Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...о скочут и к нам в переулок
прибегут!"
- А велика ли квартирка у твоего хозяина? - продолжал расспрашивать
полковник.
- Порядочная: спаленка этакая небольшая, а потом еще комнатка -
прихожая, что ли, этакая!..
- Вот барчик Павлуша едет теперь в Москву - учиться в этот нуверситет.
- Так, так, батюшка, - подхватила старуха, - возраст юношеский уже
притек ему; пора и государю императору показать его. Папенька-то немало
служил; пора и ему подражанье в том отцу иметь.
- Но не может ли Павлуша остановиться у твоего старика?
- А гляче не остановиться, - отвечала Алена Сергеевна, как бы вовсе не
сомневавшаяся в этом деле.
Павел обмер от досады: подобного вывода из всего предыдущего разговора
он никак уже не ожидал.
- Ну, чтобы и пищу ему он доставлял, - продолжал полковник.
- И пищу! - отвечала Алена Сергеевна.
Павлу показалось, что подлости ее на этот раз пределов не будет.
- Пища у них хорошая идет, - продолжала Алена, - я здеся век изжила,
свинины столь не приела, как там; и чтой-то, батюшка Михайло Поликарпыч,
какая у них тоже крупа для каши бесподобная!..
- Мне, я думаю, нужней будеть жить с товарищами, а не с мужиком! -
обратился Павел наконец к отцу с ударением.
- А мне вот нужней, чтоб ты с мужиком жил!.. - воскликнул, вспылив,
полковник. - Потому что я покойнее буду: на первых порах ты пойдешь
куда-нибудь, Макар Григорьев или сам с тобой пойдет, или пошлет кого-нибудь!
- И сам пойдет, или пошлет кого ни на есть! - подтвердила, явно
подличая, Алена Сергеевна.
Павел готов был убить ее в эти минуты.
- Ну так, так, старуха, ступай! - сказал полковник Алене Сергеевне.
- Счастливо оставаться! - проговорила та и потом так будто бы, без
всякого умысла, прибавила: - Вы изволили прислать за мной, а я, согрешила
грешная, сама еще ранее того хотела идти, задний двор у нас пообвалился:
пойду, мо, у Михайла Поликарпыча лесу попросить, не у чужих же господ брать!
- Бери у меня, сколько надо, - разрешил ей полковник.
- Благодарю покорно! - заключила Алена Сергеевна и опять поцеловала
руку у Михайла Поликарпыча и у Павла.
Воспользовавшись этим коротеньким объяснением, она - ни много ни мало -
дерев на двести оплела полковника, чего бы при других обстоятельствах ей не
успеть сделать.
Оставшись вдвоем, отец и сын довольно долго молчали. Павел думал сам с
собою: "Да, нелегко выцарапаться из тины, посреди которой я рожден!"
Полковник между тем готовил ему еще новое испытание.
- Завтрашний день-с, - начал он, обращаясь к Павлу и стараясь придать
как можно более строгости своему голосу, - извольте со мной ехать к
Александре Григорьевне... Она мне все говорит: "Сколько, говорит, раз сын
ваш бывает в деревне и ни разу у меня не был!" У нее сын ее теперь приехал,
офицер уж!.. К исправнику тоже все дети его приехали; там пропасть теперь
молодежи.
Полковник полагал, что Павел не ездил к Александре Григорьевне тоже по
внушению Еспера Иваныча, потому что тот терпеть не мог ее.
- Извольте-с, я съезжу, - отвечал Павел сверх ожидания.
Он готов был все сделать и все перенести, лишь бы только не задерживал
его отец и отпустил бы поскорее в Москву.
"Да, нелегко мне выцарапаться из моей грязи!" - повторял он мысленно,
ходя по красному двору и глядя на поля и луга, по которым он когда-то так
весело бегал и которые теперь ему были почти противны!
