Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
...переспросила тетя, с тревогой всматриваясь в Павликино
лицо.
- Драгоценные, - повторил Павлик просто, - которые я привез из
Швейцарии. Я их хотел продать, для того чтобы купить подержанный велосипед.
Тетин подбородок задрожал:
- Ну, ну? И что же дальше?
- Дальше я заходил к братьям Пуриц на Ришельевской, к Фаберже на
Дерибасовской, потом в два ювелирных магазина на Преображенской... ну, и еще
во много разных ювелирных магазинов. И потом заходил в археологический
музей, и в Новороссийский университет, и в городской ломбард...
- Боже мой! - простонала тетя, хватаясь кончиками пальцев за виски.
- Я думал - может быть, они тоже купят... - Павлик устало опустился на
стул и положил голову на стол. - А они все сказали...
- Что же они все сказали?
- Они сказали, что это обыкновенные камни.
- Ах ты, моя курочка! Ах ты, моя рыбка ненаглядная! - заливаясь
стонущим смехом, лепетала тетя. - Ах ты, мой бедненький путешественник,
золотоискатель! Нет, я не выдержу, я умру от смеха! Ты меня погубишь!
На этом, собственно, и закончилась краткая история путешествия
семейства Бачей за границу.
Но Петю все еще продолжало распирать от заграничных впечатлений. Он уже
несколько раз подробно и красноречиво описывал тете и кухарке Дуне
Константинополь, Средиземное море, извержение вулкана, беспорядки в Неаполе,
Симплонский туннель, снежную бурю в горах, подземелье Шильонского замка и
дирижабль "Вилла Люцерн".
Он уже показал все открытки, сувениры и множество разноцветных
проспектов и бесплатных путеводителей, которыми был набит чемодан. Каждый
день он выходил во двор и слонялся по Куликову полю и по переулкам вокруг
дома, надеясь встретить кого-нибудь из знакомых мальчиков, чтобы рассказать
им о путешествии. Но до начала учебного года оставалось недели две, все еще
жили на дачах, на лиманах, в деревне. Город был по-летнему пуст.
Петя изнывал от одиночества. Он с тоской смотрел на пустынное небо, уже
по-августовски синевшее над пыльными садами и крышами переулков. Он слушал
утомительное пение разносчиков, сонно долетавшее со всех сторон, и сходил с
ума от скуки.
- А к тебе тут несколько раз заходил твой друг Гаврик Черноиваненко, -
сказала однажды тетя. - Интересовался, скоро ли ты вернешься из дальних
странствий.
- Что вы говорите! - закричал Петя. - Гаврик! - И тут же смутился,
поймав себя на том, что, оказывается, за последнее время ни разу о нем даже
не вспомнил. Гаврик Черноиваненко! Как он мог о нем забыть! Это именно тот
человек, которого Пете так не хватало.
Несмотря на то что погода стояла жаркая, даже знойная, Петя схватил
свой швейцарский плащ, альпеншток и, не теряя времени, отправился прямо на
Ближние Мельницы.
33. ВОСКРЕСЕНЬЕ
Теперь, когда у Пети появилась цель, город уже не казался таким
пустынным и скучным. Было воскресенье. Звонили колокола. Весело посвистывал
маленький паровичок дачного поезда, везя мимо Куликова поля на Большой
Фонтан открытые вагоны, битком набитые по-воскресному нарядными горожанами,
среди которых особенно празднично белели накрахмаленные кители офицеров - с
золотыми пуговицами и узкими портупеями шашек.
Шли с базара кухарки, неся в корзинках, поверх обычной провизии, букеты
темных георгин и оранжевых чернобривцев, похожих на овощи. По мостовой
гремели платформы с арбузами, сливами и ранним виноградом. Все это
возбуждало в Пете прилив какой-то особенной, праздничной бодрости, и мальчик
стучал наконечником альпенштока по плиткам тротуаров и по чугунным уличным
тумбам.
Он шел так быстро, что порядочное расстояние до Ближних Мельниц отмахал
чуть ли не в полчаса. Петя обливался потом и умерил свои шаги лишь тогда,
когда очутился возле знакомого заборчика, сделанного из старых шпал. Здесь
Петя немного отдышался и надел на себя плащ, который до сих пор нес на руке.
