Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...вать знакомые ему пьесы с
чувством, какое только было у него в душе.
Мари слушала.
- Ты очень мило играешь, - сказала она, подходя и опираясь у него за
стулом.
Павел обернулся к ней; лица их встретились так близко, что Павел даже
почувствовал ее дыхание.
- Но ты совсем музыки не знаешь: играешь совершенно без всяких правил,
- проговорила Мари.
- Зачем тут правила!.. - воскликнул Павел.
- Затем, что у тебя выходит совсем не то, что следует по нотам.
Павел сделал не совсем довольную мину.
- Ну, так учите меня! - сказал он.
- А ты будешь ли слушаться? - спросила Мари с улыбкою.
- Вас-то?.. Господи, я скорей бога не послушаюсь, чем вас! - проговорил
Павел.
Мари при этом немного покраснела.
- Ну, вот давай, я тебя стану учить; будем играть в четыре руки! -
сказала она и, вместе с тем, близко-близко села около Павла.
Он готов был бы в эти минуты всю остальную жизнь отдать, чтобы только
иметь право обнять и расцеловать ее.
- Ну, начинай! - продолжала Мари.
Павел начал, но от волнения, а также и от неуменья, безбожно ошибался.
- Это нельзя! - сказала Мари, останавливая свою игру. - Ты ужасно что
такое играешь!
- Вы никогда не будете в четыре руки играть верно! - вмешалась в
разговор Фатеева.
- Отчего же? - спросила, обертываясь к ней, Мари.
- Оттого, что твой кавалер очень пылко играет, а ты очень холодно.
В тоне голоса m-me Фатеевой слышалось что-то особенное.
- А вы, chere amie, сегодня очень злы! - сказала ей Мари и сама при
этом покраснела. Она, кажется, наследовала от Еспера Иваныча его
стыдливость, потому что от всякой малости краснела. - Ну, извольте
хорошенько играть, иначе я рассержусь! - прибавила она, обращаясь к Павлу.
- Я все готов сделать, чтобы вы только не рассердились! - сказал он и в
самом деле проиграл пьесу без ошибки.
Мари, перестав играть, несколько времени сидела задумчиво.
- Знаешь что, - начала она неторопливо, - мне мой музыкальный учитель
говорил, что музыка без правил все равно, что человек без ума.
- И ваше такое же мнение? - спросил ее Павел.
- И мое такое же, - отвечала Мари с своей обычной, доброй улыбкой.
- Ну, в таком случае, я буду играть по правилам, - сказал Павел, - но
только вы же меня и учите; мне не у кого брать уроки.
- Хорошо! - произнесла Мари протяжно, и действительно после того они
каждый вечер стали заниматься музыкой часа по два.
Павел, несмотря на чувствуемое столь милое и близкое соседство,
несмотря на сжигающий его внутри огонь, оказался самым внимательным
учеником. Такого рода занятия их прежде всего наскучили m-me Фатеевой.
- Когда же вы прекратите вашу музыку? Я наконец умираю со скуки! -
воскликнула она.
- Pardon, chere amie!* - сказала Мари, как бы спохватившись. - Вы
совсем уж почти без ошибки играете, - прибавила она не без кокетства Павлу.
______________
* Простите, дорогой друг! (франц.).
- Только то и требовалось доказать! - отвечал он, пришедший в восторг
от ее взгляда.
