Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...енную мою
мечту и цель жизни, а при такого рода занятиях надо быть на все готовым:
ездить в разные местности, жить в разнообразных обществах, уехать, может
быть, за границу, эмигрировать, быть, наконец, сослану в Сибирь, а по всем
этим местам возиться с женой не совсем удобно.
- Я бы вас ни в чем этом не стесняла и просила бы только на время
приезжать ко мне; по крайней мере я была бы хоть не совсем униженная и
презираемая всеми женщина.
- Вы больше бы, чем всякая другая женщина, стеснили меня, потому что
вы, во имя любви, от всякого мужчины потребуете, чтобы он постоянно сидел у
вашего платья. В первый момент, как вы мне сказали, я подумал было сделать
это для вас и принести вам себя в жертву, но я тут же увидел, что это будет
совершенно бесполезно, потому что много через полгода я все-таки убегу от
вас совсем.
Слова: принести себя в жертву, убегу совсем - подняли в душе Клеопатры
Петровны страшную бурю оскорбленного самолюбия.
- Зачем же вам это делать? - начала она насмешливо. - Если вы так меня
понимаете, зачем же вы и бываете у меня? Вы лучше меня оставьте совсем, и
теперь, пожалуйста, уходите от меня.
Вихров на это усмехнулся только и вместо ухода сел около Клеопатры
Петровны.
- Нет-с, не уйду я от вас, - начал он, - и потому именно, что знаю вас
лучше, чем вы знаете самое себя: вам тяжелее будет, чем мне, если мы
расстанемся с вами навсегда.
- Не слишком ли самонадеянно это сказано? - перебила его опять
насмешливо Фатеева.
- Нет, не самонадеянно, потому что у меня много еще в жизни впереди
занятий и развлечений, а что такое в вашей перспективе жизни осталось, я не
знаю!
- Что же я, по-вашему, такая старуха и такая безобразная, что не могу
обратить на себя ничьего внимания?
- Вовсе не потому; напротив, вы молоды и красивы, но я вас настолько
уважаю, что убежден в том, что вы ничьего внимания, кроме моего, не хотите и
не желаете видеть!
- Да, это было так, когда я думала, что вы любите меня, а теперь не
то...
- Я и теперь вас люблю.
- Какая любовь пылкая, в самом деле!
- Пылкая настолько, насколько вообще я способен любить женщину.
Клеопатра Петровна прислушалась к этим его последним словам.
- Я не верю вам, чтобы вы никакой другой женщины, кроме меня, теперь не
любили, - проговорила она.
- Уверяю вас, что не люблю!
- Поклянитесь мне в том!
- Клянусь!
- И вам, значит, лишиться меня все-таки тяжело будет?
- Очень!
Лицо Клеопатры Петровны заметно просветлело.
- И, чтобы доказать ваши слова, не извольте сегодня уезжать на бал; я
вас не пущу.
Вихров послушался ее и не поехал в собрание. Клеопатра Петровна на
другой день рано утром ехала из города в свою усадьбу; по ее молодому лбу
проходили морщины: кажется, она придумывала какой-то новый и довольно смелый
шаг!
¶XII§
¶ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ ТОЛКОВАТЕЛИ О ЛИТЕРАТУРЕ§
Нечаянный и быстрый отъезд Вихрова из собрания остался далеко не
незамеченным, и больше всех он поразил и почти испугал добродушного Кергеля,
который нарочно сбегал в переднюю, чтобы узнать, кто именно приходил за
Вихровым, и когда ему сказали, что - m-lle Прыхина, он впал в крайнее
недоумение. "Неужели же у него с этой госпожой что-нибудь было?" - подумал
он, хотя господин Кергель, как увидим мы это впоследствии, вовсе не должен
был бы удивляться тому!.. Не ограничиваясь расспросами в передней, он обегал
вниз и узнал от кучеров, куда именно поехал Вихров; те сказали ему, что на
постоялый двор, он съездил на другой день и на постоялый двор, где ему
подтвердили, что воздвиженский барин действительно приезжал и всю ночь почти
сидел у г-жи Фатеевой, которая у них останавливалась. Сомнения теперь не
оставалось никакого. Кергель о всех этих подробностях, и не столько из
злоязычия, сколько из любви и внимания к новому приятелю, стал рассказывать
всему городу, а в том числе и Живину, но тот на него прикрикнул за это.
