Жанр: Классика
Люди сороковых годов
... за желание представить из себя какого-то аскета, тогда
как на самом деле было совсем не то!
В один из последних своих походов за охотой, Николай Силыч и Павел
зашли верст за пятнадцать, прошли потом огромнейшее болото и не убили
ничего; наконец они сели на кочки. Николай Силыч, от усталости и неудачи в
охоте, был еще более обыкновенного в озлобленном расположении духа.
- А что, скажи ты мне, пан Прудиус, - начал он, обращаясь к Павлу, -
зачем у нас господин директор гимназии нашей существует? Может быть, затем,
чтобы руководить учителями, сообщать нам методы, как вас надо учить, - видал
ты это?
- Нет, не видал! - отвечал в насмешливом тоне Павел.
- Может быть, затем, - продолжал Николай Силыч ровным и бесстрастным
голосом, - чтобы спрашивать вас на экзаменах и таким манером поверять ваши
знания? - Видел это, может?
- И того не видал, - отвечал Павел.
- Так зачем же он существует? - спросил Николай Силыч.
- Для высшего надзора за порядком, полагаю! - сказал Павел в том же
комическом тоне.
- Существует он, - продолжал Николай Силыч, - я полагаю, затем, чтобы
красить полы и парты в гимназии. Везде у добрых людей красят краскою на
масле, а он на квасу выкрасил, - выдумай-ка кто-нибудь другой!.. Химик он,
должно быть, и технолог. Долго ли у вас краска на полу держалась?
- Не более двух недель, - отвечал Павел, в самом деле припомнивший, что
краска на полах очень скоро пропала. - Но зачем он их на квасу красил, чтобы
дешевле?.. - прибавил он.
- Нет, надо полагать, чтобы не так тяжел запах был; запаху масляного
его супруга, госпожа директорша, очень не любит, - отвечал Николай Силыч и
так лукаво подмигнул, что истинный смысл его слов нетрудно было угадать.
Все эти толкованья сильно запали в молодую душу моего героя, и одно
только врожденное чувство приличия останавливало его, что он не делал с
начальством сцен и ограничивался в отношении его глухою и затаенною
ненавистью. Впрочем, вышел новый случай, и Павел не удержался: у директора
была дочь, очень милая девушка, но она часто бегала по лестнице - из дому в
сад и из саду в дом; на той же лестнице жил молодой надзиратель; любовь их
связала так, что их надо было обвенчать; вслед же за тем надзиратель был
сделан сначала учителем словесности, а потом и инспектором. По поводу этого
Николай Силыч, встретив однажды Павла, спросил его:
- А что, был ли ты на поклонении у нового Потемкина?
- Какого? - спросил тот, сначала не поняв.
- У нашего господина инспектора-учителя, женскою милостью бе взыскан!..
Человек ныне случайный... l'homme d'occasion...* - проговорил Николай Силыч,
безбожно произнося по-французски.
______________
* "Человек случая" (франц.).
- Нет-с, не был, да и не пойду! - сказал Павел, а между тем слова
"l'homme d'occasion" неизгладимыми чертами врезались в его памяти.
Перед экзаменом инспектор-учитель задал им сочинение на тему: "Великий
человек". По словесности Вихров тоже был первый, потому что прекрасно знал
риторику и логику и, кроме того, сочинял прекрасно. Счастливая мысль
мелькнула в его голове: давно уже желая высказать то, что наболело у него на
сердце, он подошел к учителю и спросил его, что можно ли, вместо заданной им
темы, написать на тему: "Случайный человек"?
- Напишите! - отвечал тот, вовсе не поняв его намерения.
Павел пришел и в одну ночь накатал сочинение. О, каким огнем
негодования горел он при этом! Он писал: "Народы образованные более всего
ценят в гражданах своих достоинства. Все великие люди Греции были велики и
по душевным своим свойствам. У народов же необразованных гораздо более
успевает лесть и низость; вот откуда происходит "случайный человек"! Он
может не иметь никаких личных достоинств и на высшую степень общественных
почестей возведется только слепым случаем! Торговец блинами становится
корыстолюбивым государственным мужем, лакей - графом, певчий - знатной
особой!"