Едва он забросил его край на плечо и не успел еще придать своему лицу
достаточно мрачное выражение, как вдруг совсем рядом кто-то воскликнул:
- Ой, кто это?
И Петя увидел хорошенькую девочку-подростка в новом ситцевом платье,
почти с ужасом смотревшую на него из-за калитки.
Сначала он не узнал ее - так она выросла и похорошела за летние месяцы.
Это была Мотя. Но еще прежде чем он узнал ее, она узнала его, густо
покраснела и стала маленькими шажками пятиться к дому, не отводя от мальчика
восхищенно-испуганного взгляда.
Наконец она наткнулась спиной на шелковицу, под которой куры клевали
кроваво-черные ягоды, пачкавшие своим соком гладкую глину дворика. Тогда она
слабым голосом крикнула:
- Гаврик, иди сюда, до нас пришел Петечка!
- А, приехал! - сказал Гаврик, появляясь на пороге мазанки.
Он был по-домашнему босиком, в расстегнутой косоворотке без пояса и
одной рукой поддерживал штаны, а в другой держал учебник латинского языка.
- Долго же вы ездили! А я тут без тебя уже второй раз прохожу латинскую
грамматику, чтоб она сгорела! Ну, дай пять, очень рад тебя бачить.
Петя пожал сильную, совсем мужскую руку Гаврика, а потом маленькую
ручку Моти, нежную, но с твердой, шершавой ладошкой.
- Большое тебе спасибо за письмо, - сказал Гаврик, когда они сели на
лавочку перед столом, вбитым в землю под шелковицей.
- Я его отправил из Неаполя, - сказал Петя и прибавил небрежно: -
Экспрессом.
- Знаю, - серьезно сказал Гаврик.
- Откуда ж ты знаешь?
- Мы уже получили ответ. Еще раз большое тебе спасибо! Молодец! Ты нас
сильно выручил.
Петя был весьма польщен, хотя втайне его немного и задевало, что Гаврик
не обращает внимания на его плащ и альпеншток. Зато Мотя не сводила глаз с
этих странных предметов и наконец робко спросила:
- Скажите, Петя, это там все так ходят?
На что Петя, снисходительно улыбаясь, ответил:
- Конечно, не все, а лишь некоторые. Преимущественно те, которые
совершают восхождения на горные вершины. Потому что там может налететь
снежная буря. А без альпенштока и вовсе не подымешься - ужасно скользко.
- А вы подымались?
- Сколько раз! - вздохнул Петя.
- Какой вы счастливый! - сказала Мотя, с обожанием рассматривая плащ и
палку с наконечником.
Все-таки Гаврик не удержался, чтобы не заметить:
- Слышь, Петя, сними лучше эту хламиду, а то смотри, как ты жутко
вспотел.
Петя презрительно промолчал.
Затем он стал с жаром рассказывать о путешествии, не жалея красок и
стараясь не пропустить ни одной подробности. Гаврик слушал довольно
равнодушно, зато Мотя, присевшая рядом с Петей на угол скамьи, время от
времени шептала:
- Какой вы счастливый!
Впрочем, нельзя сказать, чтобы Гаврика совсем не занимал Петин рассказ.
Только его занимало совсем не то, что Мотю. Например, к извержению вулкана и
метели в горах он отнесся без особого интереса. Но, когда Петя стал
рассказывать о забастовке трамвайщиков в Неаполе, и о встрече с Максимом
Горьким, и об эмигрантах, глаза Гаврика заблестели, челюсти сжались, и,
стуча кулаком по Петиному колену, он приговаривал:
- Так, так! Вот это здорово! Вот это ловко!
Когда же Петя, понизив голос и боясь, что Гаврик ему не поверит,
сообщил, что, кажется, он видел в Неаполе Родиона Жукова, то Гаврик не
только поверил, но даже утвердительно закивал головой и весьма определенно
сказал:
- Верно. Правильно. Он самый. Это нам известно. Он, наверно, как раз
тогда переезжал из Каприйской школы в Лонжюмо к Ульянову-Ленину.
