Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...питанию, он с двадцати пяти лет оставил
службу и посвятил всю свою жизнь матери. Та была по натуре своей женщина
суровая и деспотичная, так что все даже дочери ее поспешили бог знает за
кого повыйти замуж, чтобы только спастись от маменьки. Еспер Иваныч остался
при ней; но и тут, чтобы не показать, что мать заедает его век, обыкновенно
всем рассказывал, что он к службе неспособен и желает жить в деревне. После
отца у него осталась довольно большая библиотека, - мать тоже не жалела и
давала ему денег на книги, так что чтение сделалось единственным его
занятием и развлечением; но сердце и молодая кровь не могут же оставаться
вечно в покое: за старухой матерью ходила молодая горничная Аннушка,
красавица из себя. Целые вечера проводили они: молодой Имплев - у изголовья
старухи, а Аннушка (юная, цветущая, с скромно и покорно опущенным взором) -
у ее ног. Пламя страсти обоих одновременно возжгло, и в одну ночь оба,
страстные, трепещущие и стыдящиеся, они отдались друг другу. Около десяти
лет почти таилась эта страсть. Всюду проникающий воздух - и тот, кажется, не
знал об ней. Еспер Иваныч только и делал, что умолял Аннушку не
проговориться как-нибудь, - не выдать их любви каким-нибудь неосторожным
взглядом, движением. "Да полноте, барин, разве мне еще не стыднее вашего!" -
успокаивала его Аннушка. Но вдруг ей стала угрожать опасность сделаться
матерью. Сначала она хотела убить себя; Еспер Иваныч этому не противоречил.
Он находил, что этому так и надлежало быть, а то куда же им обоим будет
деваться от стыда; но, благодаря бога, благоразумие взяло верх, и они
положили, что Аннушка притворится больною и уйдет лежать к родной тетке
своей. Еспер Иваныч одарил ту с ног до головы золотом. Между тем старуха
тоже беспокоилась о своей горничной и беспрестанно посылала узнавать: что,
лучше ли ей? Чего стоили эти минуты Есперу Иванычу, видно из того, что он в
35 лет совсем оплешивел и поседел. Наконец Аннушка родила дочку; в ту же
ночь та же тетка увезла младенца почти за 200 верст и подкинула его одной
родственнице. Аннушка, бледная и похудавшая, снова явилась у кровати
старухи, снова началась прежняя жизнь с прежнею страстью и с прежнею
скрытностью.
Но вот старуха умерла!
Еспер Иваныч стал полным распорядителем и себя, и своего состояния.
Аннушка сделалась его ключницей. Никто уже не сомневался в ее положении;
между тем сама Аннушка, как ни тяжело ей было, слова не смела пикнуть о
своей дочери - она хорошо знала сердце Еспера Иваныча: по своей стыдливости,
он скорее согласился бы умереть, чем признаться в известных отношениях с нею
или с какою бы то ни было другою женщиной: по какому-то врожденному и
непреодолимому для него самого чувству целомудрия, он как бы хотел уверить
целый мир, что он вовсе не знал утех любви и что это никогда для него и не
существовало.
В губернии Имплев пользовался большим весом: его ум, его хорошее
состояние, - у него было около шестисот душ, - его способность сочинять
изворотливые, и всегда несколько колкого свойства, деловые бумаги, - так что
их узнавали в присутственных местах без подписи: "Ну, это имплевские
шпильки!" - говорили там обыкновенно, - все это внушало к нему огромное
уважение. Каждую зиму Еспер Иваныч переезжал из деревни в губернский город.