Сочинение это произвело, как и надо ожидать, страшное действие...
Инспектор-учитель показал его директору; тот - жене; жена велела выгнать
Павла из гимназии. Директор, очень добрый в сущности человек, поручил это
исполнить зятю. Тот, собрав совет учителей и бледный, с дрожащими руками,
прочел ареопагу{79} злокачественное сочинение; учителя, которые были
помоложе, потупили головы, а отец Никита произнес, хохоча себе под нос:
- Сатирик!.. Как же, ведь все они у нас сатирики!
- Я полагаю, господа, выгнать его надо? - обратился инспектор-учитель к
совету.
- Это одень уж жестоко, - послышалось легкое бормотанье между учителями
помоложе.
- Зачем ему учиться, ведь уж он сочинитель! - подхватил, опять смеясь,
отец Никита.
Николай Силыч, до сего времени молчавший, при последней фразе взглянул
на священника, а потом, встав на ноги, обратился к инспектору-учителю.
- А позвольте спросить, тему господина ученика вы сами одобрили?
- Да, я ему позволил ее, - отвечал тот.
- Так за что же и судить его? Тему вы сами одобрили, а выполнена она -
сколько вот я, прочтя сочинение, вижу - прекрасно!
- Да-с; но тут он указывает все на русскую историю.
- А на какую же указывать ему? На турецкую разве? Так той он подробно
не знает. Тем более, что он не только мысли, но даже обороты в сочинении
своем заимствовал у знаменитых писателей, коих, однако, за то не наказывали
и не судили.
- Мальчик и писатель - две разные вещи! - возразил инспектор-учитель.
- Разное-то тут не то, - возразил Николай Силыч, - а то, что, может,
ложно поняли - не в наш ли огород камушки швыряют?
- Что вы под этим разумеете? - спросил инспектор-учитель, окончательно
побледнев.
- А то, что если господина Вихрова выгонят, то я объявляю всем, вот
здесь сидящим, что я по делу сему господину попечителю Московского учебного
округа сделаю донос, - произнес Николай Силыч и внушительно опустился на
свой стул.
Инспектор-учитель отвернулся от него и обратился к другим учителям:
- Вы как думаете, господа?
- Лучше оставить, - произнесло несколько голосов.
- Извольте в таком случае! - сказал инспектор-учитель и поспешил уйти.
- Лучше оставить, лучше! - пропищал ему вслед Николай Силыч и высунул
даже язык.
Отец Никита только развел руками. Он всегда возмущался вольнодумством
Николая Силыча.
Павел все это время стоял бледный у дверей залы: он всего более боялся,
что если его выгонят, так это очень огорчит старика-отца.
- Что же? - спросил он, усиливаясь улыбнуться, вышедшего из совета
Николая Силыча.
- Проехало мимо, оставили, - отвечал тот.
Павел вздохнул свободней.
- Очень рад, - проговорил он, - а то я этому господину (Павел разумел
инспектора-учителя) хотел дать пощечину, после чего ему, я полагаю, неловко
было бы оставаться на службе.
Николай Силыч только с удовольствием взглянул на юношу и прошел.
По бледным губам и по замершей (как бы окостеневшей на дверной скобке)
руке Вихрова можно было заключить, что вряд ли он в этом случае говорил
фразу.
- Оставили, господа! - сказал он товарищам, возвратясь в класс.
- Ура, ура! - прокричали те в один голос.
- Ну, теперь я и другими господами займусь! - сказал Павел с мрачным
выражением в лице, и действительно бы занялся, если бы новый нравственный
элемент не поглотил всей души его.
¶XII§
¶КУЗИНА§
Павел перешел в седьмой класс и совсем уже почти стал молодым
человеком: глаза его приняли юношеский блеск, курчавые волосы красиво падали
назад, на губах виднелись маленькие усики. В один день, когда он возвратился
из гимназии, Ванька встретил его, как-то еще глупее обыкновенного улыбаясь.
