Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...те божескую милость! - повторил Иван, не вставая с колен.
Вихров увидел, что конца этому не будет.
- Груня! - крикнул он.
Груша обыкновенно никогда не спала, как бы поздно он откуда ни
приезжал, - Груша вошла.
- Вот он сватается к тебе! - произнес Павел, показывая на
поднимающегося с колен Ивана.
Груша только странно смотрела на того.
- Мне, сударь, очень обидно и слышать это, - отвечала она обиженным и
взволнованным голосом; на глазах ее уже навернулись слезы.
- Что же, разве он тебе не нравится? - спросил Павел.
- Я скорее за козла скверного пойду, чем за него.
- Гля-че же не пойдешь? Что ж я сделал тебе такое? - спросил ее Иван.
- А гля того!.. Вы, Павел Михайлович, и приставать ему не прикажите ко
мне, а то мне проходу от него нет! - проговорила Груша и, совсем уж
расплакавшись, вышла из комнаты. Вихрову сделалось ее до души жаль.
- Пошел вон, негодяй! Не смей мне и говорить об этом и никогда не
приставай к ней! - крикнул он на Ивана.
Тот, по обыкновению, немного струсил и вышел.
- Знаю я, куда она ладит, - да, знаю я! - говорил он, идя и пошатываясь
по зале.
¶XV§
¶ОПЯТЬ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ КОПТИН§
Вскоре после того, в один из своих приездов, Живин вошел к Вихрову с
некоторым одушевлением.
- Сейчас, братец ты мой, - начал он каким-то веселым голосом, - я
встретил здешнего генерала и писателя, Александра Иваныча Коптина.
- А!.. - произнес Вихров. - А ты разве знаком с ним?
- Приятели даже! - отвечал не без гордости Живин. - Ну и разговорились
о том, о сем, где, знаешь, я бываю; я говорю, что вот все с тобою вожусь.
Он, знаешь, этак по-своему воскликнул: "Как же, говорит, ему злодею не
стыдно у меня не побывать!"
- Да, я скверно сделал, что не был у него; совсем и забыл, что он тут
недалеко, - отвечал Вихров. - Когда бы съездить к нему?
- Поедем в Петров день к нему - у него и во всех деревнях его праздник.
- Очень рад! А что, скажи, постарел он или нет?
- Нет, мало! Такой же худой, как и был. Какой учености, братец, он
громадной! Раз как-то разговорились мы с ним о Ватикане. Он вдруг и говорит,
что там в такой-то комнате такой-то образ висит; я сейчас после того,
проехавши в город, в училище уездное, там отличное есть описание Рима,
достал, смотрю... действительно такая картина висит!
- Он принадлежит к французским энциклопедистам{117}, - заметил Вихров.
- Надо быть так!.. Математике он, говорят, у самого Лагранжа{117}
учился!.. Какой случай раз вышел!.. Он церковь у себя в приходе сам строил;
только архитектор приезжает в это село и говорит: "Нельзя этого свода
строить, не выдержит!" Александр Иваныч и поддел его на этом. "Почему,
говорит, докажите мне это по вычислениям?" - а чтобы вычислить это, надо
знать дифференциалы и интегралы; архитектор этого, разумеется, не сумел
сделать, а Александр Иваныч взял лист бумаги и вычислил ему; оказалось, что
свод выдержит, и действительно до сих пор стоит, как литой.
- Все это может быть, - возразил Вихров, - но все-таки сочинения его
плоховаты.
- Плоховаты-то плоховаты, понять не могу - отчего? - произнес и Живин
как бы с некоторою грустью.
- А что он про нынешнюю литературу говорит; не колачивал он тебя за
любовь к ней?
- Почти что, брат, колачивал; раз ночью выгнал совсем от себя, и
ночевать, говорит, не оставайтесь! Я так темной ночью и уехал!
- Что же он, собственно, говорит? - спрашивал Вихров.
