Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...того случая.
После обеда, наконец, когда Павел вместе с полковником стали
раскланиваться, чтобы ехать домой, m-lle Прыхина вдруг обратилась к нему:
- Monsieur Вихров, - начала она немного лукавым голосом, - меня не
знает, а я его знаю очень хорошо.
- Меня? - спросил Павел.
- Да, вас. Мне про вас очень много рассказывала одна моя соседка и
приятельница.
- Кто такая? - спросил Павел.
- Madame Фатеева, - отвечала многознаменательно m-lle Прыхина.
- Ах, боже мой! - воскликнул Павел. - Она опять сюда приехала?
- Да, она опять приехала - возвратилась к мужу, - продолжала m-lle
Прыхина тем же знаменательным тоном.
- И, что же, ладит с ним? - спросил Павел.
- Ладит, по возможности, что же делать? Не имея состояния, надо ладить!
- Поклонитесь ей, пожалуйста, от меня, когда ее увидите, - проговорил
Павел.
- И только? - спросила m-lle Прыхина опять уже лукаво.
- Только, разумеется, - отвечал Павел.
- Странно! - проговорила m-lle Прыхина, и на некрасивом лице ее
изобразилось удивление.
Павел, в свою очередь, тоже посмотрел на нее с некоторым вниманием.
Вскоре потом он выехал с отцом.
Когда Павел садился на лошадь, которую подвел ему Добров и подержал
даже ему стремя, он не утерпел и спросил его:
- Отчего вы служите в рассыльных и не приищете себе более приличного
места?
- Мне нельзя, сударь, - отвечал тот ему своим басом, - я точно что
человек слабый - на хороших местах меня держать не станут.
Павел дал шпоры своей лошади и поехал. Вся жизнь, которую он видел в
стану, показалась ему, с одной стороны, какою-то простою, а с другой -
тяжелою, безобразною и исковерканною, точно кривулина какая.
¶IX§
¶АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ КОПТИН§
Желая развлечь сына, полковник однажды сказал ему:
- А что, не хочешь ли, поедем к Александру Ивановичу Коптину?
Павел некоторое время думал.
- К Коптину? - повторил он.
Ему и хотелось съездить к Коптину, но в то же время немножко и страшно
было: Коптин был генерал-майор в отставке и, вместе с тем, сочинитель. Во
всей губернии он слыл за большого вольнодумца, насмешника и даже
богоотступника.
- А что, он не очень важничает своим генеральством и сочинительством? -
спросил Павел отца.
- Нет, не очень!.. Когда трезв, так напротив весьма вежлив и приветлив;
ну, а как выпьет, так занесет немного... Со мной у него тоже раз, -
продолжал полковник, - какая стычка была!.. Рассказывает он про Кавказ, про
гору там одну, и слышу я, что врет; захотелось мне его немножко остановить.
"Нет, говорю, ваше превосходительство, это не так; я сам чрез эту гору
переходил!" - "Где, говорит, вам переходить; может быть, как-нибудь пьяный
перевалились через нее!" Я говорю: "Ваше превосходительство, я двадцать лет
здесь живу, и меня, благодаря бога, никто еще пьяным не видал; а вас - так,
говорю, слыхивал, как с праздника из Кузьминок, на руки подобрав, в коляску
положили!" Засмеялся... "Было, говорит, со мной, полковник, это, было!.. Не
выдержало мое генеральское тело и сомлело перед очьми народными!"
По-славянски, знаешь, этак заговорил - черт его знает что такое!
Павел однако решился съездить к Коптину.
В день отъезда, полковник вырядился в свой новый вицмундир и во все
свои кресты; Павлу тоже велел одеться попараднее.
- Нельзя, братец, все-таки генерал! - сказал он ему по этому поводу, -
и презамечательный на это, бестия!.. Даром что глядит по сторонам, все в
человеке высмотрит.
Дорогой Павел продолжал спрашивать отца о Коптине.
- Скажите, папаша, ведь он сослан был?
