Жанр: Классика
Люди сороковых годов
..., после того, взглянул на прочих лиц,
помещавшихся за табльдотом, и увидел, что Анна Ивановна сидит с Саловым и,
наклонившись несколько в его сторону, что-то такое слушает не без внимания,
что Салов ей говорит. Неведомов при этом побледнел немного, стал кусать себе
губы и с заметною рассеянностью отвечал на вопросы Марьеновского. К концу
обеда он, впрочем, поуспокоился - может быть потому, что Салова вызвал
кто-то приехавший к нему, и тот, уходя, объявил, что больше не воротится.
Два фармацевта, по-прежнему обедавшие особняком, тоже ушли вскоре за ним.
Неведомов в это время обратился к Марьеновскому с вопросом:
- А что, скажите, нового в мире юриспруденции?
- Теперь напечатан процесс madame Лафарж, - отвечал тот.
Павел нарочно пересел с своего стула на ближайший к ним, чтобы лучше
слышать их разговор.
- Это, что убила мужа, - подхватил Неведомов.
- Да, и тут замечательно то, что, по собранным справкам, она ему
надавала до полфунта мышьяку, а при анатомировании нашли самый вздор,
который мог к нему войти в кровь при вдыхании, как железозаводчику.
- Однакож ее обвинили? - вмешался в разговор Вихров.
- Ее обвинили, - отвечал как-то необыкновенно солидно Марьеновский, - и
речь генерал-прокурора была, по этому делу, блистательна. Он разбил ее на
две части: в первой он доказывает, что m-me Лафарж могла сделать это
преступление, - для того он привел почти всю ее биографию, из которой видно,
что она была женщина нрава пылкого, порывистого, решительного; во второй
части он говорит, что она хотела сделать это преступление, - и это
доказывает он ее нелюбовью к мужу, ссорами с ним, угрозами...
- Логично, - произнес Неведомов.
- Удивительно просто, точно задачу какую математическую решил, - сказал
Марьеновский.
- Скажите, присяжные ее осудили? - спросил Павел, отнесясь к нему опять
со всевозможною вежливостью.
- Разумеется, - отвечал ему тоже вежливо и Марьеновский.
- Факты дела напечатаны все? - спросил его Неведомов.
- Все, до самых мельчайших подробностей.
- А к чему бы присудили ее по нашим законам? - прибавил Неведомов.
Марьеновский пожал плечами.
- Самое большее, что оставили бы в подозрении, - отвечал он с улыбкой.
- Значит, уголовные законы наши очень слабы и непредусмотрительны, -
вмешался опять в разговор Вихров.
- Напротив! - отвечал ему совершенно серьезно Марьеновский. - Наши
уголовные законы весьма недурны, но что такое закон?.. Это есть формула, под
которую не могут же подойти все случаи жизни: жизнь слишком разнообразна и
извилиста; кроме того, один и тот же факт может иметь тысячу оттенков и
тысячу разных причин; поэтому-то и нужно, чтобы всякий случай обсудила
общественная совесть или выборные из общества, то есть присяжные.
- Отчего у нас не введут присяжных?.. Кому они могут помешать? -
произнес Павел.
Марьеновский усмехнулся.
- Очень многому! - отвечал он. - Покуда существуют другие
злоупотребительные учреждения, до тех пор о суде присяжных и думать нечего:
разве может существовать гласный суд, когда произвол административных лиц
доходит бог знает до чего, - когда существует крепостное право?.. Все это на
суде, разумеется, будет обличаться, обвиняться...
- Главным образом, достоинство и беспристрастие суда, я полагаю,
зависит от несменяемости судей, - заметил Неведомов.
- И то ничего не значит, - возразил ему Марьеновский. - Во Франции так
называемые les tribunaux ordinaires* были весьма независимы: король не мог
ни сменять, ни награждать, ни перемещать даже судей; но зато явился
особенный суд, le tribunal exceptionnel**, в который мало-помалу перенесли
все казенные и общественные дела, а затем стали переносить и дела частных
лиц. Если какой-нибудь господин был довольно силен, он подавал прошение
королю, и тот передавал дело его в административный суд, - вот вам и
несменяемость судей!