- "Мужики, говорит, все нынешние писатели, необразованные все, говорит,
худородные!.." Знаешь, это его выражение... Я, признаться сказать, поведал
ему, что и ты пишешь, сочинителем хочешь быть!
- Что же он? - спросил Вихров, немного покраснев в лице.
- Да ничего особенного не говорил, смеется только; разные этакие
остроты свои говорит.
- Какие же именно, скажи, пожалуйста!
- Ну да, знаешь вот эту эпиграмму, что Лев Пушкин{118}, кажется,
написал, что какой вот стихотворец был? "А сколько ему лет?" - спрашивал
Феб. - "Ему пятнадцать лет", - Эрато отвечает. - "Пятнадцать только лет, не
более того, - так розгами его!"
- Какие ж мне к черту пятнадцать лет? - воскликнул Вихров.
- Ну да поди ты, а ему ты все еще, видно, мальчиком представляешься.
В Петров день друзья наши действительно поехали в Семеновское, которое
показалось Вихрову совершенно таким же, как и было, только постарело еще
больше, и некоторые строения его почти совершенно развалились. Так же их на
крыльце встретили любимцы Александра Иваныча, только несколько понаряднее
одетые. Сам он, в той же, кажется, черкеске и в синеньких брючках с
позументовыми лампасами, сидел на точи же месте у окна и курил длинную
трубку. Беседовал с ним на этот раз уж не один священник, а целый причет, и,
сверх того, был тут же и Добров, который Вихрову ужасно обрадовался.
- Ты разве знаком с генералом? - спросил его тот, проходя мимо его.
- Как же, благодетель тоже! - отвечал Добров. - А когда я пил, так и
приятели мы между собой были.
- Гордый сосед, гордый-с! - повторял Александр Иваныч, встречая
Вихрова. - Ну и нельзя, впрочем, сочинитель ведь! - прибавил он, обращаясь к
Живину и дружески пожимая ему руку.
- Прошу прислушать, однако, - сказал он, усадив гостей. - Ну, святий
отче, рассказывайте! - прибавил он, относясь к священнику.
- Несчастие великое посетило наш губернский град, - начал тот каким-то
сильно протяжным голосом, - пятого числа показалось пламя на Калужской улице
и тем же самым часом на Сергиевской улице, версты полторы от Клушинской
отстоящей, так что пожарные недоумевали, где им действовать, пламя пожрало
обе сии улицы, многие храмы и монастыри.
- Mon Dieu, mon Dieu!* - воскликнул Коптин, закатывая вверх свои глаза
и как бы живо себе представляя страшную картину разрушения.
______________
* Боже мой, боже мой! (франц.).
- Что же это, поджог? - спросил Живин.
- Надо быть, - отвечал священник, - потому что следующее шестое число
вспыхнул пожар уже в местах пяти и везде одновременно, так что жители стали
все взволнованы тем: лавки закрылись, хлебники даже перестали хлебы печь,
бедные погорелые жители выселялись на поле, около града, на дождь и на
ветер, не имея ни пищи, ни одеяния!
- О, mon Dieu, mon Dieu! - повторил еще раз Александр Иваныч, совсем
уже закидывая голову назад.
- Но кто же поджигает, если это поджоги? - спросил Вихров.
- Мнение народа сначала было такое, что аки бы гарнизонные солдаты, так
как они и до того еще времени воровства много производили и убийство даже
делали!.. А после слух в народе прошел, что это поляки, живущие в нашей
губернии и злобствующие против России.
- Но позвольте, поляки все известны там наперечет! - возразил Вихров.
- Все известны-с, - отвечал священник, - и прямо так говорили многие,
что к одному из них, весьма почтенному лицу, приезжал ксендз и увещевал свою
паству, чтобы она камня на камне в сем граде не оставила!
- Да зачем же именно в этом граде? - спросил Вихров.
- Так как град сей знаменит многими избиениями поляков.
- Прекрасно-с, но кто же слышал, что ксендз именно таким образом
увещевал? - спросил опять Вихров.