- Как же, при покойном еще государе Александре Павловиче, в деревню
свою, чтобы безвыездно жил в ней.
- За что же?
Полковник усмехнулся.
- Песню он, говорят, какую-то сочинил с припевом этаким. Во Франции он
тоже был с войсками нашими, ну и понабрался там этого духу глупого.
- Какая же это песня, папаша?
- Не знаю, - отвечал полковник. Он знал, впрочем, эту песню, но не
передал ее сыну, не желая заражать его вольнодумством.
- А как же его простили?
- Простили его потом, когда государь проезжал по здешней губернии; ну,
и с ним Вилье{208} всегда ездил, по левую руку в коляске с ним сидел...
Только вот, проезжая мимо этого Семеновского, он и говорит: "Посмотрите,
говорит, ваше величество, какая усадьба красивая!.. (прошен уж тоже заранее
был). Это, говорит, несчастного Коптина, который в нее сослан!" - "А,
говорит государь, разрешить ему въезд в Петербург!"
- А скажите, папаша, - продолжал Павел, припоминая разные подробности,
которые он смутно слыхал в своем детстве про Коптина, - декабристом он был?
- Нет, не был! Со всеми с ними дружен был, а тут как-то перед самым их
заговором, на счастье свое, перессорился с ними! Когда государю подали
список всех этих злодеев, первое слово его было: "А Коптин - тут, в числе
их?" - "Нет", - говорят. - "Ну, говорит, слава богу!" Любил, знаешь, его,
дорожил им. Вскоре после того в флигель-адъютанты было предложено ему -
отказался: "Я, говорит, желаю служить отечеству, а не на паркете!" Его и
послали на Кавказ: на, служи там отечеству!
- Все это однако показывает, что он человек благородный.
- О, поди-ка - с каким гонором, сбрех только: на Кавказе-то начальник
края прислал ему эту, знаешь, книгу дневную, чтобы записывать в нее, что
делал и чем занимался. Он и пишет в ней: сегодня занимался размышлением о
выгодах моего любезного отечества, завтра там - отдыхал от сих мыслей, -
таким шутовским манером всю книгу и исписал!.. Ему дали генерал-майора и в
отставку прогнали.
- Что же он делает тут, чем занимается?
- Чем заниматься-то? Сидит, разглагольствует, в коляске четверней
ездит, сам в черкеске ходит; людей тоже всех черкесами одел.
Когда Вихровы приехали в усадьбу Александра Ивановича и подъехали к его
дому, их встретили два - три очень красивых лакея, в самом деле одетые в
черные черкесские чепаны{209}.
- Его превосходительство дома? - спросил не без уважения полковник.
- У себя-с! - отвечал один из лакеев.
Павел почувствовал, что от всех от них страшно воняло водкой.
Самого генерала Вихровы нашли в высокой и пространной зале сидящим у
открытого окна. Одет он был тоже в черкеске, но только - верблюжьего цвета,
отороченной настоящим серебряным позументом и с патронташами на груди. Он
был небольшого роста, очень стройный, с какой-то ядовито-насмешливой улыбкой
и с несколько лукавым взглядом. В одной руке он держал газету, а в другой -
трубку с длиннейшим черешневым чубуком и с дорогим янтарным мундштуком.
Невдалеке от него сидел, как-то навытяжке и с почтительною физиономией,
священник из его прихода.
- Здравствуйте, Михайло Поликарпыч! - воскликнул Коптин довольно
дружелюбно. Полковник опять-таки с уважением расшаркался перед ним и
церемонно представил ему сына, пояснив с некоторым ударением: "Студент
Московского университета!"
На Александра Ивановича этот титул произвел, кажется, весьма малое
впечатление.
- Садитесь! - продолжал он, показывая обоим гостям на стулья.
Те сели.
- Потрудитесь отдохнуть, как говорят, а?.. Хорошо?.. Мило?.. -
произносил он, как-то подчеркивая каждое слово и кидая вместе с тем на
гостей несколько лукавые взгляды.
Павел догадался, что это была сказана острота: потрудитесь отдохнуть.