______________
* обыкновенные суды (франц.).
** суд для рассмотрения дел, изъятых из общего судопроизводства
(франц.).
Весь этот разговор молодые люди вели между собой как-то вполголоса и с
явным уважением друг к другу. Марьеновский по преимуществу произвел на Павла
впечатление ясностью и простотой своих мыслей.
- Кто это такой? - спросил он потихоньку Неведомова, когда Марьеновский
встал, чтобы закурить сигару.
- Это кандидат юридического факультета, - отвечал тот. - Он нынче
только кончил курс.
- Что же, он - в профессора хочет?
- Не знаю. Он теперь продал все свое маленькое состояньице и с этими
деньгами едет за границу, чтобы доканчивать свое образование.
Марьеновский снова подошел к ним и сел.
Во все это время Анна Ивановна, остававшаяся одна, по временам
взглядывала то на Павла, то на Неведомова. Не принимая, конечно, никакого
участия в этом разговоре, она собиралась было уйти к себе в комнату; но
вдруг, услышав шум и голоса у дверей, радостно воскликнула:
- Ах, это, должно быть, Петин и Замин!
Вошли шумно два студента: один - толстый, приземистый, с курчавою
головой, с грубыми руками, с огромными ногами и почти оборванным образом
одетый; а другой - высоконький, худенький, с необыкновенно острым, подвижным
лицом, и тоже оборванец.
- Вот они где тут! - воскликнул толстяк и, потом, пошел со всеми
здороваться: у каждого крепко стискивал руку, тряс ее; потом, с каждым
целовался, не исключая даже и Вихрова, которого он и не знал совсем. Анне
Ивановне он тоже пожал руку и потряс ее так, что она даже вскрикнула:
"Замин, больно!". Тот, чтобы вознаградить ее, поцеловал у нее руку; она
поцеловала его в макушку. Петин, худощавый товарищ Замина, тоже расцеловался
со всеми, а перед Анной Ивановной он, сверх того, еще как-то особенно важно
раскланялся, отчего та покатилась со смеху.
- Приехали из деревни? - сказал новоприбывшим Неведомов.
- Приехали! - отвечал толстяк, шумно усаживаясь. Петин поместился тоже
рядом с ним и придал себе необыкновенно прямую и солидную фигуру, так что
Анна Ивановна взглянуть на него не могла без смеху: это, как впоследствии
оказалось, Петин англичанина представлял.
- Чей это там такой курчавый лакей? - продолжал толстый.
- Это, должно быть, мой Иван, - сказал с улыбкой Павел.
- Какой славный малый, какой отличный, должно быть! - продолжал Замин
совершенно искренним тоном. - Я тут иду, а он сидит у ворот и песню
мурлыкает. Я говорю: "Какую ты это песню поешь?" - Он сказал; я ее знаю.
"Давай, говорю, вместе петь". - "Давайте!" - говорит... И начали... Народу
что собралось - ужас! Отличный малый, должно быть... бесподобный!
- Замин, это вы? - раздался вдруг из-за перегородки довольно
неблагосклонный голос хозяйки.
- Я, - отвечал Замин, подмигнув товарищам.
- Вы опять тут будете кричать! Уйдите, прошу вас, в какой другой номер,
- продолжала m-me Гартунг.
- А вы все больны? - спросил ее довольно добродушно Замин.
- Больна! Прошу вас, уйдите, - повторила она настойчиво.
M-me Гартунг была сердита на Замина и Петина за то, что они у нее около
года стояли и почти ни копейки ей не заплатили: она едва выжила их из
квартиры.
- Надо уйти куда-нибудь, - сказал добродушно Замин.
- Иесс! - произнес за ним его товарищ с совершенно английским акцентом,
так что все расхохотались.