- Дяденька ваш, Еспер Иваныч, приехал-с, - сказал он, не отставая
усмехаться.
- Ну вот и отлично, - проговорил Павел тоже обрадованным голосом.
- Они нездоровы оченно! - продолжал Ванька.
- Как, нездоров и приехал? - спросил с удивлением Павел.
- Их привезли-с лечить к лекарям... Барышня к ним из Москвы тоже
приехала.
- Воспитанница, что ли?
- Да-с!.. Анна Гавриловна присылала кучера: "Скажите, говорит, чтобы
барчик ваш побывал у нас; дяденька, говорит, нездоров и желает его видеть".
- Я сейчас же пойду! - сказал Павел, очень встревоженный этим
известием, и вместе с тем, по какому-то необъяснимому для него самого
предчувствию, оделся в свой вицмундир новый, в танцевальные выворотные
сапоги и в серые, наподобие кавалерийских, брюки; напомадился, причесался и
отправился.
У Еспера Иваныча в городе был свой дом, для которого тот же талантливый
маэстро изготовил ему план и фасад; лет уже пятнадцать дом был срублен,
покрыт крышей, рамы в нем были вставлены, но - увы! - дальше этого не шло;
внутри в нем были отделаны только три - четыре комнаты для приезда Еспера
Иваныча, а в остальных пол даже не был настлан. Дом стоял на красивейшем
месте, при слиянии двух рек, и имел около себя не то сад, не то огород, а
скорей какой-то пустырь, самым гнусным и бессмысленным образом заросший
чертополохом, крапивою, репейником и даже хреном. Павел по очень знакомой
ему лесенке вошел в переднюю. Первая его встретила Анна Гавриловна с
распухнувшими от слез глазами и, сверх обыкновения, совершенно небрежно
одетая.
- Что дяденька? - спросил Павел.
- Започивал! - почти шепотом отвечала Анна Гавриловна.
- Что такое с ним?
- Удар: ручка и ножка отнялись, - отвечала Анна Гавриловна.
- Господи боже мой! - произнес Павел.
У Анны Гавриловны все мускулы в лице подергивало.
- Марья Николаевна наша приехала! - проговорила она несколько
повеселевшим тоном.
- Слышал это я, - отвечал Павел, потупляясь; он очень хорошо знал, кто
такая была Марья Николаевна.
- Подите-ка, какая модница стала. Княгиня, видно, на ученье ничего не
пожалела, совсем барышней сделала, - говорила Анна Гавриловна. - Она сейчас
выйдет к вам, - прибавила она и ушла; ее сжигало нетерпение показать Павлу
поскорее дочь.
Тот, оставшись один, вошел в следующую комнату и почему-то опять
поприфрантился перед зеркалом. Затем, услышав шелест женского шелкового
платья, он обернулся: вошла, сопровождаемая Анной Гавриловной, белокурая,
чрезвычайно миловидная девушка, лет восемнадцати, с нежным цветом лица, с
темно-голубыми глазами, которые она постоянно держала несколько
прищуренными.
- Вот, посмотрите, какая! - проговорила, не утерпев, Анна Гавриловна. -
Это племянник Еспера Иваныча, - прибавила она девушке, показывая на Павла.
Та мило улыбнулась ему и поклонилась. Павел тоже расшаркался перед нею.
Они сели.
- Вы еще в гимназии учитесь? - спросила его девушка.
- В гимназии!.. Я, впрочем, скоро должен кончить курс, - отвечал
скороговоркой Павел и при этом как-то совершенно искривленным образом
закинул ногу на ногу и безбожно сжимал в руках фуражку.
- А потом куда? - спросила девушка.
- Потом ненадолго в Демидовское{83}, а там и в военную службу, и в
свиту.
Павел, не говоря, разумеется, отцу, сам с собой давно уже решил
поступить непременно в военную.
- Почему же в Демидовское, а не в университет? Демидовцев я совсем не
знаю, но между университетскими студентами очень много есть прекрасных и
умных молодых людей, - проговорила девушка каким-то солидным тоном.