¶XVII§
¶РАЗНЫЕ ВЕДОМСТВА В ИХ ПОЧКАХ§
На другой день, когда поехали к Абреевой, Павел выфрантился в новый
штатский сюртук, атласный жилет, пестрые брюки и в круглую пуховую шляпу.
Полковник взглянул на него и, догадавшись, что весь этот костюм был сделан
на деньги Еспера Иваныча, ужасно этим обиделся. "Все дяденькино подаренье, а
отцу и наплевать не хотел, чтобы тот хоть что-нибудь сшил!" - пробурчал он
про себя, как-то значительно мотнув головой, а потом всю дорогу ни слова не
сказал с сыном и только, уж как стали подъезжать к усадьбе Александры
Григорьевны, разразился такого рода тирадой: "Да, вона какое Воздвиженское
стало!.. Словно аббатство разоренное!.. Что делать-то!.. Старухе не на что
стало поправлять!.. Сыночек-то, говорят, не выходя еще из корпуса, тридцать
тысяч долгов наделал - плати маменька!.. Детушки-то нынче каковы!" Нельзя
сказать, чтобы в этих словах не метилось несколько и на Павла, но почему
полковник мог думать об сыне что-нибудь подобное, он и сам бы, вероятно, не
мог объяснить того.
Воздвиженское действительно представляло какой-то разоренный вид;
крыльцо у дома было почти полуразвалившееся, с полинялой краской; передняя -
грязная. В зале стены тоже были облупившиеся, историческая живопись на
потолке испещрена была водяными протеками. Огромная люстра с стеклянными
подвесками как-то уродливо висела на средине. Павел понять не мог, отчего
эта зала прежде казалась ему такою великолепной. В гостиной Вихровы застали
довольно большое общество: самую хозяйку, хоть и очень постаревшую, но
по-прежнему с претензиями одетую и в тех же буклях 30-х годов, сына ее в
расстегнутом вицмундире и в эполетах и монаха в клобуке, с пресыщенным
несколько лицом, в шелковой гроденаплевой{119} рясе, с красивыми четками в
руках и в чищенных сапогах, - это был настоятель ближайшего монастыря, отец
Иоаким, человек ученый, магистр богословия. Он очень важно себя держал и,
по-видимому, пользовался большим почетом от хозяйки. Рядом с молодым
Абреевым, явно претендуя на товарищество с ним, сидел молодой человек, в
мундире с зеленым воротником и с зелеными лацканами, который, по покрою
своему, очень походил на гимназический мундир, но так был хорошо сшит и так
ловко сидел, что почти не уступал военному мундиру. Павел догадался, что это
был старший сын Захаревского - правовед; другой сын его - в безобразных
кадетских штанах, в выворотных сапогах, остриженный под гребенку - сидел
рядом с самим Ардальоном Васильевичем, который все еще был исправником и
сидел в той же самой позе, как мы видели его в первый раз, только от лет он
очень потучнел, обрюзг, сделался еще более сутуловат и совершенно поседел.
Кадет не имел далеко тех светских манер, которые были сообщены правоведу его
воспитанием.
- Здравствуйте, молодой человек! - сказала Александра Григорьевна,
поздоровавшись сначала с полковником и обращаясь потом довольно ласково к
Павлу, в котором сейчас же узнала, кто он был такой.
Павел поклонился ей и, нимало не медля затем, с опущенными в землю
глазами, подошел под благословение к отцу-настоятелю: после жизни у
Крестовниковых он очень стал уважать всех духовных особ. Настоятель
попривстал немного и благословил его.
- Вы знакомы?.. Ты узнал?.. - спросила Александра Григорьевна сына,
показывая ему на Павла.
- Узнал! - отвечал тот, немного картавя.
- Et vous messieurs?* - прибавила Александра Григорьевна сыновьям
исправника.
______________
* А вы, господа? (франц.).
Молодые люди все раскланялись между собой.