- Милости прошу, господа, ко мне; у меня номер довольно большой, -
сказал Павел: ему очень нравилось все это общество.
- А этот Ваня ваш - будет у вас? - спросил Замин.
- Непременно! - отвечал Павел, улыбаясь.
- И отлично! Пойдемте! - сказал Замин, поднимаясь.
Товарищ тоже за ним поднялся.
- Позвольте и вас просить посетить меня! - обратился Павел к
Марьеновскому.
- Очень рад! - отвечал тот.
- А как же я - где же вас послушаю? - сказала горестным голосом Анна
Ивановна, обращаясь к Замину и Петину.
- А, да с нами же пойдемте! - воскликнул Замин.
- А мне можно к вам? - обратилась Анна Ивановна, слегка покраснев, к
Павлу.
- Сделайте милость! - отвечал тот.
- Можно, пойдемте! - разрешил ей и Неведомов, а потом взял ее под руку,
и все прочие отправились за ними гурьбой.
Когда проходили по коридору, к Вихрову подошел Замин.
- Нет ли там у вас какого беспорядка в комнате? Вы приберите: она
девушка славная! - проговорил он шепотом, показывая головой на Анну
Ивановну.
- У меня совершенно все в порядке, - отвечал Вихров.
Анна Ивановна была дочь одного бедного чиновника, и приехала в Москву с
тем, чтобы держать в университете экзамен на гувернантку. Она почти без
копейки денег поселилась в номерах у m-me Гартунг и сделалась какою-то
дочерью второго полка студентов: они все почти были в нее влюблены,
оберегали ее честь и целомудрие, и почти на общий счет содержали ее, и не
позволяли себе не только с ней, по даже при ней никакой неприличной шутки:
сама-то была она уж очень чиста и невинна душою!
Павел велел Ивану подать чаю и трубок. Анну Ивановну, как самую
почетную гостью, посадили на диване; около нее сел почти с каким-то
благоговением Неведомов.
- Вот он идет, отличный малый! - воскликнул Замин, увидев вошедшего
Ивана. - Ты недавно ведь, чай, из деревни?
- Нет-с, давно! - отвечал Иван почти обиженным голосом.
- Ведь, в деревне лучше? - спросил Замин.
- Чем лучше? Пустое дело деревня, - отвечал Иван и, заметно по-лакейски
модничая, подал всем трубки.
- Отличный малый! - продолжал свое Замин, хотя последний ответ
разочаровал его много в Иване.
- Как у нас в Погревском уезде, - продолжал он, когда все начали
курить, - мужички отлично исправника капустой окормили!..
- Как капустой окормили? - спросил с удивлением Марьеновский.
- Да так, капустой... Он приехал, знаете, в дальнюю одну деревню, а
народ-то там дикий был, духом вольный. Он и стал требовать, с похмелья -
видно, капусты себе кислой, а капусты-то как-то в деревне не случилось. Он
одного за это мужичка поколотил, другого, третьего... Мужички-то и осерчали;
съездили сейчас в другую деревню, привезли целый ушат капусты. "Кушай,
говорят, барин, на здоровье, сколько хочешь". Он тарелочку съел было, да и -
будет. А они: "Нет, еще кушай: ты нас тревожил этим; а коли кушать не
станешь, так мы и в плети тебя примем". И плети уже было принесли. Он,
делать нечего, начал. До пол-ушата они таким манером и скормили ему!..
Приехал, брат, домой, лопнул, помер: не выдержало того его мироедское брюхо!
- А у нас в Казани, - начал своим тоненьким голосом Петин, - на духов
день крестный ход: народу собралось тысяч десять; были и квартальные и
вздумали было унимать народ: "Тише, господа, тише!" Народ-то и начал их
выпирать из себя: так они у них, в треуголках и со шпагами-то, и выскакивают
вверх! - И Петин еще более вытянулся в свой рост, и своею фигурой произвел
совершенно впечатление квартального, которого толпа выпихивает из себя
вверх. Все невольно рассмеялись.
