел не слушался и продолжал улепетывать от него. Но вот раздался еще
выстрел. Паша на минуту приостановился. Кирьян, воспользовавшись этим
мгновением и почти навалясь на барчика, обхватил его в охапку. Павел стал
брыкаться у него, колотил его ногами, кусал его руки...
В это время из лесу показался и Сафоныч. Кирьян позазевался на него.
Павел юркнул у него из рук и - прямо к егерю.
- Что, убил? - проговорил он задыхающимся голосом.
- Убил! - отвечал тот. - Велите, чтобы телега ехала.
- Телегу! Телегу! - закричал Павел почти бешеным голосом и побежал
назад к усадьбе. Ему встретился полковник, который тоже трусил с своим
толстым брюхом, чтобы поймать сына.
- Телегу, папаша, телегу! - едва выговаривал тот и продолжал бежать.
- Телегу скорей! - закричал и полковник, тоже повернув и побежав за
сыном.
Телега сейчас же была готова. Павел, сам правя, полетел на ней в поле,
так что к нему едва успели вскочить Кирьян и Сафоныч. Подъехали к месту
поражения. Около куста распростерта была растерзанная корова, а невдалеке от
нее, в луже крови, лежал и медведь: он очень скромно повернул голову набок и
как бы не околел, а заснул только.
- Мне бог привел с первого же раза в правую лопатку ему угодать; а тут
он вертеться стал и голову мне подставил, - толковал Сафоныч Кирьяну.
Но Павел ничего этого не слушал: он зачем-то и куда-то ужасно
торопился.
- Валите на телегу! - закричал он строгим, почти недетским, голосом и
сам своими ручонками стал подсоблять, когда егерь и Кирьян потащили зверя на
телегу. Потом сел рядом с медведем и поехал. Лошадь фыркала и рвалась бежать
шибче. Павел сдерживал ее. Егерь и Кирьян сначала пошли было около него, но
он вскоре удрал от них вперед, чтобы показать, что он не боится оставаться
один с медведем. В усадьбе его встретили с улыбающимся лицом полковник и все
почти остальное народонаселение. Бабы при этом ахали и дивились на зверя;
мальчишки радостно припрыгивали и кричали; собаки лаймя лаяли. Вдруг из всей
этой толпы выскочила, - с всклоченными волосами, с дикими глазами и с метлою
в руке, - скотница и начала рукояткой метлы бить медведя по голове и по
животу. "Вот тебе, вот тебе, дьявол, за нашу буренушку!" - приговаривала
она.
- Перестань, дура; шкуру испортишь, - унял ее подошедший Сафоныч.
- Ну, на тебе еще на водку, - сказал полковник, давая ему полтинник.
Сафоныч поклонился.
- Уж позвольте и лошадки черта-то этого до дому своего довезти: шкуру
тоже надо содрать с него и сальца поснять.
- Хорошо, возьми, - сказал полковник: - Кирьян, доезжай с ним!
Кирьян и Сафоныч поехали. За ними побежали опять с криком мальчишки, и
залаяли снова собаки.
Все эти воспоминания в настоящую минуту довольно живо представлялись
Павлу, и смутное детское чувство говорило в нем, что вся эта жизнь, - с
полями, лесами, с охотою, лошадьми, - должна была навеки кончиться для него,
и впереди предстояло только одно: учиться. По случаю безвыездной деревенской
жизни отца, наставниками его пока были: приходский дьякон, который версты за
три бегал каждый день поучить его часа два; потом был взят к нему расстрига
- поп, но оказался уж очень сильным пьяницей; наконец, учил его старичок,
переезжавший несколько десятков лет от одного помещика к другому и
переучивший, по крайней мере, поколения четыре. Как ни плохи были такого
рода наставники, но все-таки учили его делу: читать, писать, арифметике,
грамматике, латинскому языку. У него никогда не было никакой гувернантки,
изобретающей приличные для его возраста causeries* с ним; ему никогда никто
не читал детских книжек, а он прямо схватился за кой-какие романы и
путешествия, которые нашел на полке у отца в кабинете; словом, ничто как бы
не лелеяло и не поддерживало в нем детского возраста, а скорей игра и учение
все задавали ему задачи больше его лет.