- Конечно, - подтвердил Павел, - всего вероятнее, и я поступлю в
университет, - прибавил он и тут же принял твердое намерение поступить не в
Демидовское, а в университет. Марья Николаевна произвела на него странное
действие. Он в ней первой увидел, или, лучше сказать, в первой в ней
почувствовал женщину: он увидел ее белые руки, ее пышную грудь, прелестные
ушки, и с каким бы восторгом он все это расцеловал! Фуражку свою он еще
больше, и самым беспощадным образом, мял. Анна Гавриловна, ушедшая в комнату
Еспера Иваныча, возвратилась оттуда.
- Дяденька вас просит к себе, - сказала она Павлу.
Тот пошел. Еспер Иваныч сидел в креслах около своей кровати: вместо
прежнего красивого и представительного мужчины, это был какой-то совершенно
уже опустившийся старик, с небритой бородой, с протянутой ногой и с висевшей
рукой. Лицо у него тоже было скошено немного набок.
Павел обмер, взглянув на него.
- Видишь, какой я стал! - проговорил Еспер Иваныч с грустною усмешкою.
- Ничего, дяденька, поправитесь, - успокаивал его Павел, целуя у дяди
руку, между тем как у самого глаза наполнились слезами.
Мари тоже вошла и села на одно из кресел.
- Познакомь их! - сказал Еспер Иваныч Анне Гавриловне, показывая
пальцем на дочь и на Павла.
- Они уже познакомились, - отвечала Анна Гавриловна.
- Скажи, чтобы они полюбили друг друга, - проговорил Еспер Иваныч и сам
заплакал.
Павел был почти не в состоянии видеть этого некогда мощного человека,
пришедшего в такое положение.
- Он... малый... умный, - говорил Еспер Иваныч, несколько успокоившись
и показывая Мари на Павла, - а она тоже девица у нас умная и ученая, -
прибавил он, показав Павлу на дочь, который, в свою очередь, с восторгом
взглянул на девушку.
- Когда вот дяденьке-то бывает получше немножко, - вмещалась в разговор
Анна Гавриловна, обращаясь к Павлу, - так такие начнут они разговоры между
собою вести: все какие-то одеялы, да твердотеты-факультеты, что я ничего и
не понимаю.
Еспер Иваныч рассмеялся; девушка взглянула на мать; Павел продолжал на
нее смотреть с восторгом.
О, сколько любви неслось в эти минуты к Марье Николаевне от этих трех
человек!
Еспер Иваныч продолжал сидеть и неумно улыбаться.
- Как же я вас буду звать? - отнеслась Марья Николаевна к Павлу
несколько таким тоном, каким обыкновенно относятся взрослые девушки к
мальчикам еще.
- Как вам угодно, - отвечал тот.
- Я вас буду звать кузеном, - продолжала она.
- В таком случае позвольте и мне называть вас кузиной! - возразил ей на
это Павел.
- Непременно кузиной! - подхватила Марья Николаевна.
- Слышите, батюшка! - отнеслась Анна Гавриловна к Есперу Иванычу. - Она
его карзином, а он ее карзиной будут называть.
- Карзиной! - повторил Еспер Иваныч и засмеялся уже окончательно.
Вот что забавляло теперь этого человека. Анна Гавриловна очень хорошо
это понимала, и хоть у ней кровью сердце обливалось, но она все-таки
продолжала его забавлять подобным образом. Мари, все время, видимо, кого-то
поджидавшая, вдруг как бы вся превратилась в слух. На дворе послышался
легкий стук экипажа.
- Это Клеопаша, должно быть, - проговорила она и проворно вышла.
- Кто? - спросил Еспер Иваныч.
- Клеопатра Петровна, надо быть, - отвечала Анна Гавриловна.
- Кто это такая? - спросил ее негромко Павел.
