Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...иказал просить! -
прибавила она.
- Идем! - отвечал полковник.
Чем выше все они стали подниматься по лестнице, тем Паша сильнее начал
чувствовать запах французского табаку, который обыкновенно нюхал его дядя. В
высокой и пространной комнате, перед письменным столом, на покойных
вольтеровских креслах сидел Еспер Иваныч. Он был в колпаке, с поднятыми на
лоб очками, в легоньком холстинковом халате и в мягких сафьянных сапогах.
Лицо его дышало умом и добродушием и напоминало собою несколько лицо
Вальтер-Скотта.
- Здравствуйте, странники, не имущие крова! - воскликнул он входящим. -
Здравствуй, Февей-царевич{27}! - прибавил он почти нежным голосом Павлу,
целуя его в лицо.
Павел целовал у дяди лицо, руки; от запаха французского табаку он
счихнул.
Вихровы сели.
Кабинет Еспера Иваныча представлял довольно оригинальный вид: большой
стол, перед которым он сам сидел, был всплошь завален бумагами, карандашами,
циркулями, линейками, треугольниками. На нем же помещались: зрительная
труба, микроскоп и калейдоскоп. У задней стены стояла мягкая, с красивым
одеялом, кровать Еспера Иваныча: в продолжение дня он только и делал, что, с
книгою в руках, то сидел перед столом, то ложился на кровать. По третьей
стене шел длинный диван, заваленный книгами, и кроме того, на нем стояли без
рамок две отличные копии: одна с Сикстовой Мадонны{27}, а другая с Данаи
Корреджио{28}. Картины эти, точно так же, как и фасад дома, имели свое
особое происхождение: их нарисовал для Еспера Иваныча один художник,
кротчайшее существо, который, тем не менее, совершил государственное
преступление, состоявшее в том, что к известной эпиграмме. "Всевышнего рука
три чуда совершила!" - пририсовал руку с военным обшлагом{28}. За это он
сослан был под присмотр полиции в маленький уездный городишко, что в
переводе значило: обречен был на голодную смерть! Еспер Иваныч, узнав о
существовании этого несчастливца, стал заказывать ему работу, восхищался
всегда его колоритом и потихоньку посылал к его кухарке хлеба и мяса. Эта
помощь, эти слова ободрения только и поддерживали жизнь бедняка. На третьей
стене предполагалась красного дерева дверь в библиотеку, для которой
маэстро-архитектор изготовил было великолепнейший рисунок; но самой двери не
появлялось и вместо ее висел запыленный полуприподнятый ковер, из-за
которого виднелось, что в соседней комнате стояли растворенные шкапы; тут и
там размещены были неприбитые картины и эстампы, и лежали на полу и на
столах книги. Все это Еспер Иваныч каждый день собирался привести в порядок
и каждый день все больше и больше разбрасывал.
- Залобаниваю вот, везу в гимназию! - начал старик Вихров, показывая на
сына.
- Что ж, это хорошо, - проговорил Имплев с каким-то светлым и
ободряющим лицом.
- Одно только - жаль расстаться... Один ведь он у меня, - только свету
и радости!.. - произнес полковник, и у него уж навернулись слезы на глазах.
Еспер Иваныч потупился.
- Зачем же расставаться - живи с ним! - проговорил он.
- А как хозяйство-то оставить, - на кого? Разорят совсем! - воскликнул
полковник, почти в отчаянии разводя руками.
Еспер Иванович понял, что в душе старика страшно боролись: с одной
стороны, горячая привязанность к сыну, а с другой - страх, что если он
оставит хозяйство, так непременно разорится; а потому Имплев более уже не
касался этой больной струны.
Вошла Анна Гавриловна с чайным подносом в руках. Разнеся чай, она не
уходила, а осталась тут же в кабинете.
- Где жить будет у тебя Паша? - спросил Еспер Иваныч полковника.
- Да тут, я у Александры Григорьевны Абреевой квартирку в доме ее внизу
взял!.. Оставлю при нем человека!.. - отвечал тот.