______________
* легкий разговор, болтовня (франц.).
Когда Паша совсем уже хотел уйти с крыльца в комнаты, к нему подошла
знакомая нам скотница.
- Не прикажете ли, батюшка, сливочек? Уедете в город, там и молочка
хорошего нет, - проговорила она.
- Дай, - сказал ей Павел.
Та принесла ему густейших сливок; он хоть и не очень любил молоко, но
выпил его целый стакан и пошел к себе спать. Ему все еще продолжало быть
грустно.
¶III§
¶ПРАКТИЧЕСКОЕ СЕМЕЙСТВО§
На соборной колокольне городка заблаговестили к поздней обедне, когда
увидели, что с горы из Воздвиженского стала спускаться запряженная
шестериком коляска Александры Григорьевны. Эта обедня собственно ею и была
заказана за упокой мужа; кроме того, Александра Григорьевна была
строительницей храма и еще несколько дней тому назад выхлопотала отцу
протопопу камилавку{18}. Когда Абреева с сыном своим вошла в церковь, то
между молящимися увидала там Захаревского и жену его Маремьяну Архиповну.
Оба эти лица были в своих лучших парадных нарядах: Захаревский в новом,
широком вицмундире и при всех своих крестах и медалях; госпожа Захаревская
тоже в новом сером платье, в новом зеленом платке и новом чепце, - все
наряды ее были довольно ценны, но не отличались хорошим вкусом и сидели на
ней как-то вкривь и вкось: вообще дама эта имела то свойство, что, что бы
она ни надела, все к ней как-то не шло. По фигурам своим, супруг и супруга
скорее походили на огромные тумбы, чем на живых людей; жизнь их обоих
вначале шла сурово и трудно, и только решительное отсутствие внутри всего
того, что иногда другим мешает жить и преуспевать в жизни, помогло им
достигнуть настоящего, почти блаженного состояния. Захаревский сначала был
писцом земского суда; старые приказные таскали его за волосы, посылали за
водкой. Г-жа Захаревская, тогда еще просто Маремьяша, была мещанскою
девицею; сама доила коров, таскала навоз в свой сад и потом, будучи чиста и
невинна, как младенец, она совершенно спокойно и бестрепетно перешла в
пьяные и развратные объятия толстого исправника. Захаревский около этого
времени сделан был столоначальником и, как подчиненный, часто бывал у
исправника в доме; тот наконец вздумал удалить от себя свою любовницу;
Захаревский сейчас же явился на помощь к начальнику своему и тоже совершенно
покойно и бестрепетно предложил Маремьяне Архиповне руку и сердце, и получил
за это место станового. Здесь молодой человек (может быть, в первый раз)
принес некоторую жертву человеческой природе: он начал страшно, мучительно
ревновать жену к наезжавшему иногда к ним исправнику и выражал это тем, что
бил ее не на живот, а на смерть. Маремьяна Архиповна знала, за что ее бьют,
- знала, как она безвинно в этом случае терпит; но ни одним звуком, ни одной
слезой никому не пожаловалась, чтобы только не повредить службе мужа.
Ардальон Васильевич в другом отношении тоже не менее супруги своей смирял
себя: будучи от природы злейшего и крутейшего характера, он до того унижался
и кланялся перед дворянством, что те наконец выбрали его в исправники,
надеясь на его доброту и услужливость; и он в самом деле был добр и
услужлив. В настоящее время Ардальон Васильевич был изукрашен крестами и, по
службе в разных богоугодных заведениях, состоял уже в чине статского
советника. Маремьяна Архиповна между небогатыми дворянками, чиновницами и
купчихами пользовалась огромным уважением. Детей у них была одна дочь,
маленькая еще девочка, и два сына, которых они готовились отдать в
первоклассные училища. Состояние Захаревских было более чем обеспеченное.