- Какой, должно быть, актер превосходный - ваш приятель! - сказал Павел
Замину.
- Мастерина первого сорта! - отвечал тот. - Вот, мы сейчас вам
настоящую комедию с ним сломаем. Ну, вставай, - знаешь! - прибавил он
Петину.
Тот сейчас же его понял, сел на корточки на пол, а руками уперся в пол
и, подняв голову на своей длинной шее вверх, принялся тоненьким голосом
лаять - совершенно как собаки, когда они вверх на воздух на кого-то и на
что-то лают; а Замин повалился, в это время, на пол и начал, дрыгая своими
коротенькими ногами, хрипеть и визжать по-свинячьи. Зрители, не зная еще в
чем дело, начали хохотать до неистовства.
- Что такое это, что такое! - восклицал громким голосом даже Неведомов,
утирая выступившие от хохота слезы.
Павел, не отставая и не помня себя, хохотал. Анна Ивановна лежала уже
вниз лицом на диване.
- Это, изволите видеть, - начал Петин какою-то почти собачьей фистулой,
- свинью режут, а собака за нее богу молится.
Смех между зрителями увеличился почти до болезненного состояния.
Актеры, между тем, видимо поутомившись, приостановили свое представление и
только с удовольствием посматривали на своих зрителей.
- Миленькие, душеньки! - кричала им Анна Ивановна, все еще от смеха не
поднимая лица с дивана. - Представьте гром и молнию!
- Можем! - произнес Петин, и оба они сели с Заминым друг против друга
за маленький столик.
- Я - заходящее солнце! - сказал Замин и, в самом деле, лицо его
сделалось какое-то красное, глупое и широкое.
- А я - любящий любоваться на закат солнца! - произнес Петин - и сделал
вид, как смотрит в лорнет какой-нибудь франтоватый молодой человек.
- Солнце село! - воскликнул Замин, закрыв глаза, и в самом деле
воображению зрителей представилось, что солнце село.
- Тучи надвигаются! - восклицал между тем Замин, и лицо его делалось
все мрачнее и мрачнее.
- Молния! - воскликнул он, открыв для этого на мгновение глаза, и,
действительно, перед зрителями как бы сверкнула молния.
- А человек, в это время, спит; согласитесь, что он спит? - произнес
Петин и представил точь-в-точь спящего и немного похрапывающего человека.
- Издали погремливает! - продолжал Замин и представил гром. - Молния
все чаще и чаще! - и он все чаще и чаще стал мигать глазами. - Тучи совсем
нависли! - и лицо его сделалось совсем мрачно.
- Молния и гром! - проговорил он, вскрыл глаза и затрещал, затем, на
всю комнату.
- А человек, в это время, проснулся и крестится! - воскликнул Петин и
представил мгновенно проснувшегося и крестящегося человека.
Зрители уже не смеялись, а оставались в каком-то приятном удивлении;
так это тонко и художественно все было выполнено!
- Это лучше всякого водевиля, всякой комедии! - восклицал Павел.
- Превосходно, превосходно! - повторял и Неведомов, как бы утопавший в
эстетическом наслаждении. - Вот вам и английские клоуны: чем хуже их?
Когда приятели наши, наконец, разошлись и оставили Павла одного, он все
еще оставался под сильным впечатлением всего виденного.
"Да, это смех настоящий, честный, добрый, а не стихотворное кривляканье
Салова!" - говорил он в раздумье.
¶VII§
¶ПРОДОЛЖЕНИЕ УНИВЕРСИТЕТСКОЙ ЖИЗНИ§
Ничто, кажется, так быстро не проходит, как время студенческого учения.