- Да как, батюшка, доложить? - начала Анна Гавриловна. - Про господина
Фатеева, соседа нашего и сродственника еще нашему барину, слыхали, может
быть!.. Женился, судырь мой, он в Москве лет уж пять тому назад; супруга-то
его вышла как-то нашей барышне приятельницей... Жили все они до нынешнего
года в Москве, ну и прожились тоже, видно; съехали сюда... Княгиня-то и
отпустила с ними нашу Марью Николаевну, а то хоть бы и ехать-то ей не с кем:
с одной горничной княгиня ее отпустить не желала, а сама ее везти не может,
- по Москве, говорят, в карете проедет, дурно делается, а по здешним дорогам
и жива бы не доехала...
- Она одна или с мужем? - перебил Еспер Иваныч Анну Гавриловну,
показывая рукою на соседнюю комнату.
- Одна-с, - отвечала та, прислушавшись немного. - Вот, батюшка, -
прибавила она Павлу, - барыня-то эта чужая нам, а и в деревню к нам
приезжала, и сюда сейчас приехала, а муженек хоть и сродственник, а до сих
пор не бывал.
- Дурак он... - произнес Еспер Иваныч, - армейщина... кавалерия...
только и умеет усы крутить да выпить, - только и есть!
- Уж именно - балда пустая, хоть и господин!.. - подхватила Анна
Гавриловна. - Не такого бы этакой барыне мужа надо... Она славная!..
- Она умная! - перебил с каким-то особенным ударением Еспер Иваныч, и
на его обрюзглом лице как бы на мгновение появилось прежнее одушевление
мысли.
Вошла Мари и вслед за ней - ее подруга; это была молодая, высокая дама,
совершенная брюнетка и с лицом, как бы подернутым печалью.
- Здравствуйте, Еспер Иваныч! - сказала она, подходя с почтением к
больному.
- Здравствуйте! - отвечал ей тот, приветливо кивая головой.
М-me Фатеева села невдалеке от него.
- Вот это хорошо, что вы из деревни сюда переехали - ближе к доктору, -
здесь вы гораздо скорее выздоровеете.
- Да, может быть, - отвечал Еспер Иваныч, разводя в каком-то раздумьи
руками. - А вы как ваше время проводите? - прибавил он с возвратившеюся ему
на минуту любезностью.
- Ужасно скучаю, Еспер Иваныч; только и отдохнула душой немного, когда
была у вас в деревне, а тут бог знает как живу!.. - При этих словах у m-me
Фатеевой как будто бы даже навернулись слезы на глазах.
- Что делать! Вам тяжкий крест богом назначен! - проговорил Еспер
Иваныч, и у него тоже появились на глазах слезы.
Анна Гавриловна заметила это и тотчас же поспешила чем-нибудь
поразвеселить его.
- Полноте вы все печальное разговаривать!.. Расскажите-ка лучше,
судырь, как вон вас Кубанцев почитает, - прибавила она Есперу Иванычу.
Он усмехнулся.
- Ну, расскажи! - проговорил он.
- Кубанцев - это приказный, - начала Анна Гавриловна как бы совершенно
веселым тоном, - рядом с нами живет и всякий раз, как барин приедет сюда,
является с поздравлением. Еспер Иваныч когда ему полтинник, когда целковый
даст; и теперешний раз пришел было; я сюда его не пустила, выслала ему рубль
и велела идти домой; а он заместо того - прямо в кабак... напился там, идет
домой, во все горло дерет песни; только как подошел к нашему дому, и говорит
сам себе: "Кубанцев, цыц, не смей петь: тут твой благодетель живет и
хворает!.." Потом еще пуще того заорал песни и опять закричал на себя: "Цыц,
Кубанцев, не смей благодетеля обеспокоить!.." Усмирильщик какой - самого
себя!
Все улыбнулись. И Еспер Иваныч сначала тоже, слегка только
усмехнувшись, повторил: "Усмирильщик... себя!", а потом начал смеяться
больше и больше и наконец зарыдал.
- Ой, какой вы сегодня нехороший!.. Вот я у вас сейчас всех гостей
уведу!.. Ступайте-ка, ступайте от капризника этого, - проговорила Анна
Гавриловна.
Мари, Фатеева и Павел встали.