По случаю французского языка тоже вышла история в этом роде. Вихров раз
пришел и застал, что Мари читает m-me Фатеевой вслух французский роман. Он,
по необходимости, тоже сделался слушателем и очутился в подлейшем положении:
он совершенно не понимал того, что читала Мари; но вместе с тем, стыдясь в
том признаться, когда его собеседницы, по случаю прочитанного,
переглядывались между собой, смеялись на известных местах, восхищались
поэтическими страницами, - и он также смеялся, поддакивал им улыбкой, так
что те решительно и не заметили его обмана, но втайне самолюбие моего героя
было сильно уязвлено. "Что же я за невежда!" - думал он и, придя домой, всю
ночь занимался французским языком; на следующую ночь - тоже, так что месяца
через два он почти всякую французскую книжку читал свободно. Случай невдолге
представился ему и блеснуть своим знанием; это было в один дождливый,
осенний день. Павел пришел к Имплевым и застал, что Мари была немного больна
и лежала на диване, окутанная своею бархатною кацавейкой. О, как она
показалась ему мила в этом положении! Целый вечер им предстояло остаться
вдвоем, так как Фатеева писала, что, по случаю дурной погоды, она не
приедет. Мари, кажется, больше затем, чтобы только на что-нибудь другое
отвлечь пламенные взгляды кузена, которые он явно уже кидал на нее, сказала
ему:
- Прочти мне что-нибудь!
- По-французски или по-русски? - спросил Павел, вставая и беря будто бы
случайно с этажерки неразрезанный французский роман.
- Надеюсь, что вы сего не читали? - прибавил он.
- Нет, - отвечала Мари, думавшая, что он ей станет читать
по-французски.
Павел неторопливо разрезал роман, прочел его заглавие, а потом произнес
как бы наставническим тоном:
- Вы уж извините; я буду прямо вам читать по-русски, ибо по-французски
отвратительнейшим образом произношу.
- Но тебе, может быть, это трудно будет? - спросила даже несколько
удивленным тоном Мари.
- Не думаю, - отвечал Павел и начал читать ясно, отчетливо, как бы по
отличному переводу.
- Ты славно, однако, знаешь французский язык, - сказала с удовольствием
Мари.
- И вообразите, кузина, - продолжал Павел, - с месяц тому назад я ни
йоты, ни бельмеса не знал по-французски; и когда вы в прошлый раз читали
madame Фатеевой вслух роман, то я был такой подлец, что делал вид, будто бы
понимаю, тогда как звука не уразумел из того, что вы прочли.
- Ты искусно, однако, притворялся! - заметила ему Мари.
- Надеюсь; но так как нельзя же всю жизнь быть обманщиком, а потому я и
счел за лучшее выучиться.
- Но зачем же тебе так непременно хотелось выучиться по-французски?
- Для вас! Я не хотел, чтобы вы увидели во мне невежду.
Мари вся покраснела, и надо полагать, что разговор этот она передала от
слова до слова Фатеевой, потому что в первый же раз, как та поехала с Павлом
в одном экипаже (по величайшему своему невниманию, муж часто за ней не
присылал лошадей, и в таком случае Имплевы провожали ее в своем экипаже, и
Павел всегда сопровождал ее), - в первый же раз, как они таким образом
поехали, m-me Фатеева своим тихим и едва слышным голосом спросила его:
- Вы для Мари выучились по-французски?
- Да, - отвечал Павел.
Разговор на несколько времени прекратился.
- У вас поэтому много силы воли? - начала m-me Фатеева снова.
- Много, - отвечал Павел.
- Я ужасно люблю в людях силу воли, - прибавила она, как бы совсем
прячась в угол возка.
- А сами вы сим качеством награждены от природы или нет?
- Да, награждена, и мне это очень полезно оказалось в жизни.
- А вот, кстати, - начал Павел, - мне давно вас хотелось опросить:
скажите, что значил, в первый день нашего знакомства, этот разговор ваш с
Мари о том, что пишут ли ей из Коломны, и потом она сама вам что-то такое
говорила в саду, что если случится это - хорошо, а не случится - тоже
хорошо.
- Я не помню! - сказала m-me Фатеева каким-то протяжным голосом.
- Значит, под этими словами ничего особенного не заключалось?
- Не знаю, не помню!
- У Мари никакой нет особенной в Москве сердечной привязанности?
- Кажется, нет! - опять протянула Фатеева.
Будь на месте Павла более опытный наблюдатель, он сейчас бы
почувствовал в голосе ее что-то неопределенное, но юноша мой только и
услыхал, что у Мари ничего нет в Москве особенного: мысль об этом постоянно
его немножко грызла.