- Игрывали, я думаю, вместе, - обратился полковник добродушно к
исправнику.
- Вероятно! - отвечал тот холодно и не без важности.
Все наконец уселись.
- Не хочет вот в Демидовское! - отнесся полковник к Александре
Григорьевне, показав головой на сына. - В университет поступает!
Мысль эта составляла предмет гордости и беспокойства его.
- А!.. - произнесла та протяжно. Будучи более посвящена в военное
ведомство, Александра Григорьевна хорошенько и не знала, что такое
университет и Демидовское.
- Какому же собственно факультету посвящает себя сын ваш? - спросил
настоятель, обратившись всем телом к полковнику.
- Да я и не знаю, - отвечал тот, разводя руками.
- По какому-нибудь отделению философских факультетов, - подхватил
Павел, - потому что мне больше всего хочется получить гуманное, человеческое
воспитание.
Александра Григорьевна взглянула на Павла. С одной стороны, ей
понравилась речь его, потому что она услышала в ней несколько витиеватых
слов, а с другой - она ей показалась по тону, по крайней мере, несколько
дерзкою от мальчика таких лет.
- Homo priusquam civis*, - произнес настоятель, покачивая ногой.
______________
* Человек прежде всего гражданин (лат.).
- Homo superior cive!* - подхватил Павел.
______________
* Человек выше гражданина! (лат.).
- Sic!* - подтвердил отец Иоаким.
______________
* Так! (лат.).
Разговор этот латинский решительно возмутил Александру Григорьевну. Он
ей почему-то показался окончательною дерзостью со стороны
мальчика-гимназиста.
- Я не знаю, для чего этой латыни учат? - начала она почти
презрительным тоном. - Язык бесполезный, грубый, мертвый!
- Как же бесполезный?.. - протянул отец Иоаким. - Язык древних
философов, ораторов, поэтов, язык ныне медицины, - разъяснял он ей.
- Но, святой отец! - воскликнула Александра Григорьевна. - Положим, он
нужен какому-нибудь ученому и вам, как духовной особе, но зачем же он вот
этому молодому человеку?.. - И Александра Григорьевна показала на правоведа.
- И моему сыну, и сыну полковника?
- Как зачем юристу латинский язык? - вмешался опять в разговор Павел, и
по-прежнему довольно бойко.
- Да, зачем? - повторила, в свою очередь, резко Александра Григорьевна.
- Потому что асе лучшие сочинения юридические написаны на латинском
языке, - отвечал Павел, немного покраснев.
Он и сам хорошенько не знал, какие это именно были сочинения.
- У нас кодакс Юстиниана{121} читают только на латинском, - сказал
очень определительно правовед.
- Кодекс Юстиниана! - подхватил Павел.
Александра Григорьевна пожала только плечами. Разговаривать далее с
мальчиком она считала неприличным и неприятным для себя, но полковник,
разумеется, ничего этого не замечал.
- Поручиком, говорит, у них выпускают! - проговорил он опять, показав
на сына.
- Как поручиком? - спросила уже сердито Александра Григорьевна.
- Не то что военным, а штатским - в том же чине, - объяснил полковник.
Говоря это, он хотел несколько поверить сына.
- Десятым классом, коллежским секретарем выпускают кандидатов, -
присовокупил Павел.
- Да, десятым - то же, что и из лавры нашей! - подтвердил настоятель. -
А у вас так выше, больше одним рангом дают, - обратился он с улыбкой к
правоведу, явно желая показать, что ему небезызвестны и многие мирские
распорядки.
- У нас выше, титулярным советником выпускают, - подтвердил правовед.
- Я, признаюсь, этого решительно не понимаю, - подхватил Павел, пожимая
плечами. - Вы когда можете выйти титулярным советником? - обратился он к
правоведу.
- На будущий год, - произнес тот.
- А я вот-с, - продолжал Павел, начиная уже горячиться, - если с неба
звезды буду хватать, то выйду только десятым классом, и то еще через четыре
года только!