- Часто употребляют такие несообразности! - пояснил он.
- Нет-с, не часто!.. Вовсе не часто!.. - возразил генерал, как бы
обидевшись этим замечанием. - Вон у меня брат родной действительно
подписывался в письмах к матушке: "Примите мое глубочайшее высокопочитание!"
- так что я, наконец, говорю ему: "Мой милый, то, что глубоко, не может быть
высоко!.." Ах, да, полковник! - прибавил вдруг Коптин, обращаясь уже прямо к
Михайлу Поликарповичу. - Я опять к вам с жалобой на обожаемое вами
правительство!.. Смотрите, что оно пишет: "Признавая в видах
благоденствия..." Да предоставило бы оно нам знать: благоденствие это или
нет.
- Разумеется, благоденствие, - подтвердил полковник.
- Вы думаете? - спросил его ядовито Коптин.
- Думаю, - отвечал сердито полковник.
- Ну, а я признаюсь, немножко в этом сомневаюсь... Сомневаюсь немножко!
- повторил Александр Иванович, произнося насмешливо слово немножко. И, вслед
затем, он встал и подошел к поставленной на стол закуске, выпил не больше
четверти рюмочки водки и крикнул: "Миша!". На этот зов вбежал один из юных
лакеев его. Не ожидая дальнейших приказаний барина, он взял у него из рук
трубку, снова набил ее, закурил и подал ему ее. Александр Иванович начал
ходить по зале и курить. Всеми своими словами и манерами он напомнил Павлу,
с одной стороны, какого-то умного, ловкого, светского маркиза, а с другой -
азиатского князька.
- Куда же вы думаете из университета поступить-с? - обратился он,
наконец, к Павлу, и с заметно обязательным тоном.
- Вероятно, в штатскую службу, - отвечал тот.
- Что нынче военная-то служба, - подтвердил и полковник, - пустой
только блеск она один!
- А вот что такое военная служба!.. - воскликнул Александр Иванович,
продолжая ходить и подходя по временам к водке и выпивая по четверть рюмки.
- Я-с был девятнадцати лет от роду, титулярный советник, чиновник
министерства иностранных дел, но когда в двенадцатом году моей матери
объявили, что я поступил солдатом в полк, она встала и перекрестилась:
"Благодарю тебя, боже, - сказала она, - я узнаю в нем сына моего!"
Проговоря это, Александр Иванович значительно мотнул головой
полковнику, который, с своей стороны, ничего, кажется, не нашел возразить
против того.
Александр Иванович обратился после того к священнику.
- Поведайте вы мне, святый отче, хорошо ли вы съездили с вашей иконой
за озеро?
- Слава богу-с, - отвечал тот, сейчас же вставая на ноги.
- Это, изволите видеть, - обратился Коптин уже прямо к Павлу, - они с
своей чудотворной иконой ездят каждый год зачем-то за озеро!
- Народ усердствует и желает того, - отвечал священник, потупляя свои
глаза.
- И много вы исцелили слепых, хромых, прокаженных? - спросил его
Коптин.
- Исцеления были-с, - отвечал священник, не поднимая глаз и явно
недовольным голосом.
Александр Иванович в это время на мгновение и лукаво взглянул на Павла.
- У меня написана басня-с, - продолжал он, исключительно уже обращаясь
к нему, - что одного лацароне{211} подкупили в Риме англичанина убить; он
раз встречает его ночью в глухом переулке и говорит ему: "Послушай, я взял
деньги, чтобы тебя убить, но завтра день святого Амвросия, а патер наш мне
на исповеди строго запретил людей под праздник резать, а потому будь так
добр, зарежься сам, а ножик у меня вострый, не намает уж никак!.." Ну, как
вы думаете - наш мужик русский побоялся ли бы патера, или нет?.. Полагаю,
что нет!.. Полагаю!.. Если нужно, так и под праздник бы зарезал! - заключил
Александр Иванович.