- Ну-с, теперь об вас, - сказал он, окончательно развеселившись, -
скажите, вы очень несчастливы в вашей семейной жизни?
- Очень!
- Что же ваш муж - груб, глуп, зол?
- Он пьяный и дурной нравственности человек.
- И вас не любит?
- Вероятно!
- Зачем же вы живете с ним?
- Потому что у меня, кроме этого платья, что на мне, - ничего нет!
- Господи боже мой! - воскликнул Павел. - Разве в наше время женщина
имеет право продавать себя? Вы можете жить у Мари, у меня, у другого, у
третьего, у кого только есть кусок хлеба поделиться с вами.
Если бы Павел мог видеть лицо Фатеевой, то увидел бы, как она искренно
усмехнулась всей этой тираде его.
- Вы говорите еще как мальчик! - сказала она и потом, когда они
подъехали к их дому и она стала выходить из экипажа, то крепко-крепко пожала
руку Павла и сказала:
- Мне надо умереть - вот что!
- Нет, мы вам не дадим умереть! - возразил он ей, и в голосе его
слышалась решительность.
M-me Фатеева мотнула только головой и, как черная тень какая, скрылась
в входную дверь своей квартиры.
¶XIV§
¶ПЕРВЫЙ УДАР§
Любовь слепа: Павел ничего не видел, что Мари обращалась с ним как с
очень еще молодым мальчиком, что m-me Фатеева смотрела на него с каким-то
грустным участием и, по преимуществу, в те минуты, когда он бывал совершенно
счастлив и доволен Мари. Успокоенный словами Фатеевой, что у Мари ничего нет
в Москве особенного, он сознавал только одно, что для него величайшее
блаженство видаться с Мари, говорить с ней и намекать ей о своей любви.
Сказать ей прямо о том у него не хватало, разумеется, ни уменья, ни
смелости, тем более, что Мари, умышленно или нет, но даже разговор об чем бы
то ни было в этом роде как бы всегда отклоняла, и юный герой мой
ограничивался тем, что восхищался перед нею выходившими тогда библейскими
стихотворениями Соколовского{95}.
И скрылась из вида долина Гарана,
И млечной утварью свет божий, -
декламировал он, почему-то воображая, что слова "долина Гарана" и
"млечная утварь" обрисовывают его чувства.
- Вы знаете, этот господин сослан? - говорил Павел.
- Да, знаю! - отвечала Мари.
- И знаете, за какое стихотворение?
- Гм! Гм! - подтвердила Мари.
- Шутка недурная-с! - подхватил Павел.
Мари ничего на это не сказала и только улыбнулась, но Павел, к
удовольствию своему, заметил, что взгляд ее выражал одобрение. "Черт знает,
как она умна!" - восхищался он ею мысленно.
Когда Мари была уже очень равнодушна с Павлом, он старался принять тон
разочарованного.
Что мне в них -
Я молод был;
Но цветов
С тех брегов
Не срывал,
Венков не вил
В скучной молодости! -
читал он, кивая с грустью в такт головою и сам в эти минуты
действительно искреннейшим образом страдал.
Однажды он с некоторою краскою в лице и с блистающими глазами принес
Мари какой-то, года два уже вышедший, номер журнала, в котором отыскал
стихотворение к N.N.
- О жрица неги! - начал он читать, явно разумея под этой жрицей Мари, -
О жрица неги, счастлив тот,
Кого на одр твой прихотливый
С закатом солнца позовет
Твой взор то нежный, то стыдливый!
Кто на взволнованных красах
Минутой счастья жизнь обманет
И в утро с ложа неги встанет
С приметной томностью в очах!
Мари на это стихотворение не сделала ни довольного, ни недовольного
вида, даже не сконфузилась ничего, а прослушала как бы самую обыкновенную
вещь.