С ним были знакомы и к нему ездили все богатые дворяне, все высшие
чиновники; но он почти никуда не выезжал и, точно так же, как в Новоселках,
продолжал больше лежать и читать книги. В губернском городе в это время
проживал некто большой барин князь Веснев, съехавший в губернию в
двенадцатом году и оставшийся пока там жить. Жена у него была женщина уже не
первой молодости, но еще прелестнейшая собой, умная, добрая, великодушная, и
исполненная какой-то особенной женской прелести; по рождению своему, княгиня
принадлежала к самому высшему обществу, и Еспер Иваныч, говоря полковнику об
истинном аристократизме, именно ее и имел в виду. Имплева княгиня сначала
совершенно не знала; но так как она одну осень очень уж скучала, и у ней
совершенно не было под руками никаких книг, то ей кто-то сказал, что у
помещика Имплева очень большая библиотека. Княгиня стала просить мужа, чтобы
тот познакомился с ним. Князь исполнил ее желание и сам первый сделал визит
Есперу Иванычу; тот, хоть не очень скоро, тоже приехал к нему. Князя в то
утро не было дома, но княгиня, все время поджидавшая, приняла его. Еспер
Иваныч, войдя и увидя вместо хозяина - хозяйку, ужасно сконфузился; но
княгиня встретила его самым любезным образом и прямо объяснила ему свою
просьбу, чтобы он, бога ради, снабжал ее книгами.
Еспер Иваныч, разумеется, изъявил полную готовность, и таким образом
началось их знакомство. Княгиня сумела как-то так сделать, что Имплев, и сам
не замечая того, стал каждодневным их гостем. С князем он почти не видался и
всегда сидел на половине княгини. Я нисколько не преувеличу, если скажу, что
княгиня и Имплев были самые лучшие, самые образованные люди из всей
губернии. Беседы их первоначально были весьма оживленные; но потом, особенно
когда им приходилось оставаться вдвоем, они стали как-то конфузиться друг
друга... Стоустая молва, между тем, давно уже трубила, что Имплев - любовник
княгини Весневой. Анна Гавриловна, - всегда обыкновенно переезжавшая и
жившая с Еспером Иванычем в городе, и видевши, что он почти каждый вечер
ездил к князю, - тоже, кажется, разделяла это мнение, и один только ум и
высокие качества сердца удерживали ее в этом случае: с достодолжным
смирением она сознала, что не могла же собою наполнять всю жизнь Еспера
Иваныча, что, рано или поздно, он должен был полюбить женщину, равную ему по
положению и по воспитанию, - и как некогда принесла ему в жертву свое
материнское чувство, так и теперь задушила в себе чувство ревности, и (что
бы там на сердце ни было) по-прежнему была весела, разговорчива и услужлива,
хотя впрочем, ей и огорчаться было не от чего... Между княгиней и Еспером
Иванычем существовали довольно странные и даже, может быть, не совсем
понятные для нашего реального времени отношения. Княгиня происходила из
очень нравственного семейства, сама была воспитана в строгих, почти
доходящих до пуризма, правилах нравственности. Она горячо любила Имплева и
презирала мужа, но никогда, ни при каких обстоятельствах жизни своей, из
одного чувства самоуважения, не позволила бы себе пасть. Про Еспера Иваныча
и говорить нечего: княгиня для него была святыней, ангелом чистым, пред
которым он и подумать ничего грешного не смел; и если когда-то позволил себе
смелость в отношении горничной, то в отношении женщины его круга он,
вероятно, бежал бы в пустыню от стыда, зарылся бы навеки в своих Новоселках,
если бы только узнал, что она его подозревает в каких-нибудь, положим, самых
возвышенных чувствах к ней; и таким образом все дело у них разыгрывалось на
разговорах, и то весьма отдаленных, о безумной, например, любви Малек-Аделя
к Матильде{42}, о странном трепете Жозефины, когда она, бесчувственная,
лежала на руках адъютанта, уносившего ее после объявления ей Наполеоном
развода; но так как во всем этом весьма мало осязаемого, а женщины, вряд ли
еще не более мужчин, склонны в чем бы то ни было реализировать свое чувство
(ну, хоть подушку шерстями начнет вышивать для милого), - так и княгиня
наконец начала чувствовать необходимую потребность наполнить чем-нибудь эту
пустоту. Одно, совершенно случайное, открытие дало ей к тому прекрасный
повод: от кого-то она узнала, что у Еспера Иваныча есть побочная дочь,
которая воспитывается у крестьянина в деревне. Княгиня очень уже хорошо
понимала скрытный характер Имплева и видела, что с ним в этом деле надобно
действовать весьма осторожно. Для этой цели она напросилась у мужа, чтобы он
взял ее с собою, когда поедет на ревизию, - заехала будто случайно в
деревню, где рос ребенок, - взглянула там на девочку; потом, возвратясь в
губернский город, написала какое-то странное письмо к Есперу Иванычу, потом
- еще страннее, наконец, просила его приехать к ней. Имплев приехал. Княгиня
от волнения лежала почти в постели. Придав своему голосу как можно более
нежности, она сказала Имплеву почти шепотом:
- Еспер Иваныч, у вас есть побочная дочь; я видела ее в вашей деревне!