- Твое пуще дело; лучше бы молчал.
- Да я, кроме тебя, никому и не говорил, - солгал Кергель.
- Не говорил уж, я думаю, - возразил Живин, зная хорошо болтливость
приятеля.
Слухи эти дошли, разумеется, и до Юленьки Захаревской; она при этом
сделала только грустно-насмешливую улыбку. Но кто больше всех в этом случае
ее рассердил - так это Катишь Прыхина: какую та во всей этой истории играла
роль, на языке порядочной женщины и ответа не было. Юлия хотя была и
совершенно чистая девушка, но, благодаря дружбе именно с этой m-lle Прыхиной
и почти навязчивым ее толкованиям, понимала уже все.
Вихров между тем окончательно дописал свои сочинения; Добров переписал
ему их, и они отправлены уже были в одну из редакций. Герой мой остался
таким образом совершенно без занятий и в полнейшем уединении, так как Добров
отпросился у него и ушел в село к священнику, помочь тому в работе.
В одно утро, наконец, комнатный мальчик доложил ему, что приехали гости
- Живин и Кергель.
Вихров от души обрадовался приезду их.
- Очень рад вас, господа, видеть, - сказал он, выходя к ним навстречу.
Оба приятеля явились к нему одетые: один - в черной фрачной паре, а
другой - в коричневом фраке.
Они делали Вихрову еще первый визит.
- Вы так тогда нечаянно из собрания исчезли, - говорил лукаво Кергель,
как бы ничего не знавший и не ведавший.
- Да, мне нужно было уехать, - отвечал уклончиво Вихров. - Однако,
господа, - прибавил он, увидев, что пошевни гостей отъехали только недалеко
от крыльца, но не раскладывались, - я надеюсь, что вы у меня сегодня
отобедаете, а не на минутный визит ко мне приехали?
- Я, пожалуй; у меня дома дожидаться некому; одна собака, да и та, я
думаю, убежала куда-нибудь, - отвечал Живин.
- А у меня хоть и есть кому, но дожидаться не будут! - произнес
ветреный Кергель и по просьбе Вихрова пошел распорядиться, чтобы лошадей его
отложили. Возвратясь обратно, он вошел с каким-то более солидным и даже
отчасти важным видом.
- Позвольте вам презентовать, как истинному приятелю и почтенному
земляку, - говорил он, подходя к Вихрову и подавая ему небольшую розовую
книжку, - это моя муза, плоды моего вдохновения.
Во все это время Живин держал глаза опущенными вниз, как будто бы ему
было стыдно слов приятеля.
Вихров поблагодарил автора крепким пожатием руки и сначала посмотрел на
розовую обертку книжки: на ней изображены были амуры, розы, лира и свирель,
и озаглавлена она была: "Думы и грезы Михаила Кергеля". Затем Вихров стал
перелистывать самую книжку.
- Русская песня! - прочел он уже вслух:
Ее дивная краса,
Как родные небеса,
Душу радуют во мне.
Потом он перевернул еще несколько страниц и прочел:
И рыцарь надменный выходит в арену,
И щит он стоглавый несет пред собою!
- Как вам стих, собственно, нравится, - звучен? - спрашивал несколько
изменившийся в лице Кергель.
- Очень, - отвечал Вихров, - но что значит этот стоглавый щит; есть,
кажется, только стоглавый змей.
- А вот этот-то стоглавый змей и изображен на щите, все его сто голов,
и как будто бы они, знаете, защищают рыцаря! - объяснил Кергель.
- Понимаю! - сказал Вихров.
Живин мельком взглянул на Вихрова, как бы желая угадать, что это он
искренно говорит, или смеется над Кергелем.
Вскоре после того вошел Иван и доложил, что стол готов.