Священник слушал его, потупив голову. Полковник тоже сидел,
нахмурившись: он всегда терпеть не мог, когда Александр Иванович начинал
говорить в этом тоне. "Вот за это-то бог и не дает ему счастия в жизни:
генерал - а сидит в деревне и пьет!" - думал он в настоящую минуту про себя.
- Что же я, господа, вас не угощаю!.. - воскликнул вдруг Александр
Иванович, как бы вспомнив, наконец, что сам он, по крайней мере, раз девять
уж прикладывался к водке, а гостям ни разу еще не предложил.
Священник отказался. Полковник тоже объявил, что он пьет только перед
обедом.
- Дурно-с вы делаете! - произнес Александр Иванович. - У нас еще
Владимир, наше красное солнышко, сказал: "Руси есть веселие пити!" Я не знаю
- я ужасно люблю князя Владимира. Он ничего особенно путного не сделал,
переменил лишь одно идолопоклонство на другое, но - красное солнышко, да и
только!
- У вас даже есть прекрасное стихотворение о Владимире - Кубок,
кажется, называется, - подхватил Павел с полною почтительностью и более
всего желая поговорить с Александром Ивановичем о литературе.
- Есть!.. Есть!.. - отвечал тот, ходя по комнате и закидывая голову
назад.
- В Москве, так это досадно, - продолжал Павел, - почти совсем не дают
на театре ваших переводов из Корнеля и Расина{212}.
- И в Петербурге тоже-с, и в Петербурге!.. По крайней мере, когда я в
последний раз был там, - говорил Александр Иванович явно грустным тоном, -
Вася Каратыгин мне прямо жаловался, что он играет всякую дребедень, а что
поумней - ему не позволяют играть.
- Нынче Гоголя больше играют! - произнес Павел, вовсе не ожидая - какая
на него из-за этого поднимется гроза.
Александра Ивановича точно кто ущипнул или даже ужалил.
- Боже мой, боже мой! - воскликнул он, забегав по комнате. - Этот
Гоголь ваш - лакей какой-то!.. Холоп! У него на сцене ругаются непристойными
словами!.. Падают!.. Разбивают себе носы!.. Я еще Грибоедову говорил: "Для
чего это ты, мой милый, шлепнул на пол Репетилова - разве это смешно?"
Смешно разве это? - кричал Александр Иванович.
Павел очень этим сконфузился.
- В комедии-с, - продолжал Александр Иванович, как бы поучая его, -
прежде всего должен быть ум, острота, знание сердца человеческого, - где же
у вашего Гоголя все это, где?
- У него юмору очень много, - юмор страшный, - возразил скромно Павел и
этим опять рассердил Александра Ивановича.
- Да что такое этот ваш юмор - скажите вы мне, бога ради! - снова
закричал он. - Но фраз мне не смейте говорить! Скажите прямо, что вы этим
называете?
- Юмор - слово английское, - отвечал Павел не совсем твердым голосом, -
оно означает известное настроение духа, при котором человеку кажется все в
более смешном виде, чем другим.
- Значит, он сумасшедший! - закричал Александр Иванович. - Его надобно
лечить, а не писать ему давать. В мире все имеет смешную и великую сторону,
а он там, каналья, навараксал каких-то карикатур на чиновников и помещиков,
и мой друг, Степан Петрович Шевырев, уверяет, что это поэма, и что тут вся
Россия! В кривляканьи какого-то жаргондиста{213} - вся Россия!
Павел решился уж лучше не продолжать более разговора о Гоголе, но
полковник почему-то вдруг вздумал заступиться за сего писателя.
- Не знаю, вот он мне раз читал, - начал он, показывая головой на сына,
- описание господина Гоголя о городничем, - прекрасно написано: все верно и
справедливо!
- Это вам потому, полковник, понравилось, - подхватил ядовито Александр
Иванович, - что вы сами были комендантом и, вероятно, взяточки побирали.
Михаил Поликарпович весь вспыхнул.
- Это вы, может быть, побирали, а я - нет-с! - возразил он с дрожащими
щеками и губами.
Александр Иванович засмеялся.