Петя с изумлением посмотрел на своего друга. Как он изменился за
последнее время! Он не то чтобы вырос, возмужал - в нем появилась какая-то
твердость, уверенность в себе и даже, - что больше всего поразило Петю, -
интеллигентность. Как свободно, естественно произнес он французское слово
"Лонжюмо" и как просто, привычно прозвучала у него фамилия "Ульянов-Ленин"!
- А, так ты тоже знаешь Лонжюмо? - простодушно сказал Петя.
- Конечно, - улыбаясь одними глазами, сказал Гаврик.
- Там у них... партийная школа, - не совсем уверенно и немного
поколебавшись перед словами "партийная школа", сказал Петя.
Гаврик некоторое время смотрел на Петю оценивающим взглядом, а потом
весело засмеялся:
- А ты, брат, оказывается, за границей тоже время зря не терял! Кое в
чем уже разбираешься. Молодец!
Петя скромно опустил глаза, но вдруг подскочил на месте, словно его
ущипнули: он вспомнил происшествие на границе и почти бессознательно
почувствовал, что оно имеет какую-то связь с последними словами Гаврика,
точнее сказать - с их тайным смыслом.
- Слушай сюда... - сказал Петя возбужденно, но, посмотрев на Мотю,
нерешительно остановился.
- А ну-ка, Мотя, пойди немножко пройдись, - строго сказал Гаврик,
похлопав Мотю по плечу, на котором красиво лежала русая коса с ситцевой
ленточкой.
Девочка поджала губы, но сейчас же послушно встала и ушла, из чего Петя
заключил, что подобные вещи случаются в семье Черноиваненко довольно часто.
- Слушаю, - сказал Гаврик.
- Осипов просил передать товарищам, что его взяли на границе, - сказал
Петя, понизив голос, и рассказал все, что случилось в таможенном зале
станции Волочиск в тот день, когда они переезжали границу.
Гаврик очень серьезно, но молчаливо это выслушал и сказал:
- Сейчас.
Он пошел в хату, откуда через минуту вернулся с Терентием.
- А, вот и наш заграничник! - сказал Терентий, протягивая Пете руку. -
С приездом! Большое вам спасибо за письмо. Выручили нас.
Петя заметил, что Терентий тоже как-то изменился за лето. Хотя его
широкое, тронутое оспой лицо мастерового человека было по-прежнему
простодушно грубовато, но Петя почувствовал в нем гораздо больше твердости и
внутренней независимости, чем раньше. Ново было также и то, что Терентий
обратился к Пете на "вы". Так же как и Гаврик, он был по-домашнему босиком,
но на нем были хорошие новые брюки, накинутый на жирные плечи летний
коломянковый пиджак и свежая сорочка с металлической запонкой в верхней
петельке, из чего можно было заключить, что Терентий носит крахмальные
воротнички.
Терентий сел рядом с Петей на то место, где раньше сидела Мотя, и обнял
мальчика тяжелой, сильной рукой за плечи:
- Рассказывайте!
Петя очень подробно повторил Терентию свой рассказ.
- Плохо дело, - сказал Терентий, почесывая босые ноги одна о другую. -
Уже второй транспорт проваливается. Прямо несчастье с этими студентами! Я
говорил, что надо налаживать доставку через... - Терентий и Гаврик
обменялись понимающими взглядами. - Ну и само собой, - обратился Терентий к
Пете, - пусть это больше никого не интересует.
- Он уже кое-что соображает, - сказал Гаврик.
- Тем лучше, - как бы вскользь заметил Терентий и круто переменил
разговор: - За границу больше не собираетесь? Ну и ладно. Дома тоже не
плохо. А за письмо еще раз спасибо. Вы для нас сделали очень большое дело.
Ну, стало быть, гуляйте у нас, гостите, а я пойду в хату - у меня там полно
гостей. Еще побачимся. Я вам советую: пойдите на выгон, там Женька пускает
новый змей, я ему купил в магазине Колпакчи. Самой последней конструкции,
летает в любой ветер.
Видимо, он торопился поскорее вернуться к гостям.
- Мотя, что же ты бросила своего кавалера! - закричал он. - Забирай его
и отправляйтесь на выгон! А я побегу. Извините...