Имплев побледнел.
- Я желала бы взять ее на воспитание к себе; надеюсь, добрый друг, вы
не откажете мне в этом, - поспешила прибавить княгиня; у нее уж и дыхание
прервалось и слезы выступили из глаз.
Имплев не знал, куда себя и девать: только твердое убеждение, что
княгиня говорит все это и предлагает по истинному доброжелательству к нему,
удержало его от ссоры с нею навеки.
- Очень вам благодарен, я подумаю о том! - пробормотал он; смущение его
так было велико, что он сейчас же уехал домой и, здесь, дня через два только
рассказал Анне Гавриловне о предложении княгини, не назвав даже при этом
дочь, а объяснив только, что вот княгиня хочет из Спирова от Секлетея взять
к себе девочку на воспитание. Они оба обыкновенно никогда не произносили
имени дочери, и даже, когда нужно было для нее посылать денег, то один
обыкновенно говорил: "Это в Спирово надо послать к Секлетею!", а другая
отвечала: "Да, в Спирово!". Теперь же, услышав желание княгини, Анна
Гавриловна тоже очень смутилась... Она ненавидела княгиню, как только
женщина может ненавидеть свою соперницу; но чувство матери пересилило в ней
на этот раз. Она очень хорошо поняла, что девочке гораздо будет лучше у
княгини, чем у простого мужика.
- Что же, это будет хорошо! - отвечала она после небольшой паузы.
- Хорошо-то хорошо, - подхватил Еспер Иваныч обрадованным голосом.
Таким образом судьба девочки была решена.
Вскоре после того князь Веснев переехал на постоянное жительство в
Москву; княгиня тоже должна была с ним переехать. Девочку они увезли с
собой, и она сделалась предметом длинных-длинных писем от Еспера Иваныча к
княгине, а равно длинных и длинных ответов от нее к нему. Зная, что Еспер
Иваныч учение и образование предпочитает всему на свете, княгиня начала, по
преимуществу, свою воспитанницу учить, и что эти операции совершались над
ней неупустительно и в обильном числе, мы можем видеть из последнего письма
девушки.
