Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...меня!..
- Я не ее и видеть ездил, а дядю, которого рожденье сегодня.
- Разве сегодня его рожденье? - протянула m-me Фатеева несколько уже
более спокойным голосом.
- Сегодня, 20 декабря.
- Вы не должны никогда более встречаться с этой противной Мари!.. Ну,
подите сюда, я вас поцелую.
Павел с восторгом подошел к ней. Она его начала страстно целовать.
- Друг мой, я тебя безумно, до сумасшествия люблю, - шептала она ему.
- Ангел мой, я сам не меньше тебя люблю, - говорил Павел, тоже обнимая
и крепко целуя ее, - но кто же тебе рассказал - где я?
- Твой человек, Иван; я его нарочно обо всем расспросила, - я ведь
очень ревнива!
- Бог с тобой, ревнуй меня, сколько хочешь; я перед тобой чист, как
солнце; но скажи, как ты мужа убедила отпустить тебя сюда?
- Ничего я его не убедила... Он последнее время так стал пить, что с
ним разговаривать даже ни о чем невозможно было, - я взяла да и уехала!..
- И прекрасно сделала; но где ты остановилась?
- Недалеко тут. В "Париже", в гостинице.
- Переезжайте лучше сюда в нумера. Здесь есть свободные комнаты.
- Очень рада, - отвечала Фатеева.
- Я тебе сейчас это устрою, - сказал Павел и, не откладывая времени,
пошел к m-me Гартунг.
- Давайте-ка мне, мадам, нумер самый лучший, - сказал он каким-то
необыкновенно радостным голосом, - ко мне приехала сестра.
- Ну, уж знаю я, сестра! - возразила, погрозив ему пальцем, m-me
Гартунг.
- Уверяю вас - сестра! - повторил Павел.
- Смотрите, и вы так же измените и бросите, как Салов, - сказала m-me
Гартунг уже серьезно.
- Ну, уж я не изменю, - отвечал ей Павел.
- Да, не измените! - произнесла она недоверчиво и пошла велеть
приготовить свободный нумер; а Павел отправил Ивана в гостиницу "Париж",
чтобы тот с горничной Фатеевой привез ее вещи. Те очень скоро исполнили это.
Иван, увидав, что горничная m-me Фатеевой была нестарая и недурная собой, не
преминул сейчас же начать с нею разговаривать и любезничать.
- Что это ваша барыня к нашему барину, что ли, приехала? - спрашивал он
ее, осклабляясь.
- Надо быть. Она уж не к первому приезжает так, - отвечала та.
- А вы к кому приехали? - спросил ее Иван.
- К черту Иванычу Веревкину, - отвечала горничная бойко.
- Знаем, хоть и не видывали.
- Да вы не прижимайте так уж очень, - говорила горничная, когда Иван,
внося с нею чемодан, совсем и вряд ли не нарочно прижал ее к стене.
- Толста, вытерпите, - отвечал он ей на это.
- Толста, да не про вас! - возразила горничная.
Когда они сказали Павлу (опять уже сидевшему у себя в номере с
Фатеевой), что вещи все внесены, он пошел, сам их все своими руками
расставил и предложил своей названной сестрице перейти в ее новое жилище.
- Но и вы со мной ступайте!.. Я не хочу одна без вас быть! - сказала
та.
- И я пойду с тобой, сокровище мое! - говорил Павел и, обняв Фатееву,
крепко поцеловал ее.
- Вот тебе за это! - воскликнул он.
Восторгу его в настоящие минуты пределов не было.
¶XIII§
¶ПОГУБЛЕННАЯ ПТИЧКА§
Через несколько дней Павлом получено было с траурной каемкой извещение,
что Марья Николаевна и Евгений Петрович Эйсмонды с душевным прискорбием
извещают о кончине Еспера Ивановича Имплева и просят родных и знакомых и
проч. А внизу рукой Мари было написано: "Надеюсь, что ты приедешь отдать
последний долг человеку, столь любившему тебя". Павел, разумеется, сейчас
было собрался ехать; но прежде зашел сказать о том Клеопатре Петровне и
показал даже ей извещение.