- Сего лица захваченные мальчик и горничная, - отвечал священник.
- Стало быть и следствие уже об этом идет? - спросил Живин.
- Строжайшее. Сие почтенное лицо, также и семейство его уже посажены в
острог, так как от господина губернатора стало требовать того дворянство, а
также небезопасно было оставлять их в доме и от простого народу, ибо чернь
была крайне раздражена и могла бы их живых растерзать на части.
- Но, извините меня, - перебил Вихров священника, - все это только
варварство наше показывает; дворянство наше, я знаю, что это такое, -
вероятно, два-три крикуна сказали, а остальные все сейчас за ним пошли; наш
народ тоже: это зверь разъяренный, его на кого хочешь напусти.
- Нет-с, - возразил священник, - это не то, чтобы мысль или мнение
одного человека была, а так как-то в душе каждый как бы подумал, что поляки
это делают!
- Но вы сами согласитесь, что нельзя же по одному ощущению, хоть бы оно
даже и массе принадлежало, кидать людей в темницу, с семейством, в числе
которых, вероятно, есть и женщины.
- Дщерь его главным образом и подозревают, - объяснил священник, - и
когда теперича ее на допрос поведут по улицам, то народ каменьями и грязью в
нее кидает и солдаты еле скрывают ее.
- Это еще большее варварство - кидать в женщину грязью, неизвестно еще,
виновную ли; и отчего же начальство в карете ее не возит, чтобы не предавать
ее, по крайней мере, публичному поруганию? Все это, опять повторяю,
показывает одну только страшную дикость нравов, - горячился Вихров.
Александр Иваныч, с начала еще этого разговора вставший и все ходивший
по комнате и несколько уже раз подходивший к закуске и выпивавший по своей
четверть-рюмочке, на последних словах Павла вдруг остановился перед ним и,
сложив руки на груди, начал с дрожащими от гнева губами:
- Как же вы, милостивый государь, будучи русским, будучи туземцем
здешним, позволяете себе говорить, что это варварство, когда какого-то там
негодяя и его дочеренку посадили в острог, а это не варварство, что господа
поляки выжгли весь ваш родной город?
- Но это, Александр Иваныч, надобно еще доказать, что они выжгли! -
возразил несколько сконфуженный Вихров.
- Доказано-с это!.. Доказано! - кричал Александр Иваныч. - Горничная
их, мальчишка их показывали, что ксендз их заставлял жечь! Чего ж вам еще
больше, каких доказательств еще надобно русскому?
- Русский ли бы я был или не русский, по мне всегда и всего важнее
правда! - возразил Вихров, весьма недовольный этим затеявшимся спором.
- А, вот он, университет! Вот он, я вижу, сидит в этих словах! - кричал
Александр Иваныч. - Это гуманность наша, наш космополитизм, которому все
равно, свой или чужой очаг. Поляки, сударь, вторгались всегда в нашу
историю: заводилась ли крамола в царском роде - они тут; шел ли неприятель
страшный, грозный, потрясавший все основы народного здания нашего, - они в
передних рядах у него были.
- Ну, и от нас им, Александр Иваныч, доставалось порядком, - заметил с
улыбкою Павел.
- Да вы-то не смеете этого говорить, понимаете вы. Ваш университет
поэтому, внушивший вам такие понятия, предатель! И вы предатель, не
правительства вашего, вы хуже того, вы предатель всего русского народа, вы
изменник всем нашим инстинктам народным.
- Ну нет, Александр Иваныч, - воскликнул в свою очередь Вихров, вставая
тоже со своего стула, - я гораздо больше вашего русский, во мне гораздо
больше инстинктов русских, чем в вас, уж по одному тому, что вы, по вашему
воспитанию, совершенный француз.
- Я докажу вам, милостивый государь, и сегодня же докажу, какой я
француз, - кричал Коптин и вслед за тем подбежал к иконе, ударил себя в
грудь и воскликнул: - Царица небесная! Накажи вот этого господина за то, что
он меня нерусским называет! - говорил он, указывая на Вихрова, и потом,
видимо, утомившись, утер себе лоб и убежал к себе в спальню, все, однако, с
азартом повторяя. - Я нерусский, я француз!