¶VII§
¶НОВОЕ ЖИЛИЩЕ§
Большой каменный дом Александры Григорьевны Абреевой стоял в губернском
городе в довольно глухом переулке и был уже довольно в ветхом состоянии. На
пожелтелой крыше его во многих местах росла трава; штукатурка и разные
украшения наружных стен обвалились. В верхнем этаже некоторые окна были с
выбитыми стеклами, а в других стекла были заплеснелые, с радужными отливами;
в нижнем этаже их закрывали тяжелые ставни. К главному подъезду вели
железные ворота, на которых виднелся расколовшийся пополам герб фамилии
Абреевых. Его держали два льва, - один без головы, а другой без всей задней
части. Часов в одиннадцать утра перед этим домом остановился экипаж
Вихровых. Михайло Поликарпович сейчас же послал своего лакея Ваньку, малого
лет семнадцати и сильно глуповатого, вызвать к нему сторожа при доме. Ванька
сначала подбежал проворно и с усердием, но едва только отворил железную
калитку как сейчас же остановился. Ванька был большой трус: вообще, въезжая
в какой-либо город, он уже чувствовал некоторую робость; он был больше сын
деревни и природы! А тут он увидал перед собою огромный двор, глухо заросший
травою, - взади его, с несколькими входами, полуразвалившийся флигель, и на
единственной протоптанной и ведущей к нему дорожке стояла огромная собака,
которая на него залаяла. Ванька очутился в невыносимом положении: не идти
дальше - он барина боялся; идти - собака устрашала. Он начал уговаривать ее
нежнейшими именами и почти умоляющим голосом: "Ну, лапушка; ну, милая,
полно, я свой, свой!" Лапушка как бы сжалилась над ним и, перестав лаять,
сошла даже с дорожки. Ванька бросился во флигель, но в которую дверь было
торгнуться? Ну, как попадет не туда - выйдет какой-нибудь барин; и зубы ему
начистит! Но собака опять пролаяла; Ванька схватился за первую скобку и
отворил дверь. В довольно просторной избе он увидел пожилого, но еще
молодцеватого солдата, - в рубашке и в штанах с красным кантом, который с
рубанком в руках, стоял около столярного верстака по колено в наструганных
им стружках.
- Ты, дяденька, сторож? - спросил Ванька дрожащим голосом.
- Я, - отвечал солдат неторопливо.
Его, кажется, по преимуществу озадачило глуповатое лицо Ваньки.
- К барину нашему пожалуйте, сделайте милость! - продолжал тот.
- К какому барину?
- К нашему, чтой-то, помилуйте! - произнес Ванька, усмехаясь, - у
ворот, вон, дожидается.
- Да пошто я ему?
- Надо, видно, - помилуйте; пойдите, пожалуйста!
Солдат пожал плечами.
- Не разберешь тебя, парень, хорошенько; бог тебя знает! - сказал он и
начал неторопливо стряхивать с себя стружки и напяливать на себя свой
вицмундиришко.
- Барин послал: "Позови, говорит, сторожа!" - толковал ему Ванька.
Солдат ничего уже ему не отвечал, а только пошел. Ванька последовал за
ним, поглядывая искоса на стоявшую вдали собаку. Выйди за ворота и увидев на
голове Вихрова фуражку с красным околышком и болтающийся у него в петлице
георгиевский крест, солдат мгновенно вытянулся и приложил даже руки по швам.
- Барыня ваша квартиру, вот, мне в низу вашем отдала; вот и письмо ее к
тебе, - сказал полковник, подавая ему письмо.
- Грамоте, ваше высокородие, я не знаю; все равно, пожалуйте-с.
- Разумеется, все равно! - сказал Вихров, вылезая из экипажа.
Солдат слегка поддержал его под руку; поддержал также и Пашу; потом
молодецки распахнул ворота, кивнул головой кучеру, чтобы тот въезжал, и
бросился к крыльцу.
- Ставни, ваше высокородие, позвольте напредь всего отпереть!
Затем отпер их и отворил перед Вихровыми дверь. Холодная, неприятная
сырость пахнула на них. Стены в комнатах были какого-то дикого и мрачного
цвета; пол грязный и покоробившийся; но больше всего Павла удивили
подоконники: они такие были широкие, что он на них мог почти улечься
поперек; он никогда еще во всю жизнь свою не бывал ни в одном каменном доме.
- В прочих комнатах, ваше высокородие, прикажете ставни отворять? Через
коридор каменный к ним ход, - темный такой, прах его дери! - спросил солдат.
- Нет, не надо, - отвечал полковник: - эта вот комната для детей, а там
для меня.
- И то, ваше высокородие; отворишь, пожалуй, и не затворишь: петли
перержавели; а не затворять тоже опасно; не дорого возьмут и влезут ночью.