- И погребального билета не могла прислать без своей приписки, -
проговорила она с неприятною усмешкой...
- Да, но я все-таки должен ехать, - проговорил Павел, заметив
недовольное выражение ее лица.
- Это ваше дело, - отвечала Фатеева, пожав плечами.
- Но как же мое дело, друг мой! Я тебя спрашиваю: хочешь ты, чтоб я
ехал, или нет?
- Я, разумеется, не желаю, чтоб ты ехал, - проговорила она.
- Ну, я и не поеду, - сказал Павел и, кинув фуражку на стол, стал
снимать перчатки.
Ему такой деспотизм Фатеевой уж и не понравился.
- Вы уже потому не должны туда ехать, - продолжала она, - что там, как
вы сами мне говорили, меня ужасно бранят.
- Кто же бранит? Одна глупая Анна Гавриловна.
- А ваша умная Мари, конечно, не бранит, - проговорила Фатеева и,
кажется, употребила над собою усилие, чтобы окончательно не вспылить.
Случившееся вскоре затем довольно трагическое происшествие в номерах -
снова подало повод к размолвке между моими любовниками.
Однажды ночью Вихров уже засыпал, как вдруг услыхал легонький удар в
дверь своего номера. Он прислушался; удар снова повторился.
- Кто там? - окрикнул он наконец.
- Это я, - отвечал женский голос.
- Кто вы?
- Я, Анна Ивановна! - сказал женский голосок. - Пустите меня войти к
вам.
Вихров поспешил встать, зажечь свечу, надеть на себя платье и отпереть
дверь. На пороге номера он увидел Анну Ивановну, всю дрожащую и со слезами
на глазах.
- Войдите, бога ради... Что такое с вами?
Анна Ивановна вошла и в волнении сейчас же опустилась на стул.
- Дайте мне воды; меня душит вот тут!.. - проговорила она, показывая на
горло.
Вихров подал ей воды.
- Сходите и спросите Каролину Карловну, пустит ли она жить меня к себе
в номера? - сказала она.
- Разумеется, пустит; номер есть свободный, и спрашивать ее об этом
нечего, - отвечал Вихров.
- Нет, сходите, говорят вам!.. Может быть, она я не пустит! -
проговорила каким-то капризным голосом Анна Ивановна.
Вихров почти бессознательно повиновался ей и пошел будить Каролину
Карловну.
К почтенной хозяйке все почти ее постояльцы без всякой церемонии
входили днем и ночью. Павел прямо подошел к ее постели и стал будить ее.
- Каролина Карловна, а Каролина Карловна! - говорил он и даже взял и
потряс ее за плечо.
- А, что! - откликнулась она, а потом, узнав Вихрова, она произнесла: -
Подите, Вихров, что за глупости?.. Зачем вы пришли?
- Я пришел к вам от Анны Ивановны, которая пришла ко мне и просит вас,
чтобы вы дали ей номер.
При этих словах почтенная хозяйка приподнялась уже на своей кровати.
- Как, пришла уж, пришла? - произнесла она как бы несколько довольным и
насмешливым голосом. - Недолго же ее держали!
Вихров думал, что это она говорит, что Анну Ивановну на уроке недолго
продержали.
- Но что же делать, - произнес он, - дайте ей, по крайней мере, номер
поскорее; она сидит у меня в комнате вся в слезах и расстроенная.
- А я говорила ей... говорила, - произнесла Каролина Карловна, сидя на
своей постели, - она скрыла тогда от меня; ну, теперь и поплатилась.
- Что такое скрыла, поплатилась? Ничего я вас не понимаю; комнату ей,
говорят вам, дайте скорее!
- Да комнат много, пусть хоть рядом с вами займет, - отвечала хозяйка,
- хоть и не следовало бы, не стоит она того.