Вскоре после того Павел сделался болен, и ему не велели выходить из
дому. Скука им овладела до неистовства - и главное оттого, что он не мог
видаться с Мари. Оставаясь почти целые дни один-одинешенек, он передумал и
перемечтал обо всем; наконец, чтобы чем-нибудь себя занять, вздумал сочинять
повесть и для этого сшил себе толстую тетрадь и прямо на ней написал
заглавие своему произведению: "Чугунное кольцо". Героем своей повести он
вывел казака, по фамилии Ятвас. В фамилии этой Павел хотел намекнуть на
молодцеватую наружность казака, которою он как бы говорил: я вас, и, чтобы
замаскировать это, вставил букву "т". Ятвас этот влюбился в губернском
городе в одну даму и ее влюбил в самого себя. В конце повести у них
произошло рандеву в беседке на губернском бульваре. Дама призналась Ятвасу в
любви и хотела подарить ему на память чугунное кольцо, но по этому кольцу
Ятвас узнает, что это была родная сестра его, с которой он расстался еще в
детстве: обоюдный ужас и - после того казак уезжает на Кавказ, и там его
убивают, а дама постригается в монахини. Рвение Павла в этом случае до того
дошло, что он эту повесть тотчас же сам переписал, и как только по
выздоровлении пошел к Имплевым, то захватил с собой и произведение свое.
Есперу Иванычу сказать об нем он побоялся, но Мари признался, даже и дал ей
прочесть свое творение.
- Главное тут, кузина, - говорил он, - мне надобен дневник женщины, и я
никак не могу подделаться под женский тон: напишите, пожалуйста, мне этот
дневник!
- Хорошо, - сказала Мари и немного улыбнулась.
Когда Вихров через несколько дней пришел к ним, она встретила его с
прежней полуулыбкой.
- Ты все тут о любви пишешь, - сказала она, не глядя на него.
- Да, - отвечал он, напротив, уставляя на нее глаза свои.
Дневником, который Мари написала для его повести, Павел остался
совершенно доволен: во-первых, дневник написан был прекрасным, правильным
языком, и потом дышал любовью к казаку Ятвасу. Придя домой, Павел сейчас же
вписал в свою повесть дневник этот, а черновой, и особенно те места в нем,
где были написаны слова: "о, я люблю тебя, люблю!", он несколько раз целовал
и потом далеко-далеко спрятал сию драгоценную для него рукопись.
Касательно дальнейшей судьбы своего творения Павел тоже советовался с
Мари.
- Я вот, как приеду в Москву, поступлю в университет, сейчас же
напечатаю.
- Погодил бы немножко, ты молод еще очень! - возражала та.
- Но я не то, что сам напечатаю, а отнесу ее к какому-нибудь
книгопродавцу, - объяснил Павел, - что ж, тот не убьет же меня за это:
понравится ему - возьмет он, а не понравится - откажется! Печатаются повести
гораздо хуже моей.
- И то правда! - согласилась Мари.
Покуда герой мой плавал таким образом в счастии любви, приискивая
только способ, каким бы высказать ее Мари, - в доме Имплевых приготовлялось
для него не совсем приятное событие. Между Еспером Иванычем и княгинею
несколько времени уже шла переписка: княгиня, с видневшимися следами слез на
каждом письме, умоляла его переселиться для лечения в Москву, где и доктора
лучше, и она сама будет иметь счастье быть при нем. Есперу Иванычу тоже
хотелось: ему, может быть, даже думалось, что один вид и присутствие до сих
пор еще любимой женщины оживят его. Анна Гавриловна также не имела ничего
против этого: привыкшая исполнять малейшее желание своего идола, она в этом
случае заботилась только о том, как его - такого слабого - довезти до
Москвы. Наконец Еспер Иваныч призвал Мари и велел написать к княгине, что он
переезжает в Москву. Мари приняла это известие с неописанным восторгом; как
бы помешанная от радости, она начала целовать руки у отца, начала целовать
Анну Гавриловну.
- Да что же вы, матушка барышня, прежде-то не сказали, что вам так
хочется в Москву? - проговорила та.