- Что же, он так один с лакеем и будет жить? - возразил Еспер Иваныч.
- Нет, я сына моей небогатенькой соседки беру к нему, - тоже
гимназистик, постарше Паши и прекраснейший мальчик! - проговорил полковник,
нахмуриваясь: ему уже начали и не нравиться такие расспросы.
Еспер Иваныч сомнительно покачал головой.
- Не знаю, - начал он, как бы более размышляющим тоном, - а по-моему
гораздо бы лучше сделал, если бы отдал его к немцу в пансион... У того,
говорят, и за уроками детей следят и музыке сверх того учат.
- Ни за что! - сказал с сердцем полковник. - Немец его никогда и в
церковь сходить не заставит.
Говоря это, старик маскировался: не того он боялся, а просто ему жаль
было платить немцу много денег, и вместе с тем он ожидал, что если Еспер
Иваныч догадается об том, так, пожалуй, сам вызовется платить за Павла; а
Вихров и от него, как от Александры Григорьевны, ничего не хотел принять:
странное смешение скупости и гордости представлял собою этот человек!
Еспер Иваныч, между тем, стал смотреть куда-то вдаль и заметно весь
погрузился в свои собственные мысли, так что полковник даже несколько
обиделся этим. Посидев немного, он встал и сказал не без досады:
- А мне уж позвольте: я помолюсь, да и лягу!
- Сделай милость! - сказал Еспер Иваныч, как бы спохватясь и совершенно
уже ласковым голосом.
Анна Гавриловна, видевшая, что господа, должно быть, до чего-то не
совсем приятного между собою договорились, тоже поспешила посмягчить это.
- Поумаялись, видно, с дороги-то, - отнеслась она с веселым видом к
полковнику.
- Да, а все коляска проклятая; туда мотнет, сюда, - всю душу вымотала,
- отвечал он.
- Неужели лучше в службе-то на лошади верхом ездили? - сказала Анна
Гавриловна.
Она знала, что этим вопросом доставит бесконечное удовольствие старику.
- Э, на лошади верхом! - воскликнул он с вспыхнувшим мгновенно взором.
- У меня, сударыня, был карабахский жеребец - люлька или еще покойнее того;
от Нухи до Баки триста верст, а я на нем в двое суток доезжал; на лошади ешь
и на лошади спишь.
- А сколько вам лет-то тогда было, барин - барин-хвастун!.. - перебила
Анна Гавриловна.
- Лет двадцать пять, не больше!
- То-то и есть: ступайте лучше - отдохните на постельке, чем на ваших
конях-то!
- И то пойду!.. Да хранит вас бог! - говорил полковник, склоняя голову
и уходя.
Анна Гавриловна тоже последовала за ним.
- Идти уложить его! - говорила она.
Ко всем гостям, которых Еспер Иваныч любил, Анна Гавриловна была до
нежности ласкова.
Имплев, оставшись вдвоем с племянником, продолжал на него ласково
смотреть.
- Ну-ка, пересядь сюда поближе! - сказал он.
Паша пересел.
- Вот теперь тебя везут в гимназию; тебе надобно учиться хорошо;
мальчик ты умный; в ученье счастье всей твоей жизни будет.
- Я буду учиться хорошо, - сказал Павел.
- Еще бы!.. Отец вот твой, например, отличный человек: и умный, и
добрый; а если имеет какие недостатки, так чисто как человек необразованный:
и скупенек немного, и не совсем благоразумно строг к людям...
Павел потупился: тяжелое и неприятное чувство пошевелилось у него в
душе против отца; "никогда не буду скуп и строг к людям!" - подумал он.
- Ты сам меня как-то спрашивал, - продолжал Имплев, - отчего это, когда
вот помещики и чиновники съедутся, сейчас же в карты сядут играть?.. Прямо
от неучения! Им не об чем между собой говорить; и чем необразованней
общество, тем склонней оно ко всем этим играм в кости, в карты; все
восточные народы, которые еще необразованнее нас, очень любят все это, и у
них, например, за величайшее блаженство считается их кейф, то есть, когда
человек ничего уж и не думает даже.