- Знаю, мой милый ветеран, что - нет!.. - подхватил он, подходя и
трепля полковника по плечу. - Потому-то и шучу с вами так смело.
Павел между тем опять поспешил перевести разговор на литературу.
- Я читал в издании "Онегина", что вы Пушкину делали замечание насчет
его Татьяны, - отнесся он к Александру Ивановичу. Лицо того мгновенно
изменилось. Видимо, что речь зашла о гораздо более любезном ему писателе.
- Делал-с! - отвечал он самодовольно. - Прямо писал ему: "Как же это,
говорю, твоя Татьяна, выросшая в деревенской глуши и начитавшаяся только
Жуковского чертовщины, вдруг, выйдя замуж, как бы по щучьему велению
делается светской женщиной - холодна, горда, неприступна?.." Как будто бы
светскость можно сразу взять и надеть, как шубу!.. Мы видим этих выскочек из
худородных. В какой мундир или роброн{214} ни наряди их, а все сейчас видно,
что - мужик или баба. Госпожа Татьяна эта, я уверен, в то время, как
встретилась с Онегиным на бале, была в замшевых башмаках - ну, и ему она
могла показаться и светской, и неприступной, но как же поэт-то не видел тут
обмана и увлечения?
Павел был почти совершенно согласен с Александром Ивановичем.
- А правда ли, Александр Иванович, что вы Каратыгина учили? - спросил
он уже более смелым голосом.
- Немножко-с! - отвечал Александр Иванович, лукаво улыбаясь. - Вы
видали самого Каратыгина на сцене? - спросил он Павла.
- Сколько раз, когда он приезжал в Москву, - отвечал тот поспешно.
- Погодите, я вам несколько напомню его, книжку только возьму, - сказал
Александр Иванович и поспешно ушел в свою комнату.
Оставшиеся без него гости некоторое время молчали. Полковник, впрочем,
не утерпел и отнесся к священнику.
- Что врет-то, экой враль безумный! - проговорил он.
Священник на это в раздумье покачал только головой и вздохнул.
- Ужасно как трудно нам, духовенству, с ним разговаривать, - начал он,
- во многих случаях доносить бы на него следовало!.. Теперь-то еще несколько
поунялся, а прежде, бывало, сядет на маленькую лошаденку, а мужикам и бабам
велит платки под ноги этой лошаденке кидать; сначала и не понимали, что
такое это он чудит; после уж только раскусили, что это он патриарха, что ли,
из себя представляет.
- Как патриарха? - воскликнул Павел.
- Так-с, - отвечал с грустью священник.
- Спьяну все ведь это творил! - подхватил полковник.
- Конечно, что уж не в полном рассудке, - подтвердил священник. - А во
всем прочем - предобрый! - продолжал он. - Три теперь усадьбы у него
прехлебороднейшие, а ни в одной из них ни зерна хлеба нет, только на семена
велит оставить, а остальное все бедным раздает!
На этих словах священника Александр Иванович вышел с книжкою в руках
своего перевода. Он остановился посредине залы в несколько трагической позе.
- Вы знаете сцену Федры с Ипполитом? - спросил он Павла.
Тот поспешил сказать, что знает.
Александр Иванович зачитал: в дикции его было много декламации, но
такой умной, благородной, исполненной такого искреннего неподдельного огня,
что - дай бог, чтобы она всегда оставалась на сцене!.. Произносимые стихи
показались Павлу верхом благозвучия; слова Федры дышали такою неудержимою
страстью, а Ипполит - как он был в каждом слове своем, в каждом движении,
благороден, целомудрен! Такой высокой сценической игры герой мой никогда еще
не видывал.
- Что, похоже? - спросил Александр Иванович, останавливаясь читать и
утирая с лица пот, видимо выступавший у него от задушевнейшего волнения.
- Похоже, только гораздо лучше, - произнес задыхающимся от восторга
голосом Павел.
- Я думаю - немножко получше! - подхватил Александр Иванович, без
всякого, впрочем, самохвальства, - потому что я все-таки стою ближе к крови
царей, чем мой милый Вася! Я - барин, а он - балетмейстер.