Хозяин и гости вышли в зало и уселись за обед.
- Скажите, пожалуйста, - продолжал и здесь Кергель свой прежний
разговор, - вы вот жили все в Москве, в столице, значит: какой там поэт
считается первым нынче?
- Пушкин, - проговорил Вихров.
- Второй за ним? - сказал Кергель.
- Лермонтов! - отвечал Вихров.
- Что я говорил, а?.. Правду или нет? - подхватил с удовольствием
Живин.
- Что ж, но я все-таки, - начал несколько опешенный Кергель, - остаюсь
при прежнем мнении, что Кукольник{94} тоже растет не по дням, а по часам!..
Этот теперь его "Скопин-Шуйский", где Ляпунов говорит Делагарди: "Да знает
ли ваш пресловутый Запад, что если Русь поднимется, так вам почудится седое
море!" Неужели это не хорошо и не прямо из-под русского сердца вырвалось?
- Нет, не хорошо, и вовсе не из-под сердца вырвалось, - отвечал Вихров.
- Про все драмы господина Кукольника "Отечественные Записки" отлично
сказали, - воскликнул Живин, - что они исполнены какой-то скопческой
энергии!
- Именно скопческой! - согласился и Вихров.
Кергель пожал только плечами.
- Нынче уж мода на патриотизм-то, брат, прошла! - толковал ему Живин. -
Ты вот прочти "Старый дом" Огарева и раскуси, что там написано.
- Читал и раскусил! - отвечал Кергель, краснея немного в лице: он в
самом деле читал это стихотворение, но вряд ли раскусил, что в нем было
написано.
- Так, господа, ведь можно все критиковать, - продолжал он, - и вашего
Пушкина даже, которого, по-моему, вся проза - слабая вещь.
- Как Пушкина проза слабая вещь? - переспросил его Вихров.
- Слабая! - повторил настойчиво Кергель.
- А повестями Марлинского восхищается, - вот поди и суди его! -
воскликнул, кивнув на него головой, Живин.
- Я судить себя никому и не позволю! - возразил ему самолюбиво Кергель.
- Да тебя никто и не судит, - сказал насмешливо Живин, - а говорят
только, что ты не понимаешь, что, как сказал Гоголь, равно чудны стекла,
передающие движения незаметных насекомых и движения светил небесных!
- Никогда с этим не соглашусь! - воскликнул, в свою очередь, Кергель. -
По крайней мере, поэзия всегда должна быть возвышенна и изящна.
- В поэзии прежде всего должна быть высочайшая правда и чувств и
образов! - сказал ему Вихров.
- А, с этим я совершенно согласен! - пояснил ему вежливо Кергель.
- Как же ты согласен? - почти закричал на него Живин. - А разве в
стихах любимого твоего поэта Тимофеева{95} где-нибудь есть какая-нибудь
правда?
- Есть, - отвечал Кергель, покраснев немного в лице. - Вот-с разрешите
наш спор, - продолжал он, снова обращаясь вежливо к Вихрову, - эти стихи
Тимофеева:
Степь, чей курган?
Ураган спроси!
Ураган, чей курган?
У могилы спроси!
Есть тут поэзия или нет?
- Никакой! - отвечал Вихров.
Кергель пожал плечами.
- На это можно сказать только одну пословицу: "Chaque baron a sa
fantasie!"* - прибавил он, начиная уже модничать и в душе, как видно,
несколько обиженный. Вихрову, наконец, уж наскучил этот их разговор об
литературе.
______________
* "У каждого барона своя фантазия!" (франц.).
- Чем нам, господа, перепираться в пустом словопрении, - сказал он, -
не лучше ли выпить чего-нибудь... Чего вы желаете?
- Я всему на свете предпочитаю шипучее, - отвечал Кергель.
- Жженку бы теперь лучше всего, - произнес Живин.
- И то не дурно, - согласился Кергель.
- Жженка так жженка, - сказал Вихров и, пригласив гостей перейти в
кабинет, велел подать все, что нужно было для жженки.