Вихров почти и не заметил, как он очутился на третьем курсе. Естественные
науки открыли перед ним целый мир новых сведений: он уразумел и трав
прозябанье, и с ним заговорила морская волна. Он узнал жизнь земного шара, -
каким образом он образовался, - как на нем произошли реки, озера, моря;
узнал, чем люди дышат, почему они на севере питаются рыбой, а на юге -
рисом. Словом, вся эта природа, интересовавшая его прежде только
каким-нибудь очень уж красивым местоположением, очень хорошей или
чрезвычайно дурной погодой, каким-нибудь никогда не виданным животным, -
стала теперь понятна ему в своих причинах, явилась машиной, в которой все
было теснейшим образом связано одно с другим. Из изящных собственно
предметов он, в это время, изучил Шекспира, о котором с ним беспрестанно
толковал Неведомов, и еще Шиллера{188}, за которого он принялся, чтобы
выучиться немецкому языку, столь необходимому для естественных наук, и
который сразу увлек его, как поэт человечности, цивилизации и всех юношеских
порывов. Вне этой сферы, в практической жизни, с героем моим в продолжение
этого времени почти ничего особенного не случилось, кроме разве того, что он
еще больше возмужал и был из весьма уже немолодых студентов. У Еспера
Иваныча он продолжал бывать очень редко, но и то делал с величайшим усилием
над собой - до того ему там было скучно.
Анна Гавриловна, впрочем, раз рассказала ему несколько заинтересовавший
его случай:
- Клеопатра-то Петровна, слышали, опять сошлась с мужем, приехала к
нему: недолго, видно, продержал ее господин Постен.
- Я уж ничего тут и не понимаю, - сказал Павел.
- Поймешь этакую лукавицу... Смела ли бы другая, после этого, приехать
к мужу!..
- Что же муж-то сам?.. - возразил Павел.
- Что муж-то?.. Он добрый; пьяный только... Пишет, вон, к Есперу
Иванычу: "Дяденька, Клеопаша опять ко мне приехала; я ей все простил, потому
что сам неправ против нее был", - проговорила Анна Гавриловна: она все еще
продолжала сердиться на Фатееву за дочь.
С Мари Павел больше уже не видался. Вскоре после его первого визита к
ней муж ее, г.Эйсмонд, приезжал к нему, но не застал его дома, а потом через
полгода они уехали с батареей куда-то в Малороссию. Любовь к Мари в герое
моем не то чтобы прошла совершенно, но она как-то замерла и осталась в то же
время какою-то неудовлетворенною, затаенною и оскорбленною, так что ему
вспоминать об Мари было больно, грустно и досадно; он лучше хотел думать,
что она умерла, и на эту тему, размечтавшись в сумерки, писал даже стихи:
Мой милый друг, с тобой схоронены
Всех лучших дней моих воспоминанья,
И в сердце, как в гробу, затаены
Речей твоих святые обаянья.
В номерной жизни тоже не произошло ничего особенного; постояльцы были
те же, и только Анна Ивановна выдержала экзамен на гувернантку и поступила
уже на место. Неведомов, расставшись, таким образом, с предметом своей
страсти, впал в какую-то грустную меланхолию и часто, сидя в обществе своих
молодых товарищей, по целым часам слова не проговаривал. M-me Гартунг
давным-давно уже, разумеется, поправилась в своем здоровье, и Павел
познакомился с нею лично; оказалось, что это была довольно еще молодая, не
слишком дурная собой и заметно начинающая полнеть немка. От Ваньки своего
Павел узнал, что m-me Гартунг была любовница Салова, и что прежде она была
blanchisseuse* и содержала прачечное заведение; но потом, когда он сошелся с
ней, то снял для нее эти номера и сам поселился у ней. Макар Григорьев тоже
иногда заходил к Павлу в номера, принося к нему письма от полковника,
который почему-то все-таки считал вернее писать к Макару Григорьеву, чем
прямо на квартиру к сыну. Макар Григорьев видал всех, бывавших у Павла
студентов, и разговаривал с ними: больше всех ему понравился Замин, вероятно
потому, что тот толковал с ним о мужичках, которых, как мы знаем, Замин сам
до страсти любил, и при этом, разумеется, не преминул представить, как
богоносцы, идя с образами на святой неделе, дикими голосами поют: "Христос
воскресе!"