Все эти слова солдата и вид комнат неприятно подействовали на Павла; не
без горести он вспомнил их светленький, чистенький и совершенно уже не
страшный деревенский домик. Ванька между тем расхрабрился: видя, что солдат,
должно быть, очень барина его испугался, - принялся понукать им и
наставления ему давать.
- Ставь вот тут, - говорил он, внося с ним разные вещи, - а еще солдат,
не знаешь, куда ставить.
- Тут и ставят, - отвечал тот ему серьезно, но покорно.
- Как твоя фамилия? - спросил полковник служивого, видя, как тот все
проворно и молодецки делает.
Солдат опять мгновенно вытянулся и приложил руки по швам.
- Симонов, ваше высокородие! - отвечал он.
- Какого полка?
- Бомбандир, ваше высокородие, первой артиллерийской бригады.
- Я сам, брат, военный, - кавказец; в действующей все служил.
- Это видать так, ваше высокородие!
- Пять раз ранен.
- Помилуй бог, ваше высокородие, всякого!
- А ты ранен?
- Никак нет, ваше высокородие; в двух кампаниях был - в турецкой и
польской, - бог уберег. Потому у нас артиллеристов мало ранят; коли конница
успела наскакать, так сомнет тебя уже насмерть.
- Ну тоже как и издали лафеты начнут подбивать, попадет по прислуге.
- Да это точно, ваше высокородие.
- А ты вот что скажи мне, - продолжал полковник, очень довольный
бойкими ответами солдата, - есть ли у тебя жена?
- Есть, ваше высокородие; имеется старушоночка.
- Так не может ли она нам стряпать, поварихой нам быть?
- Да это что же? С великим нашим удовольствием; сумеет ли только!
- Э, брат, сумеет ли! - воскликнул полковник: - ты знаешь, солдатская
еда: хлеб да вода.
- А уж каша, ваше высокородие, так и мать наша, - подхватил Симонов,
пожав слегка плечами.
Полковник очень был им доволен и перешел затем к довольно щекотливому
предмету.
- Я вот, - начал он не совсем даже твердым голосом: - привезу к вам
запасу всякого... ну, тащить вы, полагаю, не будете, а там... сколько
следует - рассчитаем.
- Рассчитаем, ваше высокородие, сколько тоже гарнцев муки, крупы,
фунтов говядины... В расчете это будем делать.
Полковник остался окончательно доволен Симоновым. Потирая от
удовольствия руки, что обеспечил таким образом материальную сторону своего
птенчика, он не хотел медлить заботами и о духовной стороне его жизни.
- Ванька! - крикнул он, - поди ты к Рожественскому попу; дом у него на
Михайловской улице; живет у него гимназистик Плавин; отдай ты ему вот это
письмо от матери и скажи ему, чтобы он сейчас же с тобою пришел ко мне.
Ванька не трогался с места; лицо его явно подернулось облаком грусти.
"Где эта, черт, Михайловская улица, - где найти там дом попа, - а там,
пожалуй, собака опять!" - мелькало в его простодушной голове.
- Что ж ты стоишь?.. - проговорил полковник, вскидывая на него свои
серые навыкате глаза.
Ванька сейчас же повернулся и пошел: он по горькому опыту знал, что у
барина за этаким взглядом такой иногда следовал взрыв гнева, что спаси
только бог от него!
Уйдя, он, впрочем, скоро назад воротился.
- Симонов пошел-с! - сказал он, как-то прячась весь в себя.
- А ты и того сделать не сумел, - сказал ему с легким укором полковник.
- Мне самовар ставить надо-с, - отвечал Ванька и поспешил уйти.
Ванька, упрашивая Симонова сходить за себя, вдруг бухнул, что он
подарит ему табаку курительного, который будто бы растет у них в деревне.
- Какой-такой табак этот? - спросил тот не без удивления.
- Табак настоящий, хороший, - отвечал Ванька без запинки.
Симонов был человек неглупый; но, тем не менее, идя к Рожественскому
попу, всю дорогу думал - какой это табак мог у них расти в деревне.