- Да, ступайте, - произнес им и Еспер Иваныч.
Они вышли в другую комнату.
Как ни поразил Павла вид Еспера Иваныча, но Мари заставила его забывать
все, и ее слегка приподнимающаяся грудь так и представлялась ему
беспрестанно.
Дамы сели; он тоже сел, но только несколько поодаль их. Они начали
разговаривать между собой.
- Я к тебе поутру еще послала записку, - начала Мари.
- Я бы сейчас и приехала, - отвечала Фатеева (голос ее был тих и
печален), - но мужа не было дома; надобно было подождать и его и экипаж; он
приехал, я и поехала.
- А в каком он расположении духа теперь? - спросила Мари.
- По обыкновению.
- Это нехорошо.
- Очень! - подтвердила Фатеева и вздохнула. - Получаешь ты письма из
Москвы? - спросила она, как бы затем, чтобы переменить разговор.
- О, maman мне пишет каждую неделю, - отвечала Мари.
- А из Коломны пишут? - спросила Фатеева, и на печальном лице ее
отразилась как бы легкая улыбка.
- Пишут, - отвечала Мари с вспыхнувшим взором.
Павла точно кинжалом ударило в сердце. К чему этот безличный вопрос и
безличный ответ? Он, кроме уж любви, начал чувствовать и мучения ревности.
Вошла Анна Гавриловна.
- Ну, гости дорогие, пожалуйте-ко в сад! Наш младенчик, может быть,
заснет, - сказала она. - В комнату бы вам к Марье Николаевне, но там ничего
не прибрано.
- У меня хаос еще совершенный, - подтвердила и та.
- В саду очень хорошо, - произнесла своим тихим голосом Фатеева.
- Угодно вам, mon cousin, идти с нами? - обратилась Мари с полуулыбкой
к Павлу.
- Если позволите! - отвечал тот, явно тонируя.
Все пошли.
В саду Фатеева и Мари, взявшись под руку, принялись ходить по высокой
траве, вовсе не замечая, что платья их беспрестанно зацепляются за высокий
чертополох и украшаются репейниковыми шишками. Между ними, видимо, начался
интересный для обеих разговор. Павел, по необходимости, уселся на довольно
отдаленной дерновой скамейке; тихая печаль начала снедать его душу. "Она
даже и не замечает меня!" - думал он и невольно прислушивался хоть и к
тихим, но долетавшим до него словам обеих дам. М-me Фатеева говорила: "Это
такой человек, что сегодня раскается, а завтра опять сделает то же!" Сначала
Мари только слушала ее, но потом и сама начала говорить. Из ее слов Павел
услышал: "Когда можно будет сделаться, тогда и сделается, а сказать теперь о
том не могу!" Словом, видно было, что у Мари и у Фатеевой был целый мир
своих тайн, в который они не хотели его пускать.
Дамы наконец находились, наговорились и подошли к нему.
- Pardon, cousin*, - сказала ему Мари, но таким холодно-вежливым тоном,
каким обыкновенно все в мире хозяйки говорят всем в мире гостям.
______________
* Извините, кузен (франц.).
Павел не нашелся даже, что и ответить ей.
- О чем это вы мечтали? - спросила его гораздо более ласковым образом
m-me Фатеева.
Павел тут только заметил, что у нее были превосходные, черные, жгучие
глаза.
- Женщины воображают, что если мужчина молчит, так он непременно
мечтает! - отвечал он ей насмешливо, а потом, обратившись к Мари, прибавил
самым развязным тоном: - Adieu,* кузина!
______________
* Прощайте (франц.).
- Уже?.. - проговорила она. - Вы, смотрите же, ходите к нам чаще!
- Я готов хоть каждый день: я так люблю дядю! - отвечал Павел слегка
дрожащим голосом.
- Каждый день ходите, пожалуйста, - повторила Мари, и Павлу показалось,
что она с каким-то особенным выражением взглянула на него.