______________
* прачка (франц.).
- Так, точь-в-точь, глупый народ этакий, лопалы! - подтвердил и Макар
Григорьев.
Петин тоже попробовал было представить Макару Григорьеву змею,
переползавшую через пеньки, и при этом сам переполз через стул, но как-то не
угодил этим Макару Григорьеву, потому что тот впоследствии отзывался о нем
Павлу: "Нет, барин этот хоть и длинен, но без рассудка!" Неведомов, в свою
очередь, тоже немало его удивил:
- Почто это он в подряснике-то ходит? - спросил он после Павла.
- Так, ходит, - отвечал тот.
- Как ходит? Ведь, грех, чай! - продолжал Макар Григорьев с крайним
удивлением.
- Что ж за грех? - спросил в свою очередь Павел.
- Как же не грех? Ризу бы еще он надел! - возражал Макар Григорьев.
Впрочем, при дальнейшем знакомстве с Неведомовым, тот, кажется, ему
понравился.
- Барин-то добрый, надо быть, и умный, а поди как прокуратит, - говорил
он все-таки с удивлением.
Но Салова он решительно возненавидел. Тот, увидев его в первый раз у
Павла, взглянул на него сначала чересчур свысока, а потом, узнав, что он
богатый московский подрядчик, стал над ним подтрунивать.
- Что, кармашек толст, толст от бочек-то? - спрашивал он его
насмешливо, показывая на карман.
- Не толще, чем у вашего папеньки. Я бочки делаю, а он в них вино
сыропил, да разбавлял, - отвечал Макар Григорьев, от кого-то узнавший, что
отец Салова был винный откупщик, - кто почестнее у этого дела стоит, я уж и
не знаю!.. - заключил он многознаменательно.
- Оба честны, должно быть, оба честны! - произнес, нисколько не
смутившись, Салов.
Вообще, он был весьма циничен в отзывах даже о самом себе и, казалось,
нисколько не стыдился разных своих дурных поступков. Так, в одно время,
Павел стал часто видать у Салова какого-то молоденького студента, который
приходил к нему, сейчас же садился с ним играть в карты, ерошил волосы,
швырял даже иногда картами, но, несмотря на то, Салов без всякой жалости
продолжал с ним играть.
- Вы его почти наверное обыгрываете, - заметил ему как-то раз Павел,
когда студент, совсем уже проигравшись, ушел.
- Совершенно наверное: сколько хочу у него, столько и выиграю, -
отвечал Салов.
- Но, как же? Ведь, это нечестно! - возразил ему Павел.
- Чем же нечестно? Отец-дурак дает этому мальчишке столько денег, что
он бы разврату на них мог предаваться, а я оберу их у него и по крайней мере
для нравственной жизни его сберегу!
Невдолге после того, Салов не преминул и с самим Павлом сыграть
небольшую плутовскую штучку. Однажды тот, придя к нему, увидел на столе
шашки и шашешницу.
- Это вы зачем себе приобрели? - спросил Павел.
- Да так, кое-кто из знакомых играют в шашки, а у меня их не было; вот
я их и приобрел.
- А сами вы играете? - спросил Вихров.
- Почти нет, - отвечал Салов совершенно искренним голосом. - А вы
играете?
- Я играю, - отвечал Павел. Он, в самом деле, недурно играл. - Давайте,
сыграем! - прибавил он.
- Что? Нет! Вы меня обыграете, - возразил Салов, однако сел. - Что же,
мы даром будем играть?
- Разумеется, - отвечал Павел.
- Ну, я ни во что и никогда не игрывал даром. Давайте, сыграемте на
обед у Яра.
- Хорошо! - сказал Павел.
Они сыграли. Павел проиграл и тотчас же повел Салова к Яру. Когда они,
после вкусных блюд и выпитой бутылки хорошего вина, вышли на улицу, то
Салов, положив Павлу руку на плечо, проговорил:
- Я, душенька, может быть, первый игрок в Москве, как же вы смели со
мной сесть играть?