Увидав Захаревских в церкви, Александра Григорьевна слегка мотнула им
головой; те, в свою очередь, тоже издали поклонились ей почтительно: они
знали, что Александра Григорьевна не любила, чтобы в церкви, и особенно во
время службы, подходили к ней. После обедни Александра Григорьевна
направилась в малый придел к конторке старосты церковного, чтобы сосчитать
его. Захаревский и Захаревская все-таки издали продолжали следовать за ней.
Александра Григорьевна, никого и ничего, по ее словам, не боявшаяся для
бога, забыв всякое чувство брезгливости, своими руками пересчитала все
церковные медные деньги, все пучки восковых свеч, поверила и подписала
счеты. Во все это время Сережа до неистовства зевал, так что у него
покраснели даже его красивые глаза. Александра Григорьевна обернулась
наконец к Захаревским. Госпожа Захаревская стремительно бросилась навстречу;
при этом чепец ее совершенно перевернулся на сторону.
- Ваше высокопревосходительство, прошу вас осчастливить нас своим
посещением, - проговорила она торопливым и взволнованным голосом.
- О, непременно!.. - отвечала Александра Григорьевна благосклонно.
- Именно уж осчастливить! - произнес и Захаревский, но таким глухим
голосом, что как будто бы это сказал автомат, а не живой человек.
- Едемте! - сказала Александра Григорьевна, обращаясь ко всем, и все
пошли за ней.
- Ах, какой ангел, душечка! - говорила Маремьяна Архиповна, глядя с
чувством на Сережу.
Тот тоже на нее смотрел, но так, как обыкновенно смотрят на
какое-нибудь никогда не виданное и несколько гадкое животное.
Сев в экипаж, Александра Григорьевна пригласила с собой ехать и
Захаревских: они пришли в церковь пешком.
- Что вы изволите беспокоиться, - произнес Ардальон Васильевич, и вслед
затем довольно покойно поместился на передней лавочке коляски; но смущению
супруги его пределов не было: посаженная, как дама, с Александрой
Григорьевной рядом, она краснела, обдергивалась, пыхтела. Маремьяна
Архиповна от природы была довольно смелого характера и терялась только в
присутствии значительных особ. Когда подъехали к их красивому домику, она,
не дав еще хорошенько отворить дверцы экипажа, выскочила из него и успела
свою почтенную гостью встретить в передней. В зале стояли оба мальчика
Захаревских в новеньких чистеньких курточках, в чистом белье и гладко
причесанные; но, несмотря на то, они все-таки как бы больше походили на
кантонистов{21}, чем на дворянских детей.
- Пожалуйте сюда в гостиную, - говорила Захаревская почти задыхающимся
голосом.
Александра Григорьевна вошла вслед за ней в гостиную.
- Сюда, на диванчик, - говорила Маремьяна Архиповна.
Александра Григорьевна села на диванчик. Прочие лица тоже вошли в
гостиную. Захаревская бросилась в другие комнаты хлопотать об угощении.
- Это ваши молодцы? - обратилась Александра Григорьевна несколько
расслабленным голосом к хозяину и показывая на двух его сыновей.
- Да-с, - отвечал тот с некоторою нежностью.
Разговор на несколько минут остановился: по случаю только что
выслушанной заупокойной обедни по муже, Александра Григорьевна считала своею
обязанностью быть несколько печальной.
- Мне часто приходило в голову, - начала она тем же расслабленным
голосом, - зачем это мы остаемся жить, когда теряем столь близких и дорогих
нам людей?..
- Воля божия на то, вероятно, есть, - отвечал Ардальон Васильевич, тоже
придавая лицу своему печальное выражение.
- Да! - возразила Александра Григорьевна, мрачно нахмуривая брови. - Я,
конечно, никогда не позволяла себе роптать на промысл божий, но все-таки в
этом случае воля его казалась мне немилосердна... В первое время после
смерти мужа, мне представлялось, что неужели эта маленькая планетка-земля
удержит меня, и я не улечу за ним в вечность!..
На это Ардальон Васильевич не нашелся ничего ей ответить, а только
потупился и слегка вздохнул.
- Меня тогда удерживало в жизни и теперь удерживает конечно вот кто!..
- заключила Александра Григорьевна и указала на Сережу, который все время
как-то неловко стоял посредине комнаты.