- Что ж! Каждое заведение имеет свои права! - возразил с усмешкой
правовед.
- У нас, из пажей, тоже выпускают поручиком, а из других корпусов
прапорщиками, - вмешался в разговор, опять слегка грассируя, Сергей Абреев.
- Это-то и дурно-с, это-то и дурно! - продолжал горячиться Павел. - Вы
выйдете титулярным советником, - обратился он снова к правоведу, - вам,
сообразно вашему чину, надо дать должность; но вы и выучиться к тому
достаточно времени не имели и опытности житейской настолько не приобрели.
- Отчего же выучиться я не успел? - спросил правовед обиженным голосом
и краснея в лице.
- Да потому что, - я не знаю, - чтобы ясно понимать законы, надобно
иметь общее образование.
- Да почему же вы думаете, что нам не дают общего образования? -
продолжал возражать обиженным тоном правовед.
- Потому что - некогда; не по чему иному, как - некогда! - горячился
Павел.
- Отчего же - некогда? - вмешался опять в разговор Сергей Абреев. -
Только чтобы глупостям разным не учили, вот как у нас - статистика
какая-то... черт знает что такое!
- Статистика, во-первых, не черт знает что такое, а она - фундамент и
основание для понимания своего современного государства и чужих современных
государств, - возразил Павел.
Настоятель мотнул ему на это головой.
- Про ваше учебное заведение, - обратился он затем к правоведу, - я
имею доскональные сведения от моего соученика, друга и благодетеля,
господина Сперанского{122}...
Проговоря это, отец Иоаким приостановился немного, - как бы затем,
чтобы дать время своим слушателям уразуметь, с какими лицами он был знаком и
дружен.
- Господин Сперанский, как, может быть, небезызвестно вам, первый
возымел мысль о сем училище, с тем намерением, чтобы господа семинаристы, по
окончании своего курса наук в академии, поступали в оное для изучения
юриспруденции и, так как они и без того уже имели ученую степень, а также и
число лет достаточное, то чтобы сообразно с сим и получали высший чин - 9-го
класса; но богатые аристократы и дворянство наше позарились на сие и
захватили себе...
- Это может быть! - отвечал правовед.
- Верно так, верно! - подхватил монах.
- Мысль Сперанского очень понятна и совершенно справедлива, -
воскликнул Павел, и так громко, что Александра Григорьевна явно сделала
гримасу; так что даже полковник, сначала было довольный разговорчивостью
сына, заметил это и толкнул его ногой. Павел понял его, замолчал и стал
кусать себе ногти.
- Ах, боже мой, боже мой! - произнесла, вздохнув, Александра
Григорьевна. - России, по-моему, всего нужнее не ученые, не говоруны разные,
а верные слуги престолу и хорошие христиане. Так ли я, святой отец, говорю?
- обратилась она к настоятелю.
- Д-да-а! - отвечал ей тот протяжно и не столько, кажется, соглашаясь с
ней, сколько не желая ее оспаривать.
- Милости прошу, однако, гости дорогие, кушать!.. - прибавила она,
вставая.
Все поднялись. Полковник сейчас же подал Александре Григорьевне руку.
Это был единственный светский прием, который он очень твердо знал.
- Ваш сын - большой фантазер, - оберегите его с этой стороны! - шепнула
она ему, грозя пальцем.
- Есть немножко, есть!.. - подтвердил полковник.
При размещении за столом Павлу предназначили сесть рядом с кадетом.
Его, видно, считали за очень еще молодого мальчика. Это было несколько
обидно для его самолюбия; но, к счастью, кадет оказался презабавным малым:
он очень ловко (так что никто и не заметил) стащил с вазы апельсин, вырезал
на нем глаза, вытянул из кожи нос, разрезал рот и стал апельсин слегка
подавливать; тот при этом точь-в-точь представил лицо человека, которого
тошнит. Павел принялся над этим покатываться со смеху самым искреннейшим
образом.