Кергель взялся приготовить ее и, засучив рукава у своего коричневого
фрака, весьма опытной рукой обрезал кожу с лимонов, положил сахар на две
железные палочки и, пропитав его ромом, зажег.
Синеватое пламя осветило всю комнату, в которой предварительно погашены
были все свечи.
- Раз, два, три! - восклицал Живин, как бы из "Волшебного стрелка"{96},
всякий раз, как капля сахару падала.
Вихров между тем все более и более погружался в невеселые мысли: и
скучно-то ему все это немножко было, и невольно припомнилась прежняя
московская жизнь и прежние московские товарищи.
- Ах, студенчество, студенчество, как жаль, что ты так скоро
миновалось! - воскликнул он, раскидываясь на диване.
- А как мне-то, брат, жаль, я тебе скажу, - подхватил и Живин, почти с
неистовством ударяя себя в грудь, - просто я теперь не живу, а прозябаю, как
животное какое!
Кергель все это время напевал негромко стихотворение Бенедиктова,
начинавшееся тем, что поэт спрашивал какую-то Нину, что помнит ли она то
мгновенье, когда он на нее смотрел.
Иль, мечтательный, к окошку
Прислонясь, летунью-ножку
Думой тайною следил... -
мурлыкал Кергель и на слове летунью-ножку делал, по преимуществу,
ударение, вероятно, припоминая ножку той молоденькой барышни, с которой он в
собрании в углу выделывал что-то галопное. Наконец жженка была сварена,
разлита и роздана присутствующим.
- Живин, давай петь нашу священную песнь "Gaudeamus igitur"*! -
воскликнул Вихров.
______________
* "Gaudeamus igitur" ("Будем радоваться") - первая строчка известной
средневековой студенческой песни. Здесь приведена в переделке. Pereat
justitia! - Да погибнет суд! Pereat policia! - Да погибнет полиция!
- Давай, - подхватил тот радостно.
- А вы ее знаете? - обратился Вихров к Кергелю.
- Немножко знаю, подтяну, - сказал тот.
Все запели, хоть и не совсем складными голосами, но зато с большим
одушевлением.
Живин в такой пришел экстаз, что, встав с своего места, начал петь одну
известную студенческую переделку.
- Pereat justitia! - восклицал он, тыкая себя в грудь и намекая тем на
свое стряпчество.
- Pereat policia! - разразился он еще с большим гневом, указывая уже на
Кергеля, как на члена земского суда.
Иван, горничная Груша и старуха ключница стояли потихоньку в зале и не
без удовольствия слушали это пение.
- В Москве барин каждый день так веселился! - не утерпел и прихвастнул
Иван.
После пения разговор перешел на разные сердечные отношения. Кергель,
раскрасневшийся, как рак, от выпитой жженки, не утерпел и ударил Павла по
плечу.
- А я немножко знаю одну вашу тайну, - сказал он.
Живин посмотрел на него сердито: ему казалось подлым так насильственно
врываться в сердце другого.
- Какую же это? - спросил Вихров полусконфуженно.
- А такую, что к кому вы уезжали из собрания.
Живин окончательно вышел из себя.
- Если он тебе это говорит, так и ты его спроси, - сказал он, обращаясь
к Вихрову, - как он сам ездил к mademoiselle Прыхиной.
Кергель вспыхнул.
- Как, к mademoiselle Прыхиной?! - воскликнул Вихров, удивленный и
вместе с тем почему-то обрадованный этим известием.
- Больше году с ней амурничал! - подхватил Живин.
- Меньше, - отвечал Кергель, несколько поправившийся и желавший придать
этому разговору вид шутки.
- Но скажите, как же вам пришла в голову мысль победить ее? - спросил
Вихров.
- Что ж, она девушка так себе, ничего, - отвечал Кергель, -
чувствительна только уж очень.
- Все стихами его восхищалась, - пояснил Живин.
- И что же, она вас первого полюбила? - допрашивал Вихров Кергеля.
- Разумеется, - отвечал тот, как бы даже удивленный этим вопросом.