Вихров, опять подумав, что Каролина Карловна за что-нибудь рассорилась
с Анной Ивановной перед отъездом той на урок и теперь это припоминает, не
придал большого значения ее словам, а поспешил взять со стены указанный ему
хозяйкой ключ от номера и проворно ушел. Номер оказался совершенно
неприбранным, и, чтобы привести его хоть сколько-нибудь в порядок, Вихров
разбудил горничную Фатеевой, а потом перевел в него и Анну Ивановну, все еще
продолжавшую плакать. Она была в домашней блузе, волосы у нее едва были
заколоты назади, руки покраснели от холода, а на ногах - спальные туфли; но
при всем том она была хорошенькая собой.
- Что, мне оставить вас? - спросил он ее.
- Нет, Вихров, посидите, - произнесла она, протягивая ему руку, - мне
надобно вам многое рассказать.
Вихров сел около нее. Его самого снедало любопытство узнать, что такое
с ней произошло.
- Откуда вы это появились и на каком уроке вы жили? - спросил он.
- Я не на уроке жила, - отвечала Анна Ивановна отчаянным голосом.
- Но где же? - спросил ее Вихров уже тихо.
- У Салова, - отвечала Анна Ивановна тоже тихо.
- Как у Салова? - воскликнул Вихров; он отшатнулся даже при этом от
Анны Ивановны.
- У Салова, - отвечала она, нахмуривая свое хорошенькое личико.
- Разве вы любили не Неведомова? - спросил Вихров.
- Нет, Салова - на горе мое! - произнесла Анна. Ивановна.
- Как же вам не стыдно было предпочесть того этому?
- Так уж случилось; черт, видимо, попутал, - произнесла Анна Ивановна и
развела ручками, - тот грустный такой был да наставления мне все давал; а
этот все смешил... вот и досмешил теперь... хорошо сделал?
- Но что же такое он с вами сделал?
- Сделал то, что... - И Анна Ивановна остановилась при этом на
несколько мгновений, как бы затем, чтобы собраться с силами. - То место, на
которое я поступила, он мне достал и часто у нас бывал в доме, потом стал
свататься ко мне, - формально, уверяю вас! Я сколько раз ему говорила:
"Вздор, говорю, не женитесь на мне, потому что я бедна!" Он образ снял,
начал клясться, что непременно женится; так что мы после того совершенно,
как жених и невеста, стали с ним целые дни ездить по магазинам, и он закупал
мне приданое. В доме между тем стали говорить, чтобы я занималась или
детьми, или своим женихом; тогда он перевез меня к себе на квартиру.
- Но как же вы переехали к нему?
- Отчего же не переехать? - возразила наивно Анна Ивановна. - Я была с
ним обручена. Потом он меня у себя начал от всех прятать, никому не
показывать, даже держать меня в запертой комнате, и только по ночам катался
со мной по Москве. Я стала на это жаловаться: мне очень скучно было сидеть
по целым дням взаперти. "Что же, говорю, ты, значит, меня не любишь, если не
женишься на мне и держишь меня, как мышь какую, - в мышеловке?" А он мне,
знаете, на эту Бэлу - черкешенку в романе Лермонтова - начнет указывать:
"Разве Печорин, говорит, не любил ее?.. А тоже держал взаперти!" И когда я
очень уж расплачусь - "дикарочка, дикарочка!" - начнет меня звать, привезет
мне конфет, и я расхохочусь. Но еще хорошо, что нянька у него отличнейшая
женщина была, еще за маленьким за ним ходила!.. Он взял ее к себе, как меня
перевез. "Матушка барышня, - говорит она мне потихоньку, - что вы тут
живете: наш барин на другой хочет жениться; у него ужо вечером в гостях
будет невеста с матерью, чтоб посмотреть, как он живет". И вообразите: я тут
сижу у него запертая, а другая невеста у него на вечере. Слышу - шампанское
пьют, веселятся; это меня взорвало; я что есть силы стала стучаться в
запертую дверь свою, так что он даже прибежал. "Не хочу, говорю, ни минуты
тут оставаться!" - надела свой салоп и побежала сюда.
Вихров слушал Анну Ивановну, сильно удивленный всем этим рассказом ее.
- И что же, вы вполне уж ему принадлежали? - спросил он ее негромко.