Терентий быстрыми шагами пошел в хату, и Петя увидел в ее маленьких
окошках множество народу. Петя почувствовал, что его спроваживают, но не
успел обидеться, так как в это время появилась Мотя, Гаврик дружески взял
его под руку, и они втроем отправились на выгон, где Женька Черноиваненко,
брат Моти, очень похожий на Гаврика в детстве, но только получше одетый и
более упитанный, окруженный всеми мальчишками Ближних Мельниц, запускал свой
диковинный змей, совсем непохожий на те самодельные змеи, которые с помощью
рамки из шести легких камышинок, листа газетной бумаги, клейстера, ниток и
мочального хвоста сооружали мальчики Петиного детства.
34. ПОКУПНОЙ ЗМЕЙ
Это был покупной, магазинный змей, имеющий форму геометрической
фигуры - параллелепипеда, обтянутого по краям канареечно-желтым коленкором,
с тугими растяжками, что делало его отдаленно похожим на биплан братьев
Райт.
Два мальчика стояли на цыпочках, подобострастно подняв над головой
воздушное сооружение, а Женька с тонким конопляным шпагатом в руке выжидал
подходящего мига, чтобы побежать через выгон, увлекая за собой летательный
аппарат. Наконец он зажмурился и очертя голову бросился вперед против ветра.
Змей круто взмыл вверх, заметался, закрутился и упал на траву.
- Не летит, проклятый! - сказал Женька сквозь зубы, вытирая концом
рубашки потное, злое лицо, пестрое от веснушек. По-видимому, змей падал уже
не первый раз.
Все мальчишки Ближних Мельниц, галдя, бросились к змею, но Женька
сердито их растолкал и, бормоча себе под нос: "Не лапай, не купишь", сопя и
пыхтя, стал распутывать шпагат.
- Жорка, Колька, а ну становитесь опять! Держите выше, только не
отпускайте, пока я не крикну: "Отпускайте". Поняли?
Видно, он привык командовать, и его слушались, хотя он был здесь самый
маленький. "Черноиваненская порода", - не без тщеславия подумал Гаврик,
следя, как опять становились мальчики - Жорка и Колька, - подняв над головой
змей, и как Женька, деловито послюнив указательный палец и подняв его вверх,
определял направление ветра.
- Врешь, теперь полетишь! - пробормотал он про себя, как заклинание, и
взялся за шпагат. - А ну, слушай сюда! Раз, два, три! Отпускайте!
Змей подскочил и упал. В толпе послышался оскорбительный смешок.
- Все равно не полетит, - сказал чей-то голос.
- Дурак! - сказал Женька. - Знаешь, это какой змей? Мой батька дал за
него в магазине Колпакчи на Екатерининской рубль сорок пять.
- Много твой батька понимает в змеях!
- Ну, ты моего батьку не затрагивай, а то дам по сопатке, аж юшка
потечет.
- Все равно не полетит, потому что у него нет хвоста.
- Чудак человек, так он же не простой, а магазинный, и я тебе сейчас
докажу.
Но, сколько Женька ни старался, магазинный змей подниматься не хотел.
- Даром только твой батька выкинул рубль сорок пять.
Положение становилось довольно глупым. Разочарованные зрители стали
понемножку расходиться.
- Подождите, куда же вы уходите, чудаки! - говорил с кривой улыбкой
Женька, сидя на корточках перед змеем. - Идите сюда, сейчас он полетит.
Но он уже окончательно потерял авторитет, и ему больше не желали
подчиняться, как генералу, проигравшему сражение. Сначала Петя и Гаврик
иронически переглядывались и отпускали презрительные замечания по поводу
новомодной магазинной игрушки, которая и в подметки не годилась доброму,
старому самодельному змею. Но скоро Гаврик почувствовал, что задета честь
его семьи.
- Не лапай, не купишь! - плаксиво сказал Женька, отпихивая локтем
своего дядю.
- Ну? - с удивлением произнес Гаврик и, подняв Женьку за плечи, дал ему
слегка коленкой под зад.
Он, не торопясь, обошел вокруг змея и, не притрагиваясь к нему, долго
рассматривал все его крепления и стропы.
- Так. Теперь понятно, - сказал он наконец и строго посмотрел на
Женьку. - Ты видишь, где у него центр тяжести, чудак?
- А где? - спросил Женька.
- Тоже мне авиатор Уточкин! - не унижаясь до объяснений, сказал Гаврик.