В это время Александра Григорьевна обратилась к настоятелю.
- Вот вы были так снисходительны, что рассуждали с этим молодым
человеком, - и она указала на Павла, - но мне было так грустно и неприятно
все это слышать, что и сказать не могу.
Настоятель взглянул на нее несколько вопросительно.
- Когда при мне какой-нибудь молодой человек, - продолжала она, как бы
разъясняя свою мысль, - говорит много и говорит глупо, так это для меня -
нож вострый; вот теперь он смеется - это мне приятно, потому что свойственно
его возрасту.
- Но почему вы, - возразил ей скромно отец Иоаким, - не дозволяете,
хоть бы несколько и вкось, рассуждать молодому человеку и, так сказать,
испытывать свой ум, как стремится младенец испытать свои зубы на более
твердой пище, чем млеко матери?
- А потому, что пытанье это ведет часто к тому, что голова закружится.
Мы видели этому прекрасный пример 14 декабря.
Против такого аргумента настоятель ничего не нашелся ей возразить и
замолчал.
После обеда все молодые люди вышли на знакомый нам балкон и расселись
на уступах его. В позе этой молодой Абреев оказался почти красавцем.
- Voulez-vous un cigare?* - произнес он, обращаясь к стоявшему против
него правоведу.
______________
* Хотите вы сигару? (франц.).
Тот взял у него из рук сигару.
- Monsieur Вихров, desirez-vous?* - обратился Абреев к Павлу, но тот
поблагодарил и отказался от сигары: по невежеству своему, он любил курить
только жуковину{124}.
______________
* Вы желаете? (франц.).
- Et vous, monsieur?* - отнесся Абреев к кадету.
______________
* А вы, господин? (франц.).
Тот принял от него сигару и, с большим знанием дела, откусил у нее
кончик и закурил.
- Le cigare est excellent!* - произнес Абреев, навевая себе рукою на
нос дым.
______________
* Превосходная сигара! (франц.).
- Magnifique!* - подтвердил правовед, тоже намахивая себе на лицо дым.
______________
* Великолепная! (франц.).
- От нас Утвинов поступил к вам в полк? - спросил он.
- Oui,* - протянул Абреев.
______________
* Да (франц.).
- А правда, что наследник ему сказал, что он лучше бы желал штатским
его видеть?
- On dit!* - отвечал Абреев. - Но тому совершенно был не расчет...
Богатый человек! "Если бы, - говорит он, - я мог поступить по
дипломатической части, а то пошлют в какой-нибудь уездный городишко
стряпчим".
______________
* Говорят! (франц.).
- Не в уездный, а в губернский, - поправил его правовед.
- Да, но это все одно!.. "Я, говорит, совершенно не способен к этому
крючкотворству".
- Нас затем и посылают в провинцию, чтобы не было этого крючкотворства,
- возразил правовед и потом, не без умыслу, кажется, поспешил переменить
разговор. - А что, скажите, брат его тоже у вас служит, и с тем какая-то
история вышла?
- Ужасная! - отвечал Абреев. - Он жил с madame Сомо. Та бросила его,
бежала за границу и оставила триста тысяч векселей за его поручительством...
Полковой командир два года спасал его, но последнее время скверно вышло:
государь узнал и велел его исключить из службы... Теперь его, значит, прямо
в тюрьму посадят... Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и
говорят, что денежные раны не смертельны, но благодарю покорно!..
- Вас тоже ведь поранили? - спросил правовед.
- Еще как!.. Мне mademoiselle Травайль, какая-нибудь фигурантка,
двадцать тысяч стоила... Maman так этим огорчена была и сердилась на меня;
но я, по крайней мере, люблю театр, а Утвинов почти никогда не бывал в
театре; он и с madame Сомо познакомился в одном салоне.
- Я сам в театре люблю только оперу, - заметил правовед.