- Разумеется, вполне, - отвечала с каким-то милым гневом Анна Ивановна,
- и потому - что я теперь такое?.. Совершенно погибшая женщина, - прибавила
она и развела ручками.
- Бог с вами, - успокаивал ее Павел, - мало ли обманутых девушек... не
все же они погибают...
- Меня-то теперь, Вихров, больше всего беспокоит, - продолжала Анна
Ивановна, - что Неведомов очень рассердился на меня и презирает меня!.. Он,
должно быть, в то время, как я жила в гувернантках, подсматривал за мною и
знал все, что я делаю, потому что, когда у Салова мне начинало делаться
нехорошо, я писала к Неведомову потихоньку письмецо и просила его возвратить
мне его дружбу и уважение, но он мне даже и не отвечал ничего на это
письмо... Так что, когда я сегодня выбежала от Салова, думаю: "Что ж, я одна
теперь осталась на свете", - и хотела было утопиться и подбежала было уж к
Москве-реке; но мне вдруг страшно-страшно сделалось, так что я воротилась
поскорее назад и пришла вот сюда... Сходите, душенька, к Неведомову и
попросите его, чтобы он пришел ко мне и простил меня!.. - заключила Анна
Ивановна и протянула опять Вихрову руку.
В продолжение всего этого разговора горничная Фатеевой беспрестанно
входила в номер, внося разные вещи.
- Какое же теперь? Он, вероятно, спать лег, - возразил Вихров.
- Ах, нет, я знаю, что теперь он все ночи не спит, - перебила Анна
Ивановна с прежнею наивностью.
Павел думал.
- Сходите, пожалуйста; приведите его ко мне, - упрашивала Анна
Ивановна.
Вихров пошел.
Его самого интересовало посмотреть, что с Неведомовым происходит. Он
застал того в самом деле не спящим, но сидящим на своем диване и читающим
книгу. Вихров, занятый последнее время все своей Клеопатрой Петровной,
недели с две не видал приятеля и теперь заметил, что тот ужасно переменился:
похудел и побледнел.
- А я к вам с поручением, - начал он прямо.
- С каким? - спросил Неведомов.
- Анна Ивановна просит вас прийти к ней.
Неведомов с удивлением и почти с испугом взглянул на Вихрова.
- Как Анна Ивановна?.. Разве она здесь? - проговорил он.
- Здесь, приехала сюда и желает вас видеть.
Неведомов несколько времени, кажется, был в страшной борьбе с самим
собою.
- Зачем же ей нужно видеть меня? - полуспросил, полусказал он.
- Затем, чтобы испросить у вас прощения и уважения себе.
Неведомов грустно усмехнулся.
- Я не имею права ни прощать, ни не прощать ее, - сказал он.
- Послушайте, Неведомов, - начал Вихров с некоторым уже сердцем, - нам
с вами секретничать нечего: мы не дипломаты, пришедшие друг друга
обманывать. Будемте говорить прямо: вы любите эту девушку; но она, как видно
из ее слов, предпочла вам Салова.
- Что ж и теперь ей мешает любить Салова? - перебил его вдруг
Неведомов.
- То, что этот негодяй обманул ее и насмеялся над ней самым
оскорбительным образом, - подхватил Вихров.
Неведомов перевел при этом несколько раз свое дыхание, как будто бы ему
тяжело и вместе с тем отрадно было это слышать.
- И теперь она, - продолжал Вихров, - всей душой хочет обратиться к
вам; она писала уж вам об этом, но вы даже не ответили ей ничего на это
письмо.
- Что ж мне было отвечать ей? - сказал Неведомов.
- А то, что вы прощаете ее, - потому что она без этого прощенья жить не
может, и сейчас наложила было на себя руки и хотела утопиться.
- Как утопиться? - проговорил Неведомов, и испуг против воли отразился
на его лице.
- Так, утопилась было и теперь снова посылает меня к вам молить вас -
возвратить ей вашу любовь и ваше уважение.
Неведомов встал и большими шагами начал ходить по комнате.
- Вы, Неведомов, - убеждал его Вихров, - человек добрый,
высоконравственный; вы христианин, а не фарисей; простите эту простодушную
грешницу.