- А в чем же, дядя, настоящее блаженство? - спросил Павел.
- Настоящее блаженство состоит, - отвечал Имплев, - в отправлении наших
высших душевных способностей: ума, воображения, чувства. Мне вот, хоть и не
много, а все побольше разных здешних господ, бог дал знания, и меня каждая
вещь, что ты видишь здесь в кабинете, занимает.
- А это что такое у вас, дядя? - спросил Павел, показывая на
астролябию, которая очень возбуждала его любопытство; сам собою он никак уж
не мог догадаться, что это было такое.
- Это астролябия, инструмент - землю мерять; ты, ведь, черчению учился?
- Учился, дядя!
- И поэтому знаешь, что такое треугольник и многоугольник... И теперь
всякая земля, - которою владею я, твой отец, словом все мы, - есть не что
иное, как неправильный многоугольник, и, чтобы вымерять его, надобно
вымерять углы его... Теперь, поди же сюда!
И Еспер Иваныч подвел Павла к астролябии; он до страсти любил с кем бы
то ни было потолковать о разных математических предметах.
- Теперь по границе владения ставят столбы и, вместо которого-нибудь из
них, берут и уставляют астролябию, и начинают смотреть вот в щелку этого
подвижного диаметра, поворачивая его до тех пор, пока волосок его не
совпадает с ближайшим столбом; точно так же поворачивают другой диаметр к
другому ближайшему столбу и какое пространство между ими - смотри вот: 160
градусов, и записывают это, - это значит величина этого угла, - понял?
- Понял! - отвечал бойко мальчик. - Этому, дядя, очень весело учиться,
- прибавил он.
- Весело! "Науки юношей-с питают, отраду старцам подают!" -
продекламировал Еспер Иваныч; но вошла Анна Гавриловна и прервала их беседу.
- Воин-то наш храпом уж храпит!.. - объявила она.
- А и бог с ним!.. - отозвался Еспер Иваныч, отходя от астролябии и
садясь на прежнее место. - А ты вот что! - прибавил он Анне Гавриловне,
показывая на Павла. - Принеси-ка подарок, который мы приготовили ему.
- Хорош уж подарок, нечего сказать! - возразила Анна Гавриловна,
усмехаясь, сама впрочем, пошла и вскоре возвратилась с халатом на рост Павла
и с такими же сафьянными сапогами.
- Облекись-ка в сие благородное одеяние, юноша! - сказал Еспер Иваныч
Паше.
Тот в минуту же сбросил с себя свой чепанчик, брюки, сапожонки, надел
халат и сафьянные сапоги.
- Ну, теперь, сударыня, - продолжал Еспер Иваныч, снова обращаясь к
Анне Гавриловне, - собери ты с этого дивана книги и картины и постели на нем
Февей-царевичу постельку. Он полежит, и я полежу.
- Чтой-то, полноте, и маленького-то заставляете лежать! - воскликнула
Анна Гавриловна.
- Нет, Анна Гавриловна, я хочу полежать, - ей-богу, - торопливо
подхватил Павел.
Он полагал, что все, что дядя желает, чтоб он делал, все это было
прекрасно, и он должен был делать.
- Ах вы, уморники, - право! - сказала Анна Гавриловна, и начала
приготовлять Паше постель.
- Читывал ли ты, мой милый друг, романы? - спросил его Еспер Иваныч.
- Читывал, дядя.
- Какие же?
- "Молодой Дикий"{32}, "Повести Мармонтеля"{32}.
- Ну, все это не то!.. Я тебе Вальтера Скотта дам. Прочитаешь - только
пальчики оближешь!..
И Имплев в самом деле дал Павлу перевод "Ивангое"{32}, сам тоже взял
книгу, и оба они улеглись.
Анна Гавриловна покатилась со смеху.
- Вот уж по пословице: старый и малый одно творят, - сказала она и,
покачав головой, ушла.
Паша сейчас начал читать. Еспер Иваныч, по временам, из-под очков,
взглядывал на него. Наконец уже смерклось. Имплев обратился к Паше.