- А я, напротив, оперы не люблю, - возразил Абреев, - и хоть сам
музыкант, но слушать музыку пять часов не могу сряду, а балет я могу
смотреть хоть целый день.
- Как же вы, - вмешался в разговор Павел, - самый высочайший род
драматического искусства - оперу не любите, а самый низший сорт его - балет
любите?
- Почему балет - низший? - спросил Абреев с недоумением.
Правовед улыбнулся про себя.
- Драма, представленная на сцене, - продолжал Павел, - есть венец всех
искусств; в нее входят и эпос, и лира, и живопись, и пластика, а в опере
наконец и музыка - в самых высших своих проявлениях.
- А в балете разве нет поэзии и музыки?.. - возразил ему слегка
правовед.
- Нет-с! - ответил ему резко Павел. - В нем есть поэзии настолько,
насколько есть она во всех образных искусствах.
- Но как же и музыки нет, когда она даже играет в балете? - продолжал
правовед.
- Она могла бы и не играть, - говорил Павел (у него голос даже
перехватывало от волнения), - от нее для балета нужен только ритм - такт.
Достаточно барабана одного, который бы выбивал такт, и балет мог бы идти.
- Вы что-то уж очень мудрено говорите; я вас не понимаю, - возразил
Абреев, красиво болтая ногами.
Правовед опустил глаза в землю и продолжал про себя улыбаться.
- Мишель, может, ты понимаешь? - обратился Абреев к кадету.
- А я и не слыхал, о чем вы и говорили, - отвечал тот плутовато.
Павел весь покраснел от этих насмешек.
- Очень жаль, что вы не понимаете, - начал он несколько глухим голосом,
- а я говорю, кажется, не очень мудреные вещи и, по-моему, весьма понятные!
Ему на это никто ничего не ответил.
- А вас, Мишель, пускают в театр? - обратился Абреев опять к кадету,
видимо, желая прекратить этот разговор, начавший уже принимать несколько
неприязненный характер.
- Нет, не пускают, - отвечал тот, - но мы в штатском платье ездим...
Нынешней весной наш выпускной курс - Асенковой{126} букет поднесли.
- И никого не узнали?
- Никого - решительно!
Павел молчал и ограничивался только тем, что слушал насмешливо все эти
переговоры.
В остальную часть дня Александра Григорьевна, сын ее, старик
Захаревский и Захаревский старший сели играть в вист. Полковник стал
разговаривать с младшим Захаревским; несмотря на то, что сына не хотел
отдать в военную, он, однако, кадетов очень любил.
- Ну-те-ка, милостивый государь, - сказал он, - когда же вы выйдете в
офицеры?
- Года через два, - отвечал тот.
- А потом - куда?
- Потом - на какую-нибудь дистанцию.
- Жалованье-то прапорщичье, я думаю, маленькое...
- Но ведь у нас жалованье - что же?.. - отвечал кадет, пожав плечами. -
Главное проценты с подрядчиков, - иногда одних работ на дистанции доходит
тысяч до пятидесяти.
- Так, так!.. - подтверждал полковник.
- Потом иногда в хозяйственное распоряжение отдают, это еще выгоднее.
- Так, так!.. - говорил и на это полковник.
Старик этот, во всю жизнь чужой копейкой не пользовавшийся, вовсе
ничего дурного не чувствовал в том, что говорил ему теперь маленький
негодяй.
Павел между тем весь вечер проговорил с отцом Иоакимом. Они, кажется,
очень между собою подружились. Юный герой мой, к величайшему удовольствию
монаха, объяснил ему:
- Православие должно было быть чище, - говорил он ему своим увлекающим
тоном, - потому что христианство в нем поступило в академию к кротким
философам и ученым, а в Риме взяли его в руки себе римские всадники.
- Православное учение, - говорил настоятель каким-то даже расслабленным
голосом, - ежели кто окунется в него духом, то, как в живнодальном
источнике, получит в нем и крепость, и силу, и здравие!..