Вихров, в свою очередь, тоже сильно рассердился.
- Черт знает, зачем я приехал сюда! - говорил он, с волнением ходя по
комнате.
- Да вы не беспокойтесь! Он со всеми так спорит, - успокаивал его
священник.
- И со мною часто это бывало, - подхватил Живин, давно уже мучившийся,
что завез приятеля в такие гости.
- В голове у него, видно, шпилька сидит порядочная; чай, с утра начал
прикладываться, - заметил Добров.
- С вечера еще вчерашнего, - прибавил к этому священник на эти слова.
Александр Иванович снова вышел из своего кабинета.
- Я вам покажу сегодня, какой я нерусский, - проговорил он Вихрову, но
уж не столько гневно, сколько с лукавою улыбкою. Вскоре за тем последовал
обед; любимцы-лакеи Александра Ивановича были все сильно выпивши. Сели за
стол: сам генерал на первом месте, потом Вихров и Живин и все духовенство, и
даже Добров.
Александр Иванович тотчас обратился к нему.
- Отчего ты, отверженец, водки не выпил?
- Не пью, ваше превосходительство, два года, третий, - отвечал Добров,
по обыкновению вставая на ноги.
- Ну, а у меня ты должен выпить, должен, - сказал Александр Иванович.
- Не пью, ваше превосходительство, - повторил Добров, несколько
изменившись в лице.
- Я этого не знаю: пьешь ли ты или нет, а у меня ты должен выпить, -
говорил свое Александр Иванович.
- Да выпей, братец, не умрешь от того, - заметил Доброву священник.
- Да извольте, - отвечал каким-то странным голосом Добров и выпил
рюмку.
- Смотрите, не закутите, Добров, - сказал ему Вихров.
- Словно бы нет, - отвечал Добров, утирая губы себе и, видимо,
получивший бесконечное наслаждение от выпитой рюмки.
- В чужой монастырь со своим уставом не ходят, - заметил Александр
Иванович, - когда он у вас, вы можете не советовать ему пить, а когда он у
меня, я советую ему, ибо когда мы с ним пить не станем, то лопнет здешний
откупщик.
Добров между тем уж без приглашения выпил и другую рюмку и начал жадно
есть.
Сам Александр Иванович продолжал пить по своей четверть-рюмочке и
ничего почти не ел, а вместо того курил в продолжение всего обеда. Когда
вышли из-за стола, он обратился к Вихрову и проговорил:
- Я вот вам сейчас покажу, какой я нерусский. Коляску и верховых! -
крикнул он людям.
Те проворно побежали, и через какие-нибудь четверть часа коляска была
подана к крыльцу. В нее было запряжено четыре худощавых, но, должно быть,
чрезвычайно шустрых коней. Человек пять людей, одетых в черкесские чапаны и
с нагайками, окружали ее. Александр Иванович заставил сесть рядом с собою
Вихрова, а напротив Живина и Доброва. Последний что-то очень уж облизывался.
- Куда же это мы? - спросил Вихров.
- К мужикам моим на праздник, - отвечал Александр Иванович, лукаво
посматривая на него, и затем крикнул кучеру: - Пошел!
Сразу же все это понеслось: черкесы, коляска; воротца как-то мгновенно
распахивались черкесами. Была крутая гора, и под гору неслись марш-марш,
потом мостик, - трах на нем что-то такое! Это выскочили две половицы...
Живин сидел бледный; Вихрову тоже такая езда не совсем нравилась, и она
только была приятна Доброву, явно уже подпившему, и самому Александру
Ивановичу, сидевшему в коляске развалясь и только по временам
покрякивающему: "Пошел!". Кучер летел. У черкесов лошади, вероятно, все
приезжанные по черкесской моде, драли головы вверх. Таким образом приехали в
одну деревню, в которой, видно, был годовой праздник. Посредине улицы стояли
девки и бабы в нарядных, у кого какие были, сарафанах; на прилавках сидели
старики и старухи. Когда наша орда влетела в деревню, старики и старухи
поднялись со своих мест, а молодые с заметным любопытством глядели на
приезжих, и все они с видимым удовольствием на лицах кланялись Александру
Ивановичу.