M-me Фатеевой он поклонился сухо: ему казалось, что она очень много
отвлекла от него внимание Мари. Когда он пошел домой, теплая августовская
ночь и быстрая ходьба взволновали его еще более; и вряд ли я даже найду
красок в моем воображении, чтобы описать то, чем представлялась ему Мари.
Она ему являлась ангелом, эфиром, плотью, жгучею кровью; он хотел, чтобы она
делилась с ним душою, хотел наслаждаться с ней телом. Когда он возвратился,
то его встретила, вместо Ваньки, жена Симонова. Ванька в последнее время
тоже завел сердечную привязанность к особе кухарки, на которой обещался даже
жениться, беспрестанно бегал к ней, и жена Симонова (женщины всегда бывают
очень сострадательны к подобным слабостям!) с величайшей готовностью
исполняла его должность.
- Ну, Аксинья, - сказал ей Павел, - я какую барышню встретил, кузину
свою, просто влюбился в нее по уши!
- Да разве уж вы знаете это? - спросила его та с улыбкой.
- Знаю, все знаю! - воскликнул Павел и закрыл лицо руками.
¶XIII§
¶КОШКИ И МЫШОНОК§
Мари, Вихров и m-me Фатеева в самом деле начали видаться почти каждый
день, и между ними мало-помалу стало образовываться самое тесное и
дружественное знакомство. Павел обыкновенно приходил к Имплевым часу в
восьмом; около этого же времени всегда приезжала и m-me Фатеева. Сначала все
сидели в комнате Еспера Иваныча и пили чай, а потом он вскоре после того
кивал им приветливо головой и говорил:
- Ну, ступайте: я уж устал и улягусь!
Все переходили по недоделанному полу в комнату Мари, которая оказалась
очень хорошенькой комнатой, довольно большою, с итальянским окном,
выходившим на сток двух рек; из него по обе стороны виднелись и суда, и
мачты, и паруса, и плашкотный мост, и наконец противоположный берег, на
склоне которого размещался монастырь, окаймленный оградою с стоявшими при
ней угловыми башнями, крытыми черепицею, далее за оградой кельи и службы,
тоже крытые черепицей, и среди их церкви и колокольни с серебряными главами
и крестами. Нет сомнения, что ландшафт этот принадлежал к самым обыкновенным
речным русским видам, но тем не менее Павлу, по настоящим его чувствованиям,
он показался райским. Стены комнаты были оклеены только что тогда
начинавшими входить в употребление пунцовыми суконными обоями; пол ее был
покрыт мягким пушистым ковром; привезены были из Новоселок фортепьяно,
этажерки для нот и две - три хорошие картины. Все это придумала и устроила
для дочери Анна Гавриловна. Бедный Еспер Иваныч и того уж не мог сообразить;
приезжай к нему Мари, когда он еще был здоров, он поместил бы ее как птичку
райскую, а теперь Анна Гавриловна, когда уже сама сделает что-нибудь, тогда
привезет его в креслах показать ему.
- Да, хорошо, хорошо! - скажет он только.
Мари очень любила вышивать шерстями по канве. Павел не мог довольно
налюбоваться на нее, когда она сидела у окна, с наклоненною головой, перед
пяльцами. Белокурые волосы ее при этом отливали приятным матовым светом,
белые руки ходили по канве, а на переплете пялец выставлялся носок ее
щеголеватого башмака. Мари была далеко не красавица, но необыкновенно
миловидна: ум и нравственная прелесть Еспера Иваныча ясно проглядывали в
выражении ее молодого лица, одушевленного еще сверх того и образованием,
которое, чтобы угодить своему другу, так старалась ей дать княгиня; m-me
Фатеева, сидевшая, по обыкновению, тут же, глубоко-глубоко спрятавшись в
кресло, часто и подолгу смотрела на Павла, как он вертелся и финтил перед
совершенно спокойно державшею себя Мари.
Однажды он, в волнении чувств, сел за фортепьяно и взял несколько
аккордов.
- Ты играешь? - спросила его Мари, уставив на него с некоторым
удивлением свои голубые глаза.
- Играю, - отвечал Павел и начал наигры
...Закладка в соц.сетях