- Встань и подними у этой банки крышку.
Павел встал и подошел к столу, поднял у банки закрышку и тотчас же
отскочил. Из маленького отверстия банки вспыхнуло пламя.
- Откуда это огонь появился? - спросил он с блистающим от любопытства
взором.
- Ну, этого пока тебе еще нельзя растолковать, - отвечал Еспер Иваныч с
улыбкой, - а ты вот зажги свечи и закрой опять крышку.
Паша все это исполнил, и они опять оба принялись за чтение.
Анна Гавриловна еще несколько раз входила к ним, едва упросила Пашу
сойти вниз покушать чего-нибудь. Еспер Иваныч никогда не ужинал, и вообще он
прихотливо, но очень мало, ел. Паша, возвратясь наверх, опять принялся за
прежнее дело, и таким образом они читали часов до двух ночи. Наконец Еспер
Иваныч погасил у себя свечку и велел сделать то же и Павлу, хотя тому еще и
хотелось почитать.
¶V§
¶ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ В НОВОСЕЛКАХ§
На другой день началась та же история, что и вчера была. Еспер Иваныч,
не вставая даже с постели, часов до двенадцати читал; а потом принялся
бриться, мыться и одеваться. Все это он обыкновенно совершал весьма
медленно, до самого почти обеда. Полковник, как любитель хозяйства, еще с
раннего утра, взяв с собою приказчика, отправился с ним в поля. Паша все
время читал в соседней с дядиным кабинетом комнате. Часа в два все сошлись в
зале к обеденному столу. Еспер Иваныч был одет в широчайших и легчайших
летних брюках, в чистейшем жилете и белье, в широком полусуконном сюртуке, в
парике, вместо колпака, и надушенный. Он к каждому обеду всегда так
выфранчивался.
Сели за стол.
- Обходил, судырь Еспер Иваныч, - начал полковник, - я все ваши поля:
рожь отличнейшая; овсы такие, что дай бог, чтобы и выспели.
- А ведь хозяин-то не больно бы, кажись, рачительный, - подхватила Анна
Гавриловна, показав головой на барина (она каждый обед обыкновенно стояла у
Еспера Иваныча за стулом и не столько для услужения, сколько для
разговоров), - нынче все лето два раза в поле был!
- Три!.. - перебил отрывисто и с комическою важностью Еспер Иваныч.
- Поди ты вот! - произнес почти с удивлением полковник.
- А у вас, батюшка, разве худы хлеба-то? - спросила Анна Гавриловна.
- Нет, у меня-то благодарить бога надо, а тут вот у соседей моих,
мужичков Александры Григорьевны Абреевой, по полям-то проезжаешь, боже ты
мой! Кровью сердце обливается; точно после саранчи какой, - волотина
волотину кличет{34}!
- Да что же, места что ли у них потны, вымокает что ли? - продолжала
расспрашивать Анна Гавриловна полковника.
Она знала, что Еспер Иваныч не поддержит уж этого разговора.
- Нет, не то что места, а семена, надо быть, плохи. Какая-нибудь,
может, рожь расхожая и непросеянная. Худа и обработка тоже: круглую неделю у
нее мужики на задельи стоят; когда около дому-то справить!
- Неужели этакие баря греха-то не боятся: ведь за это с них бог
спросит! - воскликнула Анна Гавриловна.
Полковник развел руками.
- Видно, что нет! - проговорил он.
У него самого, при всей его скупости и строгости, мужики были в
отличнейшем состоянии.
- Да чего тут, - продолжал он: - поп в приходе у нее... порассорилась,
что ли, она с ним... вышел в Христов день за обедней на проповедь, да и
говорит: "Православные христиане! Где ныне Христос пребывает? Между нищей
братией, христиане, в именьи генеральши Абреевой!" Так вся церковь и
грохнула.
Еспер Иваныч тоже захохотал.
- Отлично, превосходно сказано! - говорил он.
Паша тоже смеялся.
- Архиерею на попа жаловалась, - продолжал полковник, - того под
началом выдержали и перевели в другой приход.