- К тебе, Евсевий Матвеевич, к тебе в гости! - кричал он одному мужику,
наряднее других одетому.
- Милости просим, ваше превосходительство, - отвечал тот, показывая
рукою на избу, тоже покрасивее других.
Все пошли в нее. Добров очень нежничал с Александром Ивановичем. Он
даже поддерживал его под руку, когда тот всходил на крыльцо. Все уселись в
передний угол перед столом. Прибежавшая откуда-то впопыхах старуха хозяйка
сейчас же стала ставить на стол водку, пироги, орехи, изюм... Александр
Иванович начал сейчас же пить свои четверть-рюмочки, но Вихров и Живин
отказались.
Тогда Александр Иванович посмотрел как-то мрачно на Доброва и
проговорил ему: "Пей ты!" Тот послушался и выпил. Александр Иванович,
склонив голову, стал разговаривать с стоявшим перед ним на ногах хозяином.
- Как ваше здравие и благоденствие? - спрашивал он его.
- Слава богу, ваше превосходительство.
- Так-с; очень это хорошо, а здоровы ли ваши дочь и падчерица?
- Что им, дурам, делается, гуляют вон по улице! - отвечал мужик.
- Пожалуйте, сударыня, пожалуйте, выпьемте вместе, - говорил Александр
Иванович все прятавшейся хозяйке.
Та вышла и была совершенно красная; она сама тоже была сильно выпивши.
- Кушайте, сударь, сами на здоровье, - отвечала та.
- Нет, я тебя наперед угощу, - отвечал Александр Иванович и, налив
рюмку водки, своими руками влил ее в рот бабе.
Та притворилась, что будто бы ей крепко очень, и отплевывалась в разные
стороны. Точно так же Александр Иванович заставил выпить и хозяина.
Добров, который пил без всяких уже приглашений, стал даже кричать: "Я
гуляю да и баста - вот что!" Вихров едва выдерживал все это, тем более, что
Коптин, видимо, старался говорить ему дерзости.
- Так вы писатель, - говорил он, угостив хозяина и хозяйку и обращаясь
к Вихрову, - вы писатель?
- Пока еще нет, - возражал сердито Вихров.
- Михаила Поликарпыча сын - писатель! - продолжал как бы сам с собою
Александр Иванович.
- К чему же тут Михаил Поликарпыч? - спрашивал его Вихров.
- Михаила Поликарпыча сын - писатель! - продолжал только Александр
Иванович, не отвечая на его вопрос.
Павел, наконец, решился лучше не слушать его.
- Пойдемте на улицу, я вам покажу, какой я француз!.. Какой я француз!
- говорил Александр Иванович, все более и более пьянея.
Все, однако, вышли за ним на улицу.
- Ну, дети, сюда! - закричал Александр Иванович, и к нему сейчас же
сбежались все ребятишки, бабы, девки и даже мужики; он начал кидать им
деньги, сначала медные, потом серебряные, наконец, бумажки. Все стали их
ловить, затеялась даже драка, рев, а он кричал между тем:
- Цыц, стройно, стройно ловить! Вот я француз какой!
Вихров, к величайшему своему удовольствию, увидал, что его собственный
экипаж въезжал в деревню.
Благоразумный Петр сам уж этим распорядился, зная по слухам, что с
Коптиным редко кто из гостей, кто поедет с ним, приезжал назад: либо он
бросит гостя, либо тот сам уедет от него.
Вихров мигнул Живину, и они, пока не заметил Александр Иванович, сели в
экипаж и велели Петру как можно скорее уезжать из деревни.