- Не смела, Анна Гавриловна: я думала, что век уж здесь стану жить.
- Да что же у вас, жених, что ли, там какой есть, который вам нравится?
- Все есть, там блаженство! - проговорила Мари и, закрыв себе лицо
руками, убежала.
- Надо скорей же ехать! - проговорил Еспер Иваныч, взглянув значительно
на Анну Гавриловну.
- Да! - отвечала та в некотором раздумье и тотчас же пошла сделать
некоторые предварительные распоряжения к отъезду.
Первая об этом решении узнала Фатеева, приехавшая к Имплевым ранее
Павла. Известие это, кажется, очень смутило ее. Она несколько времени ходила
по комнате.
- Я, в таком случае, сама перееду в деревню, - проговорила она, садясь
около Мари и стряхивая с платья пыль.
Мари посмотрела на нее.
- А муж разве пустит? - спросила она.
- Вероятно! - отвечала Фатеева, как-то судорожно передернув плечами. -
Он здесь, ко всем для меня удовольствиям, возлюбленную еще завел... Все же
при мне немножко неловко... Сам мне даже как-то раз говорил, чтобы я ехала в
деревню.
- Что ж ты будешь там одна в глуши делать? - спросила ее Мари с
участием.
- Умирать себе потихоньку; по крайней мере, там никто не будет меня
мучить и терзать, - отвечала m-me Фатеева, закидывая голову назад.
Мари смотрела на нее с участием.
- А Постен тоже переедет в деревню? - спросила она, но таким тихим
голосом, что ее едва можно было слышать.
- Вероятно! - отвечала с мелькнувшей на губах ее улыбкой Фатеева. - На
днях как-то вздумал пикник для меня делать... Весь beau monde здешний был
приглашен - дрянь ужасная все!
Проговоря это, m-me Фатеева закрыла глаза, как бы затем, чтобы не
увидели в них, что в душе у ней происходит.
- Право, - начала она, опять передернув судорожно плечами, - я в таком
теперь душевном состоянии, что на все готова решиться!
Мари ничего на это не сказала и потупила только глаза. Вскоре пришел
Павел; Мари по крайней мере с полчаса не говорила ему о своем переезде.
- Ты знаешь, - начала, наконец, она, - мы переезжаем в Москву! - Голос
ее при этом был неровен, и на щеках выступил румянец.
- А я-то как же? - воскликнул наивно Павел.
- Ты сам скоро переедешь в Москву, - поспешила ему сказать Мари;
румянец уже распространился во всю щеку.
- А вы также уезжаете? - отнесся Павел к Фатеевой.
- Я уезжаю в деревню, - отвечала она; выражение лица ее в эту минуту
было какое-то могильное.
- Совсем уж один останусь! - проговорил Павел и сделался так печален,
что Мари, кажется, не в состоянии была его видеть и беспрестанно нарочно
обращалась к Фатеевой, но той тоже было, по-видимому, не до разговоров.
Павел, посидев немного, сухо раскланялся и ушел.
- Совсем молодой человек в отчаянии! - проговорила m-me Фатеева.
Мари держала глаза опущенными в землю.
- Это на вашей душе грех! - прибавила Фатеева.
- Ей-богу, я ни в чем тут не виновата! - возразила Мари серьезно. - Как
же я должна была поступить?
- Не знаю, - сказала Фатеева.
Мари задумалась.
Павел от огорчения в продолжение двух дней не был даже у Имплевых.
Рассудок, впрочем, говорил ему, что это даже хорошо, что Мари переезжает в
Москву, потому что, когда он сделается студентом и сам станет жить в Москве,
так уж не будет расставаться с ней; но, как бы то ни было, им овладело
нестерпимое желание узнать от Мари что-нибудь определенное об ее чувствах к
себе. Для этой цели он приготовил письмо, которое решился лично передать ей.
"Мари, - писал он, - вы уже, я думаю, видите, что вы для меня все:
жизнь моя, стихия моя, мой воздух; скажите вы мне, - могу ли я вас любить, и
полюбите ли вы меня, когда я сделаюсь более достойным вас? Молю об одном -
скажите мне откровенно!"