Старший сын хозяев, должно быть, очень неглупый мальчик, заметил это, и
когда Александра Григорьевна перестала говорить, он сейчас же подошел к
Сереже и вежливо сказал ему:
- Вы устали, я думаю, в церкви; не угодно ли вам сесть?
- Да, устал! - отвечал Сережа ротозеевато и сел.
Мальчик-хозяин поместился рядом с ним, и видимо с целью занимать его.
Другой же братишка его, постояв немного у притолки, вышел на двор и стал
рассматривать экипаж и лошадей Александры Григорьевны, спрашивая у кучера -
настоящий ли серебряный набор на лошадях или посеребренный - и что все это
стоит? Вообще, кажется, весь божий мир занимал его более со стороны
ценности, чем какими-либо другими качествами; в детском своем умишке он
задавал себе иногда такого рода вопрос: что, сколько бы дали за весь земной
шар, если бы бог кому-нибудь продал его? Маремьяна Архиповна вошла наконец с
кофеем, сухарями и сливками. Лицо ее еще более раскраснелось. Она сначала
было расставила все это перед Александрой Григорьевной, потом вдруг
бросилась с чашкой кофе и с массой сухарей и к Сереже. Умненький сынок ее
сейчас же поспешил помочь матери и поставил перед гостем маленький столик.
Александра Григорьевна и Сережа почти с жадностью принялись пить кофе и
есть печенье.
- Я нигде не пивала таких сливок, как у вас, - отнеслась Александра
Григорьевна благосклонно к хозяйке.
Та при этом как бы слегка проржала от удовольствия.
- И трудно, ваше высокопревосходительство, другим такие иметь: надобно
тоже, чтобы посуда была чистая, корова чистоплотно выдоена, - начала было
она; но Ардальон Васильевич сурово взглянул на жену. Она поняла его и сейчас
же замолчала: по своему необразованию и стремительному характеру, Маремьяна
Архиповна нередко таким образом провиралась.
- Ну-с, теперь за дело! - сказала Александра Григорьевна, стряхивая с
рук крошки сухарей.
- Убирай все скорее! - скомандовал Захаревский жене.
- Сейчас! - отвечала та торопливо, и действительно в одно мгновение все
прибрала; затем сама возвратилась в гостиную и села: ее тоже, кажется,
интересовало послушать, что будет говорить Александра Григорьевна.
- Пожалуйте сюда, Ардальон Васильевич, - отнеслась последняя к хозяину
дома.
Тот встал, подошел к ней и, склонив голову, принял почтительную позу.
Александра Григорьевна вынула из кармана два письма и начала неторопливо.
- Прежде всего скажите вы мне, которому из ваших детей хотите вы
вручить якорь и лопатку, и которому весы правосудия?
- Вот-с этому весы правосудия, - сказал с улыбкою Ардальон Васильевич,
показывая на сидевшего с Сережей старшего сына своего.
- Прекрасно-с! И поэтому, по приезде в Петербург, вы возьмите этого
молодого человека с собой и отправляйтесь по адресу этого письма к
господину, которого я очень хорошо знаю; отдайте ему письмо, и что он вам
скажет: к себе ли возьмет вашего сына для приготовления, велит ли отдать
кому - советую слушаться беспрекословно и уже денег в этом случае не жалеть,
потому что в Петербурге также пьют и едят, а не воздухом питаются!
- Слушаю-с, - отвечал Захаревский покорно, и искоса кидая взгляд на
адрес письма.
- Касательно второго вашего ребенка, - продолжала Александра
Григорьевна, - я хотела было писать прямо к графу. По дружественному нашему
знакомству это было бы возможно; но сами согласитесь, что лиц, так высоко
поставленных, беспокоить о каком-нибудь определении в училище ребенка -
совестно и неделикатно; а потому вот вам письмо к лицу, гораздо низшему, но,
пожалуй, не менее сильному... Он друг нашего дома, и вы ему прямо можете
сказать, что Александра-де Григорьевна непременно велела вам это сделать!
На все это Ардальон Васильевич молчал: лицо его далеко не выражало
доверия ко всему тому, что он слышал.