Поручение свое он исполнил очень скоро и чрез какие-нибудь полчаса привел с
собой высокого, стройненького и заметно начинающего франтить, гимназиста;
волосы у него были завиты; из-за борта вицмундирчика виднелась бронзовая
цепочка; сапоги светло вычищены.
- Матушка ваша вот писала вам, - начал полковник несколько сконфуженным
голосом, - чтобы жить с моим Пашей, - прибавил он, указав на сына.
- Да, она писала мне, - отвечал Плавин вежливо полковнику; но на Павла
даже и не взглянул, как будто бы не об нем и речь шла.
- Это вот квартира вам, - продолжал полковник, показывая на комнату: -
а это вот человек при вас останется (полковник показал на Ваньку); малый он
у меня смирный; Паша его любит; служить он вам будет усердно.
- Я служить, Михайло Поликарпович, завсегда вам готов, - отвечал Ванька
умиленным голосом и потупляя свои глаза.
Молодой Плавин ничего не отвечал, и Павлу показалось, что на его губах
как будто бы даже промелькнула насмешливая улыбка. О, как ему досадно было
это деревенское простодушие отца и глупый ответ Ваньки!
- Мамаша ваша мне говорила, что вы вот и позайметесь с Пашей.
- Она мне и об этом писала, - отвечал Плавин.
- Вы ведь, кажется, в пятом классе? - спрашивал его полковник.
- В пятом.
- Вот бы мне желалось знать, в какой мой попадет. Кабы вы были так
добры, проэкзаменовали бы его...
- Но теперь как же это?.. Это неудобно! - отвечал Плавин и опять, как
показалось Павлу, усмехнулся.
- Что за экзамен теперь, какие глупости! - почти воскликнул тот.
- Родительскому-то сердцу, понимаете, хочется поскорее знать, -
говорил, не обращая внимания на слова сына и каким-то жалобным тоном,
полковник.
Павел выходил из себя на отца.
- Вы из арифметики сколько прошли? - обратился к нему, наконец, Плавин,
заметно принимая на себя роль большого.
- Первую и вторую часть.
- А из грамматики?
- Синтаксис и разбор.
- А из латинского и географии?
- Из латинского - этимологию, а из географии - всеобщую...
- Их, вероятно, во второй, а может быть, и в третий класс примут, -
сказал Плавин полковнику.
- Хорошо, как бы в третий; все годом меньше, подешевле воспитание
выйдет.
Павел старался даже не слушать, что говорил отец.
Плавин встал и начал раскланиваться.
- Милости прошу завтра и переезжать, - сказал ему полковник.
- Очень хорошо-с, - отвечал Плавин сухо и проворно ушел.
"Какими дураками мы ему должны показаться!" - с горечью подумал Павел.
Он был мальчик проницательный и тонких ощущений.
Полковник, между тем, продолжал самодовольствовать.
- Квартира тебе есть, учитель есть! - говорил он сыну, но, видя, что
тот ему ничего не отвечает, стал рассматривать, что на дворе происходит: там
Ванька и кучер вкатывали его коляску в сарай и никак не могли этого сделать;
к ним пришел наконец на помощь Симонов, поколотил одну или две половицы в
сарае, уставил несколько наискось дышло, уперся в него грудью, велел другим
переть в вагу, - и сразу вдвинули.
- Эка прелесть, эка умница этот солдат!.. - восклицал полковник вслух:
- то есть, я вам скажу, - за одного солдата нельзя взять двадцати дворовых!
Он постоянно в своих мнениях отдавал преимущество солдатам перед
дворовыми и мужиками.
¶VIII§
¶ПЕРВОЕ ПОСЕЩЕНИЕ ТЕАТРА§
Павла приняли в третий класс. Полковник был этим очень доволен и, не
имея в городе никакого занятия, почти целые дни разговаривал с переехавшим
уже к ним Плавиным и передавал ему самые задушевные свои хозяйственные
соображения.