- Нет, не могу! - сказал Неведомов, снова садясь на диван и закрывая
себе лицо руками.
- Неведомов! - воскликнул Павел. - Это, наконец, жестокосердно и
бесчеловечно.
- Может быть, - произнес Неведомов, закидывая голову назад, - но я
больше уж никогда не могу возвратиться к прежнему чувству к ней.
- Погодите, постойте! - перебил его Павел. - Будем говорить еще
откровеннее. С этою госпожою, моею землячкою, которая приехала сюда в
номера... вы, конечно, догадываетесь, в каких я отношениях; я ее безумно
люблю, а между тем она, зная меня и бывши в совершенном возрасте, любила
другого.
- Это - ваше дело, - произнес Неведомов, слегка улыбаясь.
- Но как же вы не хотите, - горячился Павел, - простить молоденькое
существо, которое обмануто негодяем?
- Не столько не хочу, сколько не могу - по всему складу души моей, -
произнес Неведомов и стал растирать себе грудь рукою.
- И это ваше последнее слово, что вы не прощаете ее? - воскликнул
Павел.
- Последнее, - отвечал глухо Неведомов.
- Щепетильный вы нравственник и узковзглядый брезгливец! - сказал
Вихров и хотел было уйти; но на пороге остановился и обернулся: он увидел,
что Неведомов упал на диван и рыдал. Павел пожал плечами и ушел от него.
Анне Ивановне он, впрочем, сказал, что Неведомов, вероятно, ее простит,
потому что имени ее не может слышать, чтоб не зарыдать.
Это очень ее успокоило, и она сейчас же, как ушел от нее Павел, заснула
сном младенца.
На другой день поутру Павел, по обыкновению, пришел к m-me Фатеевой
пить чай и несколько даже поприготовился поэффектнее рассказать ей ночное
происшествие; но он увидел, что Клеопатра Петровна сидела за чайным прибором
с каким-то окаменелым лицом. Свойственное ей прежнее могильное выражение
лица так и подернуло, точно флером, все черты ее.
- Прежде всего, - сказал Павел уже с беспокойством, садясь против нее,
- скажите мне, отчего вы так сегодня нехорошо выглядите?
- Оттого, что я устала; я сбираюсь сегодня, - отвечала Фатеева.
- Куда? - спросил Павел, думая, что дело шло о сборах куда-нибудь в
Москве.
- К матери в деревню хочу ехать, - проговорила Фатеева, и на глазах у
нее при этом выступили слезы.
- Зачем же вы едете туда? - воскликнул с удивлением Павел.
- Что же мне, - сказала Фатеева, грустно усмехаясь, - присутствовать,
как вы будете по ночам принимать прежних ваших возлюбленных...
- Это вам, вероятно, ваша горничная успела рассказать; а сказала ли она
вам, кто такая это возлюбленная и почему я ее принимал ночью?
- Потому, что подобные госпожи всегда бегают по ночам.
- Ну, а эта госпожа не такого сорта, а это несчастная жертва, которой,
конечно, камень не отказал бы в участии, и я вас прошу на будущее время, -
продолжал Павел несколько уже и строгим голосом, - если вам кто-нибудь
что-нибудь скажет про меня, то прежде, чем самой страдать и меня обвинять,
расспросите лучше меня. Угодно ли вам теперь знать, в чем было вчера дело,
или нет?
- Ты, я думаю, сам должен знать, что обязан все мне сказывать, -
проговорила Фатеева.
- Я с этим, собственно, и пришел к тебе. Вчера ночью слышу стук в мою
дверь. Я вышел и увидал одну молоденькую девушку, которая прежде жила в
номерах; она вся дрожала, рыдала, просила, чтоб ей дали убежище; я сходил и
схлопотал ей у хозяйки номер, куда перевел ее, и там она рассказала мне свою
печальную историю.
- Какая же это печальная история? - спросила его насмешливо Фатеева:
- А такая, что один наш общий знакомый соблазнил и бросил ее, - сказал
Павел.
- Почему же она так прямо и бросилась к вам?