- Третье теперь-с! - говорила Александра Григорьевна, вынимая из
кармана еще бумагу. - Это просьба моя в сенат, - я сама ее сочинила...
Лицо Захаревского уже явно исказилось. Александра Григорьевна несколько
лет вела процесс, и не для выгоды какой-нибудь, а с целью только показать,
что она юристка и может писать деловые бумаги. Ардальон Васильевич в этом
случае был больше всех ее жертвой: она читала ему все сочиняемые ею бумаги,
которые в смысле деловом представляли совершенную чушь; требовала совета у
него на них, ожидала от него похвалы им и наконец давала ему тысячу
вздорнейших поручений.
- Подайте это прошение, ну, и там подмажьте, где нужно будет! -
заключила она, вероятно воображая, что говорит самую обыкновенную вещь.
Но у Ардальона Васильевича пот даже выступил на лбу. Он, наконец, начал
во всем этом видеть некоторое надругательство над собою. "Еще и деньги плати
за нее!" - подумал он и, отойдя от гостьи, молча сел на отдаленное кресло.
Маремьяна Архиповна тоже молчала; она видела, что муж ее чем-то недоволен,
но чем именно - понять хорошенько не могла.
Александра Григорьевна между тем как бы что-то такое соображала.
- На свете так мало людей, - начала она, прищуривая глаза, - которые бы
что-нибудь для кого сделали, что право, если самой кому хоть чем-нибудь
приведется услужить, так так этому радуешься, что и сказать того нельзя...
- Вам уж это свыше от природы дано! - проговорил как бы нехотя Ардальон
Васильевич.
- А по-моему так это от бога, по его внушениям! - подхватила, с гораздо
большим одушевлением, Маремьяна Архиповна.
- Вот это так, вернее, - согласилась с нею Александра Григорьевна. -
"Ничто бо от вас есть, а все от меня!" - сочинила она сама текст.
Разговаривать далее, видимо, было не об чем ни гостье, ни хозяевам.
Маремьяна Архиповна, впрочем, отнеслась было снова к Александре Григорьевне
с предложением, что не прикажет ли она чего-нибудь закусить?
- Ах, нет, подите! Бог с вами! - почти с, ужасом воскликнула та. - Я
сыта по горло, да нам пора и ехать. Вставай, Сережа! - обратилась она к
сыну.
Тот встал. Александра Григорьевна любезно расцеловалась с хозяйкой;
дала поцеловать свою руку Ардальону Васильичу и старшему его сыну и - пошла.
Захаревские, с почтительно наклоненными головами, проводили ее до экипажа, и
когда возвратились в комнаты, то весь их наружный вид совершенно изменился:
у Маремьяны Архиповны пропала вся ее суетливость и она тяжело опустилась на
тот диван, на котором сидела Александра Григорьевна, а Ардальон Васильевич
просто сделался гневен до ярости.
- Какова бестия, - а? Какова каналья? - обратился он прямо к жене. -
Обещала, что напишет и к графу, и к принцу самому, а дала две цидулишки к
какому-то учителю и какому-то еще секретаришке!
- Да ты бы у ней и просил писем к графу и к принцу, как обещала!
- Для чего, на кой черт? Неужели ты думаешь, что если бы она смела
написать, так не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только
говорили, что вот к кому она пишет; а то видно с ее письмом не только что до
графа, и до дворника его не дойдешь!.. Ведь как надула-то, главное: из-за
этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее не взыскивал, два строгих
выговора получил за то; дадут еще третий, и под суд!
- Теперь, по крайности, надо взыскать!
- Да, поди, взыщи; нет уж, матушка, приучил теперь; поди-ка: понажми
только посильнее, прямо поскачет к губернатору с жалобой, что у нас такой и
сякой исправник: как же ведь - генерал-адъютантша, везде доступ и голос
имеет!
- Сделаешь как-нибудь и без ее писем, - проговорила как бы в утешение
мужа Маремьяна Архиповна.
- Сделаю, известно!.. Серебряные и золотые ключи лучше всяких писем
отворяют двери, - сказал он.