От Еспера Иваныча между тем, но от кого, собственно, - неизвестно, за
ним уж прислали с таким приказом, что отчего-де он так давно не бывал у них
и что дяденька завтра уезжает совсем в Москву, а потому он приходил бы
проститься. Павел, захватив письмо с собой, побежал, как сумасшедший, и
действительно в доме у Имплевых застал совершенный хаос: все комнаты были
заставлены сундуками, тюками, чемоданами. Мари была уже в дорожном платье и
непричесанная, но без малейшего следа хоть бы какой-нибудь печали в лице.
Павел пробовал было хоть на минуту остаться с ней наедине, но решительно это
было невозможно, потому что она то укладывала свои ноты, книги, то
разговаривала с прислугой; кроме того, тут же в комнате сидела, не сходя с
места, m-me Фатеева с прежним могильным выражением в лице; и, в заключение
всего, пришла Анна Гавриловна и сказала моему герою: "Пожалуйте, батюшка, к
барину; он один там у нас сидит и дожидается вас".
Павел, делать нечего, пошел.
Еспер Иваныч, увидев племянника, как бы повеселел немного.
- Ну, и ты приезжай скорее в Москву! - сказал он.
- Я приеду, дядя, - отвечал Павел.
- Да, приезжай! - повторил Еспер Иваныч. - Аннушка! - крикнул он.
Та вошла.
- Дай мне вон оттуда, - сказал он.
Аннушка на это приказание отперла стоявшую на столе шкатулку и подала
из нее Есперу Иванычу пакет.
- Это тебе, - сказал он, подавая пакет Павлу, - тут пятьсот рублей.
Если отец не будет тебя пускать в университет, так тебе есть уж на что
ехать.
- Дяденька, зачем вы беспокоитесь: отец отпустит меня! - проговорил
Павел сконфуженным голосом.
- Все лучше; отпустит - хорошо, а не отпустит - ты все-таки обеспечен и
поедешь... Маша мне сказывала, что ты хочешь быть ученым, - и будь!.. Это
лучшая и честнейшая дорога для всякого человека.
- Я постараюсь быть им, и отец мне никогда не откажет в том, - произнес
Павел, почти нехотя засовывая деньги в карман. Посидев еще немного у дяди и
едва заметив, что тот утомился, он сейчас же встал.
- Я уж пойду к кузине, - сказал он, - прощайте дядя.
- Прощай! - проговорил Еспер Иваныч и поспешил племянника поскорее
поцеловать. Он боялся, кажется, расплакаться и, чтобы скрыть это, усилился
даже прибавить с усмешкою: - Не плачь, не плачь, скоро воротимся!
Павел почти бегом пробежал переходы до комнаты Мари, но там его не
пустили, потому что укладывали белье.
- Мари, я совсем уже ухожу и желаю с вами проститься! - воскликнул он
чуть-чуть не отчаянным голосом.
- Я сейчас выйду! - отвечала Мари и действительно показалась в дверях.
За нею тоже вышла и m-me Фатеева и, завернувшись, по обыкновению, в
шаль, оперлась на косяк.
Одна только совершенно юношеская неопытность моего героя заставляла его
восхищаться голубоокою кузиною и почти совершенно не замечать стройную, как
пальма, m-me Фатееву.
- Ну-с, извольте, во-первых, хорошенько учиться, а во-вторых,
приезжайте в Москву! - сказала Мари и подала Павлу руку.
- Слушаю-с, - отвечал он комическим тоном и как-то совершенно
механически целуя ее руку, тогда как душа его была полна рыданиями, а руку
ее он желал бы съесть и проглотить!
- Ну-с, адье! - повторил он еще раз.
- Адье, - повторила и Мари.
- Вы тоже скоро уезжаете? - обратился Павел к m-me Фатеевой.
- Тоже.
Он и ей протянул руку.