- Потому, что она меня одного тут в номерах и знала, кроме еще
Неведомова, к которому она идти не решилась, потому что тот сам в нее был
влюблен.
- Как же это - один был влюблен в нее, а другой ее соблазнил?
- Да, соблазнил, потому что прежде она того полюбила, а теперь, поняв
его, возненавидела, и молит прощенья у того, который ее страстно и
бескорыстно любит.
- Как же вы-то все это знаете? - спросила его опять насмешливо Фатеева.
- Знаю, потому что она сама мне все рассказала.
- Какая откровенность к совершенно постороннему мужчине! Вам бы,
кажется, когда пришла к вам такая несчастная женщина, прийти ко мне и
сказать: я бы, как женщина, лучше сумела ее успокоить.
- Ну, извините, я уж этого не догадался, - произнес Павел.
- Сделай милость, не догадался! - произнесла Фатеева, покачав головой.
- Ни один мужчина, - прибавила она с ударением, - никогда не показал бы
женщине такого большого участия без того, чтобы она хоть на капельку, хоть
немножко да не нравилась ему.
- Ну, это вряд ли так, - возразил Вихров, но в душе почти согласился с
m-me Фатеевой, хорошо, как видно, знавшей и понимавшей сердце мужчин.
- Во всяком случае, - продолжала она, - я ни сама не хочу оставаться в
этих номерах; ни вас здесь оставлять с вашими приятелями и
приятельницами-девицами. Поедем сейчас и наймем себе особую квартиру. Я буду
будто хозяйка, а ты у меня на хлебах будешь жить.
- Я очень рад, это превосходно, - воскликнул Павел, в самом деле
восхитившийся этой мыслью. Они сейчас же поехали и на Петровском бульваре
отыскали премиленький флигель, совершенно уединенный и особняком стоящий.
- Вот в этой келейке мы и будем жить с вами, как отшельники какие, -
сказала Фатеева, - и я на шаг не буду вас отпускать от себя.
- Сделайте милость! - сказал Павел, смотря с удовольствием на ее черные
глаза, которые так и горели к нему страстью. - Только зачем, друг мой, все
эти мучения, вся эта ревность, для которой нет никакого повода? - сказал он,
когда они ехали домой.
- Потому что мне все кажется, что ты меня мало любишь и что ты любишь
еще кого-нибудь другую.
- Но как же мне тебя больше любить?
- Это тебе надобно знать! - сказала Фатеева. - Я слишком много страдала
в жизни и потому имею право не доверять людям, - прибавила она с ударением.
¶XIV§
¶БЛАГОРОДНЫЕ, НО НЕИСПОЛНИМЫЕ СТРЕМЛЕНИЯ§
Трудно вообразить себе что-нибудь счастливее жизни, которую на первых
порах стали вести мои возлюбленные в своем уединенном флигельке на
Петровском бульваре. Новое помещение их состояло из общей комнаты, из
которой направо был ход в комнату к Павлу, а налево - в спальню к Клеопатре
Петровне. На окне последней комнаты сейчас же была повешена довольно плотная
занавеска. По утрам, когда Павел отправлялся в университет, Клеопатра
Петровна, провожая его, по крайней мере раз десять поцелует; а когда он
возвращался домой, она его у Большого театра, в щегольской, отороченной
соболем шубке, непременно встречает.
- А я нарочно вышла посмотреть, не заходили ли вы куда-нибудь и прямо
ли ко мне спешите, - говорила она, грозя ему пальчиком.
- Прямо к тебе, мое сокровище! - отвечал ей Павел.
Вечером он садился составлять лекции или читал что-нибудь. Клеопатра
Петровна помещалась против него и по целым часам не спускала с него глаз.
Такого рода жизнь барина и Ивану, как кажется, нравилась; и он, с своей
стороны, тоже продолжал строить куры горничной Фатеевой и в этом случае
нисколько даже не стеснялся; он громко на все комнаты шутил с нею, толкал
ее... Павел однажды, застав его в этих упражнениях, сказал ему:
- Что это такое ты делаешь?