- Негодяйка-с, негодяйка большая ваша Александра Григорьевна. Слыхал
про это, - сказал Еспер Иваныч.
- Не то что негодяйка, - возразил полковник, - а все, ведь, эти баричи
и аристократы наши ничего не жалеют своих имений и зорят.
- Какая она аристократка! - возразил с сердцем Еспер Иваныч. -
Авантюристка - это так!.. Сначала по казармам шлялась, а потом в
генерал-адъютантши попала!.. Настоящий аристократизм, - продолжал он, как бы
больше рассуждая сам с собою, - при всей его тепличности и оранжерейности
воспитания, при некоторой брезгливости к жизни, первей всего благороден,
великодушен и возвышен в своих чувствованиях.
Полковник решительно ничего не понял из того, что сказал Еспер Иваныч;
а потому и не отвечал ему. Тот между тем обратился к Анне Гавриловне.
- Принеси-ка ты нам, сударыня моя, - начал он своим неторопливым
голосом, - письмо, которое мы получили из Москвы.
- От нашей Марьи Николавны? - спросила та, вся вспыхнув.
- Да, - отвечал Еспер Иваныч протяжно и тоже слегка покраснел; да и
полковник как бы вдруг очутился в не совсем ловком положении.
- Что же пишет она? - спросил он с бегающими глазами.
- Пишет-с, - отвечал Еспер Иваныч и снова отнесся к Анне Гавриловне,
стоявшей все еще в недоумении: - поди, принеси!
Та пошла и скоро возвратилась с письмом в руках. Она вся как бы
трепетала от удовольствия.
- Пишет-с, - повторил Еспер Иваныч и начал читать написанное прекрасным
почерком письмо: "Дорогой благодетель! Пишу к вам это письмо в весьма
трогательные минуты нашей жизни: князь Веснев кончил жизнь..."
- Вот как-с, умер! - перебил полковник, и на мгновение взглянул на Анну
Гавриловну, у которой, впрочем, кроме нетерпения, чтобы Еспер Иваныч дальше
читал, ничего не было видно на лице.
Имплев продолжал:
"Tout le grand monde a ete chez madame la princesse...* Государь ей
прислал милостивый рескрипт... Все удивляются ее доброте: она самыми
искренними слезами оплакивает смерть человека, отравившего всю жизнь ее и,
последнее время, более двух лет, не дававшего ей ни минуты покоя своими
капризами и страданиями".
______________
* "Все светское общество было у княгини... (франц.).
Когда Еспер Иваныч читал эти строки, его глаза явно наполнились
слезами.
"Занятия мои, - продолжал он далее, - идут по-прежнему: я скоро буду
брать уроки из итальянского языка и эстетики, которой будет учить меня
профессор Шевырев{35}. C'est un homme tres interessant* c длинными волосами
и с прической а l' enfant**. Он был у maman с визитом и между прочим прочел
ей свое стихотворение, в котором ей особенно понравилась одна мысль. Он
говорит: "Данта читать - что в море купаться!" Не правда ли, благодетель,
как это верно и поэтично?.."
______________
* Это очень интересный человек (франц.).
** Как у ребенка (франц.).
- Неглупая девочка выходит, - проговорил Еспер Иваныч, останавливаясь
читать.
- Умница, умница! - подхватил полковник.
Паша слушал все это с жадным вниманием. У Анны Гавриловны и грудь и все
мускулы на лице шевелились, и когда Еспер Иваныч отдал ей назад письмо, она
с каким-то благоговением понесла его и положила на прежнее место.
Еспер Иваныч между тем обратился к Паше.
- Все говорят, мой милый Февей-царевич, что мы с тобой лежебоки;
давай-ка, не будем сегодня лежать после обеда, и поедем рыбу ловить...
Угодно вам, полковник, с нами? - обратился он к Михайлу Поликарпычу.
- Нет-с, - отвечал тот.
Полковник любил ходить в поля за каким-нибудь делом, а не за
удовольствием.