- Зачем же вы сказали, что вы не умеете совсем играть?
- Понадуть вас хотел. По крайней мере, на обед у Яра выиграть желал, -
отвечал с удовольствием Салов.
- Черт знает что такое! - произнес Павел, не могший хорошенько понять,
ложь ли это, или чистая монета.
В Новый год, в Васильев день, Салов обыкновенно справлял свои именины.
M-me Гартунг, жившая, как мы знаем, за ширмами, перебиралась в этот день со
всем своим скарбом в кухню. Из столовой, таким образом, являлась очень
обширная комната, которую всю уставляли принесенною из других номеров
мебелью; приготовлялись два-три карточных стола, нанимался нарочно официант,
который приготовлял буфет и ужин. В последние именины повторилось то же, и
хотя Вихров не хотел было даже прийти к нему, зная наперед, что тут все
будут заняты картами, но Салов очень его просил, говоря, что у него
порядочные люди будут; надобно же, чтоб они и порядочных людей видели, а то
не Неведомова же в подряснике им показывать. Павел согласился и пришел, и
первых, кого он увидел у Салова, это двух молодых людей: одного - в
щеголеватом штатском платье, а другого - в новеньком с иголочки инженерном
мундире. Он развел руками от удивления: это были два брата Захаревские.
- Вот, уж никак не ожидал вас встретить здесь, - заговорил он,
здороваясь с обоими братьями.
- И мы уж никак не ожидали, - отвечали они оба в один голос.
- Но давно ли вы в Москве и откуда?
- Мы из Петербурга и едем на службу, а здесь - проездом, - отвечал
правовед.
- Но куда же и чем?
- Оба в один город: я назначен товарищем председателя, а брат
прикомандирован к округу.
- И, вероятно, тоже скоро получу назначение на дистанцию, - подхватил
не без важности инженер.
- Но как же вы сюда-то попали? - продолжал расспрашивать Павел.
- Ну, вот этого мы и сами не знаем - как, - отвечал инженер и,
пользуясь тем, что Салов в это время вышел зачем-то по хозяйству, начал
объяснять. - Это история довольно странная. Вы, конечно, знакомы с здешним
хозяином и знаете, кто он такой?
- Он студент, - отвечал Павел.
- Если студент, так еще ничего, а то и жулик какой-нибудь мог быть.
Вообразите: мы вчера с братом поехали к Сретенским воротам - понимаете?
Нельзя же такой первопрестольной столице, как Москве, не оказать этой чести!
Вошли и видим: в общей зале один господин, без верхнего платья, танцует с
девицами, сам пьет и их поит шампанским, потом бросился и к нам на шею: "Ах,
очень рад!.. Шампанского!" - почти насильно заставил нас выпить... Мы тоже с
своей стороны, разумеется, поставили бутылку, и пошла потеха, да так всю
ночь... Когда расставались, то обнимались и целовались, и он нас просил
сегодня непременно приехать к нему, потому что он именинник. Мы с братом,
так как нечего делать было нынче вечером, взяли да и приехали.
Инженер рассказал все это очень простодушным тоном, как будто это была
самая обычная форма жизни человеческой. Правовед же, напротив того,
поморщивался.
- К чему все эти подробности? - произнес он с укором брату.
К Салову, между тем, пришел еще гость - какой-то совершенно черный
господин, с черными, но ничего не выражающими глазами, и весь в брильянтах:
брильянты были у него в перстнях, брильянты на часовой цепочке и
брильянтовые запонки в рубашке.
- А что, господа, пока никто еще не приехал, не сыграть ли нам в карты?
- спросил Салов совершенно легким и непринужденным голосом, обращаясь к
братьям Захаревским.
- Я совершенно не играю, - отвечал правовед.
- А вы? - спросил Салов инженера.
- Я играю-с, - отвечал тот.
- Ну, так сыграемте! А вы, Николай Га
...Закладка в соц.сетях