Он еще раз прицелился острым глазом, наклонился над змеем, перевязал
какую-то бечевочку, передвинул какое-то алюминиевое колечко и сказал:
- Вот теперь другое дело. Давай им покажем! - мигнул он Пете.
Петя и Мотя взяли змей за края и подняли его высоко над головой. Гаврик
подобрал уток шпагата, валявшийся среди сухих иммортелей, крикнул:
"Пускаю!" - и побежал против ветра.
Змей выскользнул из руки Пети и Моти, круто взмыл, но на этот раз не
закружился и не упал, а легко повис в воздухе и красиво поплыл вслед за
бегущим Гавриком. Петя и Мотя стояли с одинаково поднятыми руками,
протянутыми к змею, как бы умоляя его не улетать. Но он улетал, натягивая
шпагат и плавно забираясь вверх.
Гаврик остановился, и змей тоже остановился почти над самой его
головой.
- Ага! Ну то-то! - сказал Гаврик и погрозил змею.
Он стал осторожно подергивать указательным пальцем натянутый струной
шпагат, и змей тоже стал подергиваться, как рыба, попавшая на крючок.
Тогда Гаврик, ловко вертя уток вперед и назад, начал понемножку
отпускать соскальзывающий с камышинки и толчками уходящий вверх шпагат.
Змей послушно поднимался все выше и выше, ловя ветер и повторяя
челночные движения утка в руках Гаврика, но только более широко и плавно.
Теперь, для того чтобы смотреть на змей, надо было сильно задирать голову. А
он, заметно уменьшаясь, желтый, стройный, насквозь пронизанный лучами
солнца, плыл в густо-синем августовском небе, каждой своей плоскостью ловя
свежий морской ветер.
Напрасно Женька бегал вокруг дяди Гаврика и канючил, чтобы он дал ему
подержать шпагат.
- Отстань, малявка! - говорил Гаврик, следя прищуренными глазами за
подъемом змея.
И лишь когда весь шпагат, плотно уложенный на палочке длинными
восьмерками, размотался, Гаврик в последний раз подергал змей, как бы желая
убедиться, крепко ли он привязан, и отдал палочку Женьке:
- Держи крепко, а то отпустишь - тогда не поймаешь.
Потом Мотя сбегала домой за бумагой, и стали "посылать письма". Было
что-то волшебное в том, как клочок газетной бумаги с дырочкой посередине,
нанизанный на палочку, вдруг начинал нерешительно ползти вверх по провисшему
шпагату, иногда останавливаясь, как бы за что-то зацепившись. Чем ближе к
змею, тем быстрее карабкалось "письмо" и наконец стремительно неслось,
прилипая к нему, как намагниченное, а снизу его уж догоняло другое, третье,
и Пете представлялось, что это какие-то его письма, полные любви и жалоб,
одно за другим бегут вверх, в сияющую пустоту, в... Лонжюмо.
Но вдруг камышинка выскользнула из Женькиных пальцев. Змей почувствовал
себя на свободе и прыгнул, увлекаемый ветром, вверх, унося с собой длинную
гирлянду писем. Все долго бежали, перепрыгивая через канавы и перелезая
через заборы, за улетевшим змеем и наконец нашли его за городом, в степи,
среди густых зарослей серебристой полыни.
А когда вернулись домой, на Ближние Мельницы, то был уже вечер, большая
луна еще светилась слабо, но от заборов и деревьев уже тянулись легкие
пепельные тени, пахло "ночной красавицей", и в густой темноте разросшихся за
лето палисадников таинственно кружили и трепетали серые ночные бабочки.
Возле дома Петя увидел несколько человек, выходящих из калитки. Среди
них он узнал дядю Федю, того самого матроса из швальни Сабанских казарм,
который шил ему фланельку. Но матрос, видимо, его не узнал в потемках.
Петя заметил также девушку в городской кофточке и шляпке и пожилого
человека в тужурке и сапогах, с железнодорожным фонарем в руке -
по-видимому, кондуктора или машиниста. Петя услышал обрывки разговора.
- Левицкий пишет в "Нашей заре", что неудача революции Пятого года была
обусловлена отсутствием оформленной буржуазной власти, - сказал молодой
женский голос.