- У кого ты остановишься?.. У Тимофеева, чай?.. Все даром проживешь...
- У него попробую, - отвечал исправник, почесывая в голове: - когда
здесь был, беспременно просил, чтобы у него остановиться; а там, не знаю, -
может, и не примет!
- Коли не примет, так вели у него здешнюю моленную{25} опечатать!..
- Велю; не стану с ним церемониться.
Тимофеев был местный раскольник и имел у себя при ломе моленную в
деревне, а сам постоянно жил в Петербурге.
Весь этот разговор родителей старший сын Захаревских, возвратившийся
вместе с ними, после проводов Абреевой, в гостиную, выслушал с величайшим
вниманием. Он всякий раз, когда беседа между отцом и матерью заходила о
службе и о делах, не проронял ни одного слова. Может быть Ардальон
Васильевич потому и предназначал его по юридической части. Другой же сын их
был в это время занят совсем другим и несколько даже странным делом: он
болтал палкой в помойной яме; с месяц тому назад он в этой же помойне,
случайно роясь, нашел и выудил серебряную ложку, и с тех пор это сделалось
его любимым занятием.
По всем этим признакам, которые я успел сообщить читателю об детях
Захаревского, он, я полагаю, может уже некоторым образом заключить, что
птенцы сии явились на божий мир не раззорити, а преумножити дом отца своего.
¶IV§
¶СТАРЫЙ ХОЛОСТЯК§
Вихров, везя сына в гимназию, решился сначала заехать в усадьбу
Новоселки к Есперу Иванычу Имплеву, старому холостяку и двоюродному брату
покойной жены его. Паша любил этого дядю, потому что он казался ему очень
умным. К Новоселкам они стали подъезжать часов в семь вечера. На открытой
местности, окаймленной несколькими изгибами широкой реки, посреди низеньких,
стареньких и крытых соломою изб и скотных дворов, стоял новый, как
игрушечка, дом Имплева. Паша припомнил, что дом этот походил на тот домик,
который он видел у дяди на рисунке, когда гостил у него в старом еще доме.
Рисунок этот привез к Есперу Иванычу какой-то высокий господин с
всклоченными волосами и в синем фраке с светлыми пуговицами. Господин этот
что-то такое запальчиво говорил, потом зачем-то топал ногой, проходил
небольшое пространство, снова топал и снова делал несколько шагов. Гораздо
уже в позднейшее время Павел узнал, что это топанье означало площадку
лестницы, которая должна была проходить в новом доме Еспера Иваныча, и что
сам господин был даровитейший архитектор, академического еще воспитания,
пьянчуга, нищий, не любимый ни начальством, ни публикой. После него в
губернском городе до сих пор остались две - три постройки, в которых вы
сейчас же замечали что-то особенное, и вам делалось хорошо, как обыкновенно
это бывает, когда вы остановитесь, например, перед постройками
Растрелли{26}. Во всей губернии один только Еспер Иваныч ценил и уважал этот
высокий, но спившийся талант. Он заказал ему план и фасад своего
деревенского дома, и все предначертания маэстро выполнил, по крайней мере
снаружи, с буквальной точностью. Дом вышел, начиная с фасада и орнаментов
его до соразмерности частей, с печатью великого вкуса. Еспер Иваныч
предполагал в том же тоне выстроить и всю остальную усадьбу, имел уже от
архитектора и рисунки для того, но и только пока!
Когда Вихровы въехали в Новоселки и вошли в переднюю дома, их встретила
Анна Гавриловна, ключница Еспера Иваныча, женщина сорока пяти лет, но еще
довольно красивая и необыкновенно чистоплотная из себя.
- Мы с Еспером Иванычем из-под горы еще вас узнали, - начала она
совершенно свободным тоном: - едут все шагом, думаем: верно это Михайло
Поликарпыч лошадей своих жалеет!
- Жалею! - отвечал, немного краснея, полковник: он в самом деле до
гадости был бережлив на лошадей.
- Миленький, как вырос, - обратилась Анна Гавриловна к Павлу и
поцеловала его в голову: - вверх пожалуйте; туда барин пр
...Закладка в соц.сетях