- И была пылка в любви? - продолжал Вихров.
- Ужасно, ужасно! - воскликнул на это Кергель. - Этим, признаюсь, она
меня больше...
И он не докончил своей мысли, а сделал только гримасу.
- Первое-то время, - продолжал зубоскалить Живин, - как он покинул ее,
видеть его не могла; если лошадь его проедет мимо окна, сейчас в обморок
упадет.
- Говорят, говорят! - отвечал, усмехаясь, Кергель. - Но что ж было
делать, - натуру человеческую не переломишь.
- Опротивела, значит? - проговорил Вихров.
- Невыносимо! - подтвердил Кергель.
Таким образом приятели разговаривали целый вечер; затем Живин и Кергель
отужинали даже в Воздвиженском, причем выпито было все вино, какое имелось в
усадьбе, и когда наконец гости уселись в свои пошевни, чтоб ехать домой, то
сейчас же принялись хвалить хозяина.
- Чудного сердца человек, чудного! - восклицал Кергель.
- Еще бы! - подтверждал с удовольствием Живин и после этого визита
весьма часто стал бывать в Воздвиженском.
Видимо, что он всей душой привязался к Вихрову, который, в свою
очередь, увидев в нем очень честного, умного и доброго человека, любящего,
бог знает как, русскую литературу и хорошо понимающего ее, признался ему,
что у него написаны были две повести, и просил только не говорить об этом
Кергелю.
- Что ему говорить: разболтает он только всем, - произнес Живин.
Вихров дал ему даже на дом прочесть свои черновые экземпляры; Живин
читал их около недели, и когда приехал к Вихрову, то имел лицо серьезнее
обыкновенного.
- Не знаю, - начал он, по обыкновению своему, несколько запинающимся
языком, - я, конечно, не компетентный судья, но, по-моему, это лучше всего,
что теперь печатается в журналах.
- Ты думаешь? - спросил его не без удовольствия Вихров.
- Более чем думаю, - уверен в том, - подтвердил окончательно Живин.
- Увидим, - произнес Вихров и вздохнул.
Ему и не мечталось даже о подобном счастье.
Невдолге после того он признался Живину также и в своих отношениях к
m-me Фатеевой.
- Слышал это я, - отвечал тот с улыбкой.
Тон голоса его при этом показался Вихрову недостаточно уважительным.
- А ты видал ее? - спросил он.
- Видал, - протянул Живин.
- Что же она: понравилась тебе?
- Да, ничего, понравилась, - отвечал Живин. - Тут вот про нее болтали,
что она, прежде чем с тобой, с каким-то барином еще жила.
- Это совершенная правда, но что же тут такое? Женщина ни перед одним
мужчиной не ответственна за свое прошлое, если только она не любила его
тогда.
- Разумеется, - подтвердил Живин.
По своим понятиям он, как и Вихров, был чистый жоржзандист.
- Тогда, как ты к ней из собрания уехал... - продолжал Живин, -
поднялись по городу крики... стали говорить, что ты женишься даже на ней, и
больше всех это огорчило одного доктора у нас молоденького.
- Который лечил ее мужа? - спросил Вихров, припомнив как-то вскользь
слышанные им слова Фатеевой и Прыхиной о каком-то докторе.
- Тот самый, - отвечал Живин.
- Что же, он влюблен, что ли, в нее?
- Да, влюблен.
- А она отвечала ему?
- Это уж я не знаю, - сказал с улыбкою Живин.
Вихрову сделалось тяжело продолжать долее этот разговор.
¶XIII§
¶ВЫБИРАЙ ЛЮБОЕ!§
Время стало приближаться к весне. Воздвиженское с каждым днем делалось
все прелестней и прелестней: с высокой горы его текли целые потоки воды,
огромное пространство виднеющегося озера почти уже сплошь покрылось
синеватою наслюдою. Уездный город стоял целый день покрытый как бы туманом
испарений. Огромный сад Воздвиженского весь растаял и местами начинал
зеленеть. Все деревья покрылись почками, имеющими буроватый отлив. Грачи
вылетали из свитых ими на деревьях гнезд и весело каркали.