А Добров ходил между тем по разным избам и, везде выпивая, кричал на
всю улицу каким-то уж нечленораздельным голосом. На другой день его нашли в
одном ручье мертвым; сначала его видели ехавшим с Александром Ивановичем в
коляске и целовавшимся с ним, потом он брел через одно селение уже
один-одинехонек и мертвецки пьяный и, наконец, очутился в бочаге.
¶XVI§
¶УМНЫЙ ДОКТОР§
В настоящей главе моей я попрошу читателя перенести свое внимание к
некоторым другим лицам моего романа. Эйсмонды только что возвратились из-за
границы после двухлетнего почти пребывания там и оставались пока в отеле
Демута. Мари с сынком занимала один большой номер, а генерал помещался рядом
с ними в несколько меньшем отделении. Они успели уже, впрочем, повидаться со
всеми своими знакомыми, и, наконец, Мари написала, между прочим, записку и к
своему петербургскому врачу, которою извещала его, что они приехали в
Петербург и весьма желали бы, чтоб он как-нибудь повидался с ними. Доктор
Ришар был уже мужчина пожилых лет, но еще с совершенно черной головой и
бакенбардами; он называл себя французом, но в самом деле, кажется, был жид;
говорил он не совсем правильно по-русски, но всегда умно и плавно. В
Петербурге он был больше известен как врач духа, чем врач тела, и потому, по
преимуществу, лечил женщин, которых сам очень любил и знал их и понимал до
тонкости. Мари он еще прежде, перед поездкой ее за границу, оказал услугу.
Генерал пригласил его, чтобы посоветоваться с ним: необходимо ли жене ехать
за границу или нет, а Мари в это время сама окончательно уже решила, что
непременно поедет. Ришар хотя и видел, что она была совершенно здорова, тем
не менее сейчас же понял задушевное желание своей пациентки и голосом, не
допускающим ни малейшего возражения, произнес:
- Разумеется, за границу, что ж тут больше делать!
Мари поблагодарила его за это только взглядом.
При отъезде m-me Эйсмонд Ришар дал ей письмо к одному своему другу,
берлинскому врачу, которого прямо просил посоветовать этой даме
пользоваться, где только она сама пожелает и в какой только угодно ей
местности. Ришар предполагал, что Мари стремится к какому-нибудь предмету
своей привязанности за границу. Он очень хорошо и очень уж давно видел и
понимал, что m-r Эйсмонд и m-me Эйсмонд были, как он выражался, без
взаимного нравственного сродства, так как одна была женщина умная, а другой
был мужчина глупый.
Пока Эйсмонды были за границей, Ришар довольно часто получал об них
известия от своего берлинского друга, который в последнем письме своем, на
вопрос Ришара: что, нашла ли m-me Эйсмонд какое-нибудь себе облегчение и
развлечение в путешествии, отвечал, что нет, и что, напротив, она страдает,
и что главная причина ее страданий - это почти явное отвращение ее к мужу,
так что она малейшей ласки его боится. Прочитав это известие, Ришар
улыбнулся самодовольно. Он много и часто имел такие случаи в своей
петербургской практике и знал, как тут поступать.
Получив от Мари пригласительную записку, он на другой же день и с
удовольствием поехал к ней.
Когда он входил в комнату Мари, она в это время внимательно писала
какое-то письмо, которое, при его приходе, сейчас же поспешила спрятать.
- О, - сказал доктор, беря ее за руку и всматриваясь в ее лицо, - вы
мало же поправились за границей, мало!
- Да, мне все нездоровилось, - отвечала Мари.
Затем они уселись. Доктор продолжал внимательно смотреть в глаза Мари.
- Если человек хочет себя мучить нравственно, - начал он протяжно и с
ударением, - то никакой воздух, никакая диэтика, никакая медицина ему не
поможет...
Проговоря это, Ришар на некоторое время остановился, как бы ожидая, что
не скажет ли что-нибудь сама Мари, но она молчала.