- Потому что ключ-то, источник-то, настоящий и истинный... -
подтверждал Павел.
Разъехались все уже после ужина. Павел, как только сел в экипаж, -
чтобы избежать всяких разговоров с отцом, - притворился спящим, и в
воображении его сейчас же начал рисоваться образ Мари, а он как будто бы
стал жаловаться ей. "Был я сегодня, Мари, в обществе моих сверстников, и что
же это такое? Я им говорил не свое, а мысли великих мыслителей, - и они не
только не поняли того, что я им объяснял, но даже - того, что я им говорил
не совершеннейшую чепуху! Отчего же ты, Мари, всегда все понимала, что я
тебе говорил!"
Мари в самом деле, - когда Павел со свойственною всем юношам
болтливостью, иногда по целым вечерам передавал ей свои разные научные и
эстетические сведения, - вслушивалась очень внимательно, и если делала какое
замечание, то оно ясно показывало, что она до тонкости уразумевала то, что
он ей говорил.
"О! Когда придет то счастливое время, - продолжал он думать в каком-то
даже лихорадочном волнении, - что я буду иметь право тебе одной посвящать и
мои знания, и мои труды, и мою любовь".
Павел непременно предполагал, что как только выйдет из университета,
женится на Мари!
¶XVIII§
¶ВТОРОЙ УДАР§
Едучи уже в Москву и проезжая родной губернский город, Павел,
разумеется, прежде всего был у Крестовниковых. Отобедав у них,
поблагодушествовал с ними, а потом вознамерился также сходить и проститься с
Дрозденкой. Он застал Николая Силыча в оборванном полинялом халате,
сидящего, с трубкою в руках, около водки и закуски и уже несколько
выпившего.
- А, пан Прудиус! - воскликнул он не без удовольствия, скривляя, по
обыкновению, на сторону свой рот.
Павел раскланялся с ним, немного уже важничая.
- Куда бог несет? - продолжал Дрозденко.
- В Москву, в университет, - отвечал Павел.
- А!.. - произнес Николай Силыч протяжно и каким-то довольно странным
тоном.
- А вот так досадно, - продолжал Павел, - пришлось здесь пробыть другой
день. Не говоря уже про университет, самую-то Москву хочется увидеть
поскорей.
- Что же в ней такое, сорок-то сороков церквей, что ли? - спросил явно
насмешливым голосом Николай Силыч.
- Вся наша история, все наши славные и печальные дни совершились, по
преимуществу, в Москве, в Кремлевских стенах.
- А как она вылезла в люди-то, ваша Москва? - спросил Николай Силыч и
взглянул Павлу в лицо.
- Вылезла, - отвечал тот, пожимая плечами, - потому что Московское
княжество одолело прочие мелкие княжества.
- А чем же оно одолело их? - продолжал как бы допрашивать Дрозденко.
- Умом и тактом своих князей, - отвечал Павел.
- Тактом? - как бы переспросил Николай Силыч. - А кто, паря, больше их
булдыхался и колотился лбом в Золотой Орде и подарки там делал?.. Налебезят
там, заручатся татарской милостью, приедут домой и давай душить своих, -
этакий бы и у меня такт был, и я бы сумел так быть собирателем земли
русской!
- Нельзя же все этим объяснять, - воскликнул Павел, - одною подлостью
история не делается; скорее причина этому таится в самом племени
околомосковском и поволжском.
При этих словах Николай Силыч весь даже вспыхнул.
- Нет, племя-то, которое было почестней, - начал он сердитым тоном, -
из-под ваших собирателей земли русской ушло все на Украину, а другие, под
видом раскола, спрятались на Север из-под благочестивых царей ваших.
- Не могу же я, Николай Силыч, - возразил Павел, - как русский,
смотреть таким образ
...Закладка в соц.сетях