- Значит, мы с тобой, Февей-царевич, вдвоем поедем.
- Поедемте, дядя, - отвечал Павел с удовольствием.
- Поди-ка распорядись, чтобы там все готово было, - сказал Еспер Иваныч
Анне Гавриловне.
- Слава тебе господи, хоть ветром-то вас немножко обдует! - проговорила
она и пошла.
Тотчас же, как встали из-за стола, Еспер Иваныч надел с широкими
полями, соломенную шляпу, взял в руки палку с дорогим набалдашником и, в
сопровождении Павла, вышел на крыльцо. Их ожидала запряженная линейка, чтоб
довезти до реки, до которой, впрочем, всего было с версту. Небольшая,
здоровая сырость, благоухание трав и хлебов, чириканье разных птичек
наполняли воздух. Сама река, придавая всей окрестности какой-то широкий и
раздольный вид, проходила наподобие огромной синеватой ленты между ровными,
зелеными лугами. По нарочно сделанному сходу наши рыболовы сошли и сели в
раскрашенную лодку. Править рулем Еспер Иваныч взялся сам, а Пашу посадил
против себя. Гребли четыре человека здоровых молодых ребят, а человек шесть
мужиков, на другой лодке, стали заводить и закидывать невод. Поверхность
воды была бы совершенно гладкая, если бы на ней то тут, то там не появлялись
беспрестанно маленькие кружки, которые расходились все больше и больше, пока
не пропадали совсем, а на место их появлялся новый кружок. Павла все это
очень заняло.
- Дядя, что такое облака? - спросил он, взмахнув глазами на небо.
- Это пары водяные, - отвечал тот: - из земли выходит испарение и
вверху, где холодно, оно превращается в мелкие капли и пузырьки, которые и
есть облака.
- А отчего же они с одной стороны светлы, а с другой темны?
- Со стороны, с которой они освещены солнцем, они светлы, а с которой -
нет, с той темны.
- Так! - сказал Павел. Он совершенно понимал все, что говорил ему дядя.
- А отчего, скажи, дядя, чем день иногда бывает ясней и светлей и чем больше
я смотрю на солнце, тем мне тошней становится и кажется, что между солнцем и
мною все мелькает тень покойной моей матери?
Еспер Иваныч грустно улыбнулся.
- Это, мой милый друг, - начал он неторопливо, - есть неведомые голоса
нашей души, которые говорят в нас...
Странное дело, - эти почти бессмысленные слова ребенка заставили как бы
в самом Еспере Иваныче заговорить неведомый голос: ему почему-то
представился с особенной ясностью этот неширокий горизонт всей видимой
местности, но в которой он однако погреб себя на всю жизнь; впереди не
виделось никаких новых умственных или нравственных радостей, - ничего, кроме
смерти, и разве уж за пределами ее откроется какой-нибудь мир и источник
иных наслаждений; а Паша все продолжал приставать к нему с разными вопросами
о видневшихся цветах из воды, о спорхнувшей целой стае диких уток, о
мелькавших вдали селах и деревнях. Еспер Иваныч отвечал ему немногосложно.
Когда он" возвратились к тому месту, от которого отплыли, то рыбаки вытащили
уже несколько тоней: рыбы попало пропасть; она трепетала и блистала своей
чешуей и в ведрах, и в сети, и на лугу береговом; но Еспер Иваныч и не
взглянул даже на всю эту благодать, а поспешил только дать рыбакам поскорее
на водку и, позвав Павла, который начал было на все это глазеть, сел с ним в
линейку и уехал домой.
Там на крыльце ожидали их Михайло Поликарпыч и Анна Гавриловна. Та
сейчас же, как вошли они в комнаты, подала мороженого; потом садовник, из
собственной оранжереи Еспера Иваныча, принес фруктов, из которых Еспер
Иваныч отобрал самые лучшие и подал Павлу. Полковник при этом немного
нахмурился. Он не любил, когда Еспер Иваныч очень уж ласкал его сына.
Перед тем, как расходиться спать, Михайло Поликарпыч заикнулся было.