Первое апреля был день рождения Клеопатры Петровны, и Вихров решился
съездить к ней на этот день. Хоть всего ему надобно было проехать
каких-нибудь двадцать верст, но он выехал накануне, так как дорога
предстояла в некоторых местах не совсем даже безопасная. По низовым лугам
усадьбы "Пустые Поля" она шла наподобие черной ленты, а по сторонам ее лежал
снег, как каша, растворенный в воде. На самой дороге во многих местах были
зажоры, так что лошади почти по брюхо уходили в них, а за ними и сани с
седоками. Впереди ехал Ванька, который до самой шеи был уже мокрый. Вихров
вставал на ноги, когда сани его опускались в зажору. Петр, видимо, выбился
из сил, не зная, как и куда направлять лошадей; те, в свою очередь, были все
в пене; но в воздухе было превосходно: солнце сильно пекло, повсюду пахнуло
каким-то теплом и весной. Жаворонок высоко взвивался и пел, летели уже и
гуси и утки на север. В Зенковском лесу дорога пошла боковиком, так что
Вихров принужден был держаться за одну сторону саней, чтобы не вывалиться из
них; а Ванька так беспрестанно и вываливался. Санишки у него были без
отводов, а держаться он не мог, потому что правил лошадью. Когда они
миновали лес, то им всего оставалось какие-нибудь два-три поля; но - увы! -
эти поля представляли вряд ли не самый ужасный путь из всего ими
проеханного. По случаю заувеи от леса, на них очень много было снегу; езды
по ним было довольно мало, поэтому дорога была на них совершенно не
утоптана, и лошади проваливались на каждом шагу. Вихров видеть не мог бедных
животных, которые и ноги себе в кровь изодрали и губы до крови обдергали об
удила. Ванька в этом случае сделал благоразумнее Петра: он и править своей
лошадью не стал, а ограничился только тем, что лег вниз грудью в сани и
держался обеими руками за окорчева{100} и только по временам находил нужным
выругать за что-то лошадь. "Ишь, дьявол этакой, как идет!" - произносил он,
когда его очень уж толкало. Но вот наконец добрались и до Перцова. Ивана в
последний раз толкнуло в воротцах усадебных, так что он опять чуть не
вылетел, и они подъехали к крыльцу. Проворно взбежав по лестнице, Вихров
сбросил с себя в передней загрязненную, замоченную шубу; но Клеопатра
Петровна не выходила что-то на этот раз его встречать, а вместо нее вышла
одна только горничная Маша.
- Где барыня? - спросил он ту.
- В гостиной, - отвечала Марья, искоса посматривая на вошедшего за
барином Ивана.
Вихров поспешно прошел в гостиную.
- Ах, вот это кто приехал! - воскликнула Клеопатра Петровна, увидя его.
Она, как увидел Вихров, играла в карты с Катишь Прыхиной и с каким-то
молодым человеком очень маленького роста.
- Ни грязь, ни теснота, никакая мирская суета не удержали меня приехать
к вам! - говорил Вихров, подходя и целуя ее руку.
- Еще бы вы не приехали, - сказала Клеопатра Петровна. - Это monsieur
Цапкин, доктор наш! - отрекомендовала она Вихрову молодого человека. -
Вихров! - прибавила она тому.
Павел сейчас же припомнил, что ему говорил Живин, и его немножко
покоробило.
- Здравствуйте, Вихров! - сказала Павлу m-lle Прыхина совершенно
дружественно и фамильярно: она обыкновенно со всеми мужчинами, которых знала
душу и сердце, обращалась совершенно без церемонии, как будто бы и сама была
мужчина.
- Хотите пристать к нам? - сказала Фатеева: они играли в преферанс.
- Сделайте одолжение, - отвечал Вихров.
- Monsieur Цапкин, сколько у вас? - спросила Фатеева, перегибаясь к
нему на стол и смотря на его ремизы.