- А если этот человек и открыть не хочет никому причины своего горя, то
его можно считать почти неизлечимым, - заключил Ришар и мотнул Мари с укором
головой.
- Какую же сказать причину, когда у меня ее никакой нет! - отвечала та
и как-то при этом саркастически улыбнулась.
- Одна ваша теперешняя улыбка говорит, что она сама у вас есть! -
подхватил доктор.
Мари почти сердито отвернулась от него и стала смотреть в окно на
улицу.
Доктор, однако, не сробел от этого я только несколько переменил предмет
разговора.
- А Евгений Петрович здоров? - спросил он после некоторого молчания.
- Здоров, - отвечала Мари как-то односложно, - он там у себя в номере,
- прибавила она, показывая на соседнюю комнату.
Доктор взглянул по направлению ее руки и потом, после некоторого
молчания, опять протяжно и почти вполголоса прибавил:
- А что, у вас с ним нет никаких неприятностей?
Мари при этом невольно взмахнула на Ришара глазами.
- Какие же у меня могут с ним быть особенные неприятности? - произнесла
она и постаралась засмеяться.
Доктор ничего ей на это не сказал, а только поднял вверх свои черные
брови и думал; вряд ли он не соображал в эти минуты, с какой бы еще стороны
тронуть эту даму, чтобы вызнать ее суть.
- Дайте мне ваш пульс, - сказал он вдруг и, взяв Мари за руку, долго
держал ее в своей руке. - Пульс очень неровный, очень! Нервы ваши совершенно
разбиты! - произнес он.
- У кого ж нынче нервы не разбиты, у всех, я думаю, они разбиты, -
сказала ему Мари.
- Ну! Все не в такой степени! - возразил ей доктор. - Но как же,
однако, вы намерены здесь хоть сколько-нибудь пользоваться от этого?
- Очень бы не желала, - возразила с грустной усмешкой Мари, - разве уж
когда совсем нехорошо сделается!
- Нехорошо-то очень, пожалуй, и не сделается! - возразил ей почти со
вздохом доктор. - Но тут вот какая беда может быть: если вы останетесь в
настоящем положении, то эти нервные припадки, конечно, по временам будут
смягчаться, ожесточаться, но все-таки ничего, - люди от этого не умирают; но
сохрани же вас бог, если вам будет угрожать необходимость сделаться матерью,
то я тогда не отвечаю ни за что.
Мари вся покраснела в лице и слушала доктора молча.
- Болезнь ваша, - продолжал тот, откидываясь на задок кресел и
протягивая при этом руки и ноги, - есть не что иное, как в высшей степени
развитая истерика, но если на ваш организм возложена будет еще раз
обязанность дать жизнь новому существу, то это так, пожалуй, отзовется на
вашу и без того уже пораженную нервную систему, что вы можете помешаться.
- Ну что ж, помешаюсь: помешанные, может быть, еще счастливее нас,
умных, живут, - проговорила, наконец, она.
- То-то и есть, что еще может быть, и я опять вам повторяю, что
серьезно этого опасаюсь, очень серьезно!
Мари молчала и, видимо, старалась сохранить совершенно спокойную позу,
но лицо ее продолжало гореть, и в плечах она как-то вздрагивала.
Все это не свернулось, разумеется, с глазу Ришара.
- А супруг ваш, надеюсь, дома? - спросил он совершенно уже беспечным
тоном.
- Дома, - отвечала Мари.
- Пойти к нему побеседовать!.. Он в соседней комнате?
- Да.
Доктор ушел.
Мари некоторое время оставалась в прежнем положении, но как только
раздались голоса в номере ее мужа, то она, как бы под влиянием непреодолимой
ею силы, проворно встала с своего кресла, подошла к двери, ведущей в ту
комнату, и приложила ухо к замочной скважине.
Доктор и генерал прежде всего очень дружелюбно между собой
поздоровались и потом уселись друг против друга.
- Так вот как-с! - начал доктор первый.
- Да-с, да!
...Закладка в соц.сетях