- Вот это и я всегда говорю! - подхватил вдруг полковник, желавший на
что бы нибудь свести разговор с театра или с этого благованья, как называл
он сие не любимое им искусство. - Александра Ивановича хоть в серый армяк
наряди, а все будет видно, что барин!
- Будет видно-с, будет! - согласился и Александр Иванович.
- Какой у вас перевод превосходный, - говорил между тем ему Павел.
- Вам нравится? - спросил с явным удовольствием Александр Иванович.
- Очень! - отвечал Павел совершенно искренно.
- В таком случае, позвольте вам презентовать сию книжку! - проговорил
Александр Иванович и, подойдя к столу, написал на книжке: Павлу Михайловичу
Вихрову, от автора, - и затем подал ее Павлу.
Полковник наконец встал, мигнул сыну, и они стали раскланиваться.
- На этой же бы неделе был у вас, чтобы заплатить визит вам и вашему
милому юноше, - говорил любезно Александр Иванович, - но - увы! - еду в
губернию к преосвященному владыке.
- Это зачем? - спросил полковник.
- Испрашивать разрешения быть строителем храма божия, - отвечал
Александр Иванович. - И, может быть, он мне даже, святый отче, не разрешит
того? - обратился он к священнику.
- Отчего же-с, - отвечал тот, опять потупляясь.
- Оттого, что я здесь слыву богоотступником. Уверяю вас! - отнесся
Александр Иванович к Павлу. - Когда я с Кавказа приехал к одной моей тетке,
она вдруг мне говорит: - "Саша, перекрестись, пожалуйста, при мне!" Я
перекрестился. - "Ах, говорит, слава богу, как я рада, а мне говорили, что
ты и перекреститься совсем не можешь, потому что продал черту душу!"
- Ну, вы наскажете, вас не переслушаешь! - произнес полковник и
поспешил увести сына, чтобы Александр Иванович не сказал еще чего-нибудь
более резкого.
Когда они сели в экипаж, Павел сейчас же принялся просматривать перевод
Коптина.
- Папаша, папаша! - воскликнул он. - Стихи Александра Иваныча, которые
мне так понравились в его чтении, ужасно плохи.
- Ну, вот видишь! - подхватил как бы даже с удовольствием полковник. -
Мне, братец, главное, то понравилось, что ты ему во многом не уступал: нет,
мол, ваше превосходительство, не врите!
- Что ж ему было уступать, - подхватил не без самодовольства Павел, -
он очень много пустяков говорил, хотя бы про того же Гоголя!
- Ну да! - согласился полковник.
- Как у него сегодня все эти любимцы-то его перепились, - вмешался в
разговор кучер Петр. - Мы поехали, а они драку промеж собой сочинили.
- Чего уж тут ждать! - сказал на это что-то такое Михаил Поликарпович.
¶X§
¶НЕОЖИДАННЫЕ ГОСТИ§
Вакация Павла приближалась к концу. У бедного полковника в это время
так разболелись ноги, что он и из комнаты выходить не мог. Старик, привыкший
целый день быть на воздухе, по необходимости ограничивался тем, что сидел у
своего любимого окошечка и посматривал на поля. Павел, по большей части,
старался быть с отцом и развеселял его своими разговорами и ласковостью.
Однажды полковник, прищурив свои старческие глаза и посмотрев вдаль,
произнес:
- А, ведь, с Сивцовской горы, должно быть, экипаж какой-то едет.
- Где, папаша? - спросил Павел и, взглянув по указанию полковника, в
самом деле увидел, что по едва заметной вдали дороге движется какая-то
черная масса.
- Кто ж это такие? - спросил он довольным голосом: ему уж сильно
поприскучило деревенское уединение, и он очень желал, чтобы кто-нибудь к ним
приехал.
- Не знаю! - отвечал протяжно полковник, видимо, недоумевая. - Это к
нам! - прибавил он, когда экипаж, выехав из леска, прямо повернул на дорогу,
ведущую к ним в усадьбу.