- А нам завтра, пожалуй бы, и в путь надо!..
- Ни, ни! - возразил Еспер Иваныч, отрицательно мотнув головой, и потом
грустным голосом прибавил: - Эх, брат, Михайло Поликарпыч, погости: придет
время, и приехал бы в Новоселки, да уж не к кому!
- Придет-то придет, - не к кому и некому будет приехать!.. - подхватил
полковник и покачал с грустью головой.
Так прошел еще день, два, три... В это время Павел и Еспер Иваныч
ездили в лес по грибы; полковник их и туда не сопровождал и по этому поводу
сказал поговорку: "рыбка да грибки - потерять деньки!"
Прогулки за грибами совершались обыкновенно таким образом: на той же
линейке Павел и Еспер Иванович отправлялись к какому-нибудь перелеску,
обильному грибами; их сопровождала всегда целая ватага деревенских
мальчишек. Когда подъезжали к избранному месту, Павел и мальчишки
рассыпались по лесу, а Еспер Иваныч, распустив зонтик, оставался сидеть на
линейке. Мальчишки, набрав грибов, бегом неслись с ними к барину, и он
наделял их за то нарочно взятыми пряниками и орехами. На обратном пути в
Новоселки мальчишки завладевали и линейкой: кто помещался у ней сзади, кто
садился на другую сторону от бар, кто рядом с кучером, а кто - и вместе с
барями. Еспер Иваныч только посматривал на них и посмеивался. Он очень любил
всех детей без различия! По вечерам, - когда полковник, выпив рюмку - другую
водки, начинал горячо толковать с Анной Гавриловной о хозяйстве, а Паша,
засветив свечку, отправлялся наверх читать, - Еспер Иваныч, разоблаченный
уже из сюртука в халат, со щегольской гитарой в руках, укладывался в
гостиной, освещенной только лунным светом, на диван и начинал негромко
наигрывать разные трудные арии; он отлично играл на гитаре, и вообще видно
было, что вся жизнь Имплева имела какой-то поэтический и меланхолический
оттенок: частое погружение в самого себя, чтение, музыка, размышление о
разных ученых предметах и, наконец, благородные и возвышенные отношения к
женщине - всегда составляли лучшую усладу его жизни. Только на обеспеченной
всем и ничего не делающей русской дворянской почве мог вырасти такой
прекрасный и в то же время столь малодействующий плод.
По прошествии недели, полковник, наконец, взбунтовался.
- Нам завтра позвольте уж уехать - это нельзя! - сказал он почти
рассерженным голосом.
- Можете, можете-с! - отвечал Еспер Иваныч: - только дай вот мне прежде
Февей-царевичу книжку одну подарить, - сказал он и увел мальчика с собой
наверх. Здесь он взял со стола маленький вязаный бисерный кошелек, наподобие
кучерской шапочки.
- На-ка вот тебе, - сказал он, подавая его Паше: - тут есть три-четыре
рыжичка; если тебе захочется полакомиться, - книжку какую-нибудь купить, в
театр сходить, - ты загляни в эту шапочку, к тебе и выскочит оттуда штучка,
на которую ты можешь все это приобресть.
В кошельке было положено пять золотых.
Павел поцеловал у дяди руку. Еспер Иваныч погладил его по голове.
На другой день Вихровы уехали чем свет. Анна Гавриловна провожала их.
- Уедете вы, наш барин опять теперь заляжет, и с верху не сойдет, -
сказала она.
- Нехорошо, нехорошо он это делает для здоровья своего! - проговорил
полковник.
- Ой, уж и не говорите лучше! - произнесла Анна Гавриловна и
глубоко-глубоко вздохнула.
¶VI§
¶ТОНКИЕ ОТНОШЕНИЯ§
Чтобы объяснить некоторые события из жизни Еспера Иваныча, я ко всему
сказанному об нем должен еще прибавить, что он принадлежал к деликатнейшим и
стыдливейшим мужчинам, какие когда-либо создавались в этой грубой половине
рода человеческого. Моряк по вос
...Закладка в соц.сетях