Она ему пожала ее.
Отдать письмо Мари, как видит сам читатель, не было никакой
возможности.
¶XV§
¶ДРУГОЙ УЧИТЕЛЬ И ДРУГОГО РОДА УВЛЕЧЕНИЕ§
Как ни велика была тоска Павла, особенно на первых порах после отъезда
Имплевых, однако он сейчас же стал думать, как бы приготовиться в
университет. Более всего он боялся за латинский язык. Из прочих предметов
можно было взять памятью, соображением, а тут нужна была усидчивая работа.
Чтобы поправить как-нибудь себя в этом отношении, он решился перейти жить к
учителю латинского языка Семену Яковлевичу Крестовникову и брать у него
уроки. Об таковом намерении он написал отцу решительное письмо, в котором
прямо объяснил, что без этого его и из гимназии не выпустят. "Ну, бог с ним,
в первый еще раз эта маленькая подкупочка учителям будет!" - подумал
полковник и разрешил сыну. Михайло Поликарпыч совершенно уверен был, что
Павел это делает не для поправления своих сведений, а так, чтобы только
позамилостивить учителя. Семен Яковлевич был совершенною противоположностью
Николаю Силычу: весьма кроткий и хоть уже довольно пожилой, но еще
благообразный из себя, он принадлежал к числу тех людей, которые бывают в
жизни сперва хорошенькими собой мальчиками, потом хорошего поведения
молодыми людьми и наконец кроткими и благодушными мужами и старцами. При
небольшой сфере ума, Семен Яковлевич мог, однако, совершенно искренно и с
некоторым толком симпатизировать всему доброму, умному и прекрасному, и
вообще вся жизнь его шла как-то ровно, тихо и благоприлично. Происходя из
духовного звания, он был женат на дворянке - весьма приятной наружности и с
хорошими манерами. Хотя они около двадцати уже лет находились в брачном
союзе, но все еще были влюблены друг в друга, спали на одной кровати и
весьма нередко целовались между собой. Они очень чистоплотно жили; у них
была какая-то необыкновенно белая и гладко вычесанная болонка, на каждом
почти окне - по толстой канарейке; даже пунш, который Семен Яковлевич пил по
вечерам, был какой-то красивый и необыкновенно, должно быть, вкусный.
Совестливые до щепетильности, супруг и супруга - из того, что они с Павла
деньги берут, - бог знает как начали за ним ухаживать и беспрестанно
спрашивали его: нравится ли ему стол их, тепло ли у него в комнате? Павел
находил, что это все превосходно, и принялся вместе с тем заниматься
латинским языком до неистовства: страницы по четыре он обыкновенно переводил
из Цицерона{103} и откалывал их Семену Яковлевичу, так что тот едва успевал
повторять ему: "Так, да, да!"
- Я и текст еще выучил, - прибавил Павел в заключение.
- И текст, давайте, спросим, - говорил Семен Яковлевич с удовольствием.
Павел и текст знал слово в слово.
- Эка памятища-то у вас, способности-то какие! - говорил Семен
Яковлевич с удивлением.
Павел самодовольно встряхивал кудрями и, взяв под мышку начинавшую уж
становиться ему любезною книжку Цицерона, уходил к себе в комнату.
Между тем наступил великий пост, а наконец и страстная неделя. Занятия
Павла с Крестовниковым происходили обыкновенно таким образом: он с Семеном
Яковлевичем усаживался у одного столика, а у другого столика, при двух
свечах, с вязаньем в руках и с болонкой в коленях, размещалась Евлампия
Матвеевна, супруга Семена Яковлевича.
В одно из таких заседаний Крестовников спросил Павла:
- А что, вы будете нынче говеть?
- Да, так, для формы только буду, - отвечал тот.
- Зачем же для формы только? - спросил Крестовников несколько даже
сконфуженным голосом.
- Некогда, решительно! Заниматься надо! - отвечал Павел.
- Нет, вы лучше хорошен
...Закладка в соц.сетях