- А есть ли запас у нас, и будет ли чем накормить гостей? - спросил с
беспокойством Павел.
- Есть, будет! Это две какие-то дамы, - говорил полковник, когда экипаж
стал приближаться к усадьбе.
- Какие же это могут быть дамы? - спросил Павел с волнением в голосе и,
не утерпев долее дожидаться, вышел на крыльцо, чтобы поскорее увидеть, кто
такие приехали.
Коляска, запряженная четвернею, вкатилась на двор. В одной из дам Павел
узнал m-me Фатееву, а в другой - m-lle Прыхину.
- Боже мой! - говорил он радостно, и сам отпер у коляски дверцу, когда
экипаж остановился перед крыльцом.
- Вот, вы не хотели ко мне приехать, так я к вам приехала, - говорила
Фатеева, слегка опираясь на руку Павла, когда выскакивала из коляски, а
потом дружески пожала ему руку.
Он почувствовал, что рука ее сильно при этом дрожала. Что касается до
наружности, то она значительно похорошела: прежняя, несколько усиленная
худоба в ней прошла, и она сделалась совершенно бель-фам{217}, но грустное
выражение в лице по-прежнему, впрочем, оставалось.
- Monsieur Вихров не хотел меня пригласить к себе, но я сама к нему
тоже приехала! - повторила за своей приятельницей и m-lle Прыхина с своею
обычно развязною манерой.
- Познакомьте меня с вашим отцом, - сказала m-me Фатеева торопливо
Павлу. Голос ее при этом был неровен.
- Непременно! - отвечал он и торопливо повел обеих дам к полковнику.
- Это madame Фатеева! - сказал он отцу.
- Очень рад, - отвечал полковник, привставая со своего места.
- Я давно, Михаил Поликарпович, желала быть у вас, - начала как бы
совершенно искренним голосом m-me Фатеева, - и муж мой тоже, но он теперь
уехал в вологодское имение свое и - как воротится, так непременно будет у
вас.
- Благодарю покорно! - говорил полковник, стоя перед нею, немного
наклонившись и растопырив руки.
- Да вы сядьте, пожалуйста, - проговорила m-me Фатеева, слегка
дотрогиваясь до полковника и усаживая его, - вас, я слышала, очень тревожат
раны ваши несносные.
- Не столько, я полагаю, раны, сколько лета мои.
- А с сыном вашим мы давно друзья, - продолжала Фатеева.
- Слышал это, - произнес полковник с улыбкой.
- И мы с вами - соседи весьма недальние: не больше тридцати верст.
- Ну, будут и все сорок, - сказал полковник. По его тону весьма было
заметно, что у него некоторый гвоздь сидел в голове против Фатеевой. "Барыня
шалунья!" - думал он про себя.
М-lle Прыхина, все время стоявшая перед полковником, точно солдат,
навытяжке и дожидавшаяся, когда придет ее очередь рекомендоваться Михаилу
Поликарповичу, воспользовавшись первой минутой молчания Фатеевой, сейчас же
отнеслась к нему:
- А мне позвольте представиться... я - Прыхина.
- Дочь казначея, вероятно, нашего? - произнес, и перед нею склоняя
голову, полковник.
- Точно так. Отец мой тридцать лет казначеем! - проговорила она с
какою-то гордостью, обращаясь к Павлу, и затем, поведя как-то носом по
воздуху, прибавила: - Какой вид тут у вас прекрасный - премиленький!
- Да, недурной, - отвечал полковник, несколько пораженный ее бойкостью.
М-me Фатеева между тем села с Павлом несколько в стороне на диване. Он
был почти в лихорадке: пожатие прелестной ручки m-me Фатеевой пронзило как
бы электрическими иглами все тело его.
- Что же, ваша история с Постеном кончилась? - спросил он ее
вполголоса.
- Давно, - отвечала она ему тоже тихо.
- Как же вы приехали к вашему мужу?
- Я сначала написала к нему... Я го
...Закладка в соц.сетях