- Что ж такое? - отвечал ему Иван грубоватым голосом и как будто бы
желая тем сказать: "А сам разве лучше меня делаешь?"
Видя, что Фатеева решительно ничем не занимается и все время только и
есть, что смотрит на него, Павел вздумал поучить ее.
- Ты, ангел мой, женщина очень умная, - начал он, - но пишешь ужасно
безграмотно, и почерк у тебя чрезвычайно дурной, как-то невыписавшийся; тебе
надобно поучиться писать!
- Ах, я очень рада, - отвечала она, немного сконфузясь, - меня очень
дурно маленькую учили.
Чтобы исправить почерк и правописание, Вихров принялся ей диктовать
басни Крылова, и m-me Фатеева старалась как можно разборчивее и правильнее
писать; но все-таки ошибалась: у нее даже буква "г" не очень строго
отличалась от "х", и она писала пехать, вместо бегать.
- Прочти, что ты такое написала? - спросил ее Павел, не могши
удержаться от смеха.
- Бегать, - прочла Фатеева.
- Нет, не бегать, а пехать, - говорил Павел.
Клеопатра Петровна улыбнулась.
Ей самой, должно быть, хотелось повыучиться, потому что она в
отсутствие даже Павла все переписывала басни и вглядывалась в каждое слово
их; но все-таки пользы мало от того происходило, - может быть, потому что
ум-то и способности ее были обращены совсем уж в другую сторону... Потеряв
надежду исправить каллиграфию и орфографию Клеопатры Петровны, Павел решился
лучше заняться ее общим образованием и прежде всего вознамерился подправить
ее литературные понятия, которые, как заметил он, были очень плоховаты. О
французских писателях она имела еще кой-какие понятия, но и то очень
сбивчивые, и всего более она читала Поль де Кока{257}.
- Где же ты все это прочла? - спрашивал ее Павел.
- Муж мне все это давал в первый год, как я вышла замуж, - отвечала
она.
"Хорош!" - подумал Павел.
Бальзака{258}, напротив, она мало знала, прочла что-то такое из него,
но и сама не помнила что; из русских писателей тоже многого совершенно не
читала и даже Пушкиным не особенно восхищалась. Но чем она поразила Павла, -
это тем, что о существовании "Илиады" Гомера она даже и не подозревала
вовсе.
- А что же писал этот Илиад Гомер? - спросила она, перемешав даже
имена.
- Клеопаша, Клеопаша! - воскликнул Павел. - Ты после этого не знаешь,
что и древние греки были!
- Нет, знаю! - отвечала Клеопатра Петровна, но и то как-то не совсем
уверенно.
- Ну, и знаешь, какой они религии были?
- Они были идолопоклонники.
- Да, но это название ужасно глупое; они были политеисты, то есть
многобожники, тогда как евреи, мы, христиане, магометане даже - монотеисты,
то есть однобожники. Греческая религия была одна из прекраснейших и
плодовитейших по вымыслу; у них все страсти, все возвышенные и все низкие
движения души олицетворялись в богах; ведь ты Венеру, богиню красоты, и
Амура, бога любви, знаешь?
- Знаю, - отвечала с улыбкой Фатеева.
- Знаешь, что уродливый Вулкан был немножко ревнив; а богини ревности и
нет даже, потому женщины не должны быть ревнивы. Это чувство неприлично им.
- Благодарю вас, - неприлично! Что же, и смотреть так на все сквозь
пальцы, слепой быть? - возразила Клеопатра Петровна.
- Не слепой быть, а, по крайней мере, не выдумывать, как делает это в
наше время одна прелестнейшая из женщин, но не в этом дело: этот Гомер
написал сказание о знаменитых и достославных мужах Греции, описал также и
богов ихних, которые беспрестанно у него сходят с неба и принимают участие в
деяниях человеческих, - словом, боги у него низводятся до людей, но зато и
люди, герои его, возводятся до богов; и это до такой степени, с одной
стороны, простое, а с другой - возвышенное создание, что даже полагали
невозможным, чтобы это сочинил один человек, а думали, что
...Закладка в соц.сетях