- Мы-с, помещики, - толковал он, - живем совершенно как в
неприятельской земле: тут тебя обокрадут, там тебе перепортят, там - не
донесут.
Плавин выслушивал его с опущенными в землю глазами.
- Мне жид-с один советовал, - продолжал полковник, - "никогда, барин,
не покупайте старого платья ни у попа, ни у мужика; оно у них все сопрело; а
покупайте у господского человека: господин сошьет ему новый кафтан; как
задел за гвоздь, не попятится уж назад, а так и раздерет до подола. "Э,
барин новый сошьет!" Свежехонько еще, а уж носить нельзя!"
Плавин как-то двусмысленно усмехался, а Павел с грустью думал: "Зачем
это он все ему говорит!" - и когда отец, наконец, стал сбираться в деревню,
он на первых порах почти был рад тому. Но вот пришел день отъезда; все
встали, как водится, очень рано; напились чаю. Полковник был мрачен, как
перед боем; стали укладывать вещи в экипаж; закладывать лошадей, - и
заложили! Павел продолжал смотреть на все это равнодушно; полковник
поднялся, помолился и подошел поцеловать сына. Тот вдруг бросился к нему на
шею, зарыдал на всю комнату и произнес со стоном: "Папаша, друг мой, не
покидай меня навеки!" Полковник задрожал, зарыдал тоже: "Нет, не покину, не
покину!" - бормотал он; потом, едва вырвавшись из объятий сына, сел в
экипаж: у него голова даже не держалась хорошенько на плечах, а как-то
болталась. "Папаша, папаша, милый!" - стонал Павел. Полковник махнул рукой и
велел везти скорее; экипаж уехал. Павел, как бы все уж похоронив на свете, с
понуренной головой и весь в слезах, возвратился в комнаты. Свидетели этого
прощанья: Ванька - заливался сам горькими слезами и беспрестанно утирал себе
нос, Симонов тоже был как-то серьезнее обыкновенного, и один только Плавин
оставался ко всему этому безучастен совершенно.
По крайней мере с месяц после разлуки с отцом, мой юный герой тосковал
об нем. С новым товарищем своим он все как-то мало сближался, потому что тот
целые дни был каким-нибудь своим делом занят и вообще очень холодно
относился к Паше, так что они даже говорили друг другу "вы". В одну из
суббот, однако, Павел не мог не обратить внимания, когда Плавин принес с
собою из гимназии особенно сделанную доску и прекраснейший лист веленевой
бумаги. У листа этого Плавин аккуратно загнул края и, смочив его чистою
водой, положил на доску, а самые края, намазав клейстером, приклеил к ней.
- Что вы это делаете? - спросил его Павел не без удивления.
- Бумагу наклеиваю для рисования...
- Она у вас вся сморщится!
- Исправится к завтраму, - отвечал Плавин с улыбкою, и действительно
поутру Павел даже ахнул от удивления, что бумага вышла гладкая, ровная и
чистая. Когда Плавин принялся рисовать, Павел сейчас же стал у него за
спиною и принялся с величайшим любопытством смотреть на его работу. Отчего
Павел чувствовал удовольствие, видя, как Плавин чисто и отчетливо выводил
карандашом линии, - как у него выходило на бумаге совершенно то же самое,
что было и на оригинале, - он не мог дать себе отчета, но все-таки
наслаждение ощущал великое; и вряд ли не то ли же самое чувство разделял и
солдат Симонов, который с час уже пришел в комнаты и не уходил, а,
подпершись рукою в бок, стоял и смотрел, как барчик рисует. Здесь мне, может
быть, будет удобно сказать несколько слов об этом человеке. Читатель,
вероятно, и не подозревает, что Симонов был отличнейший и превосходнейший
малый: смолоду красивый из себя, умный и расторопный, наконец в высшей
степени честный я совершенно не пьяни
...Закладка в соц.сетях