Тон голоса и манера m-me Фатеевой, с которой она это сделала,
показались Вихрову как-то подозрительны.
- Сто сорок восемь-с, - отвечал доктор солидным и немножко даже мрачным
голосом. Вихрову он показался в одно и то же время смешон и противен.
Начали играть. M-me Фатеева явно взмахивала иногда глазами на доктора,
а тот на нее, в свою очередь, упорно уставлял на несколько минут свой взор.
Вихрова окончательно стало это выводить из терпения, и он почему-то всю
злобу свою - впоследствии он очень раскаивался в этом, - всю свою злобу
вздумал выместить на m-lle Прыхиной.
- А я вам поклон привез, - сказал он.
- От кого? - спросила та на первых порах совершенно спокойно.
- От Кергеля, - отвечал Вихров.
При этом Клеопатра Петровна и доктор даже с некоторым испугом взглянули
на него и m-lle Прыхину.
- Очень благодарна, что вспомнил меня, - отвечала Прыхина, едва
совладевая с собой и вся покраснев.
- Он мне читал стихи, которые когда-то писал к вам, - продолжал
немилосердно Вихров.
- Он может писать мне стихи или не писать, - мне это все равно! -
отвечала бедная девушка и затем, со слезами уже на глазах, обратилась к
Фатеевой:
- Извини, ma chere, я не могу пока играть, - произнесла она и, чтобы
совсем не разрыдаться, проворно вышла из гостиной.
- Зачем вы это ей сказали! - проговорила Клеопатра Петровна с укором
Вихрову.
- Что такое сказал я? - спросил он, стараясь представить, что говорил
без умыслу.
- А то, что этот негодяй ее погубил, а вы еще смеетесь над ней, -
пояснила Фатеева.
- Женщина в таком положении может возбуждать только сожаление и
участие, - произнес опять с важностью доктор.
- Разумеется, - согласилась с ним и Клеопатра Петровна.
"Как она спелась с этим господином!" - подумал Вихров.
- С большим бы удовольствием изъявил ей и мое участие и сожаление, если
бы только знал это прежде, - проговорил он вслух.
- Ну, так знайте теперь и не говорите ей никогда больше об этом! -
подтвердила Фатеева.
Катишь возвратилась; она умылась, поправила себе прическу и опять села
играть; на Вихрова она заметно дулась.
- Ну, помиримтесь, - сказал он ей.
- Ни за что! Вы очень больно ужалили меня, - возразила Прыхина и затем
сейчас же как бы совсем занялась игрой в карты.
Злоба в душе героя моего между тем все еще продолжалась, и он решился
перенесть ее на доктора.
- Вы Московского университета? - спросил он.
- Московской академии, - отвечал тот.
- И здесь уездным врачом?
Доктор мотнул ему головой.
- Monsieur Цапкин так был добр, - вмешалась в разговор m-me Фатеева, -
что во время болезни моего покойного мужа и потом, когда я сама сделалась
больна, никогда не оставлял меня своими визитами, и я сохраню к нему за это
благодарность на всю жизнь! - прибавила она уже с чувством и как-то
порывисто собирая карты со стола.
Вихрова это еще более взбесило.
- Каким же бы образом молодой врач отказал в совете и в помощи такой
милой и молодой даме, - это было бы даже неестественно, - проговорил он.
- Для врачей нет ни молодых, ни старых; они должны всем давать советы,
- произнес серьезно доктор.
- Да, но это только нравственное правило, которое в жизни далеко не
исполняется.
- Не знаю, - сказал доктор с усмешкой, - по крайней мере я в жизни
исполнял это правило.
- Честь вам и слава за то! - произнес Вихров.
За ужином Клеопатра Петровна тоже была заметно внимательна к доктору и
вряд ли даже относилась к нему не любезнее, чем к самому Павлу.
- Вы ничего, доктор, не кушаете, - говорила она, уставляя на него свои
светлые глаза.
- О, нет, я уже ел довольно! - отвечал тот, заметно модничая и не теряя
своей важности.
Когда после ужина стали расх
...Закладка в соц.сетях