- Ваш Левицкий самый обыкновенный либерал, только прикидывается
марксистом. Почитайте-ка в "Звезде" статью Ильича - вам это будет полезно, -
проворчал мужской голос.
- Предлагаю воздерживаться от дискуссии на улице. Будете доругиваться в
следующее воскресенье, - сказал третий голос.
Послышался сдержанный смех, и фигуры скрылись в тени.
- Что это у вас за гости? - спросил Петя и сейчас же почувствовал, что
спрашивать об этом не следует.
- Да так, - ответил Гаврик неохотно. - Вроде воскресной школы. - И,
желая переменить разговор, сказал: - А я, брат, четырнадцатого августа буду
сдавать экстерном за три класса. Уже все прошел. Только ты меня еще малость
погоняй по латинскому.
- Это можно, - сказал Петя.
Черноиваненки ни за что не соглашались отпустить Петю без ужина.
Терентий поставил на стол под шелковицей свечу в стеклянном колпаке, на
которую тотчас налетела туча мотыльков. Жена Терентия, мывшая чайную посуду
после гостей, вытерла руки фартуком и подошла к Пете. Она из семейства
Черноиваненко изменилась меньше всего и, здороваясь с мальчиком, неловко
подала ему руку по-крестьянски, дощечкой.
Мотя вынесла из погреба большое блюдо, накрытое суровым полотенцем, и
застенчиво сказала:
- Может быть, вы, Петя, покушаете наших вареников со сливами?
После ужина Петя отправился домой, и Гаврик проводил его почти до
самого вокзала. Ночь была еще по-летнему тепла, из-за темных деревьев
выглядывала желтая луна с подтаявшим краем, повсюду хрустальным хором
звенели сверчки, на окраинах по-деревенски лаяли собаки, кое-где играли
граммофоны, и Петя чувствовал приятное утомление от этого длинного
праздничного дня, который незаметно открыл для него много такого, о чем он
до сих пор только догадывался.
За этот один день Петя как бы душевно возмужал и вырос на несколько
лет. Может быть, именно в этот день он из мальчика окончательно превратился
в юношу.
Теперь он уже не сомневался, что именно на Ближних Мельницах, в мазанке
Терентия, отчасти и происходит то, что называется "революционное движение".
35. ЕДИНИЦА
Пятнадцатого августа начался учебный год, а за несколько дней до этого
Василий Петрович отправился в училище Файга на переэкзаменовки. Он вернулся
домой к обеду в превосходном настроении, так как господин Файг принял его
более чем любезно, лично водил по своему учебному заведению, показывал
гимнастический зал и физический кабинет, оборудованные самыми лучшими,
новейшими заграничными приборами и аппаратами, и наконец подвез Василия
Петровича до дому в собственной карете, так что вся улица видела, как
Василий Петрович, в своем сюртучке, с тетрадками под мышкой, не совсем ловко
выпрыгнул из кареты и раскланялся с господином Файгом, который лишь показал
в окошко крашеные бакенбарды и дружески помахал рукой в шведской перчатке.
За обедом Василий Петрович был в ударе и не без юмора рассказал
несколько анекдотов, характеризующих быт и нравы училища Файга, где
некоторые ученики, сынки богатых родителей, засиживаются в каждом классе по
два, по три года, успевают за время пребывания в этом богоспасаемом учебном
заведении отрастить усы, жениться, завести детей; даже бывали случаи, когда
файгист отправлялся в училище с собственным сыном, только папаша - в шестой
класс, а сынок - в первый.
- "Сэ нон э веро э бен тровато!" - заразительно смеясь, восклицал
Василий Петрович, что значило по-русски: хоть и неправда, но хорошо
придумано.
Но тетя, видимо, не разделяла настроения Василия Петровича: она все
время сомнительно покачивала головой, приговаривая:
- Ну, ну... не представляю себе, как вы там уживетесь.
Вечером, исправляя письменные работы, Василий Петрович раздраженно
фыркал, и мальчики слышали, как он один раз даже сказал вполголоса: "Нет,
это черт знает что! Подобное безобразие надо решительно прекратить", - и
бросил карандаш.
Из десяти файгистов, имевших переэкзаменовки по русскому, Василий
Петрович зарезал семь, и хотя господин Файг на педагогическом совете не
возражал, но сделал оскорбленно-огорченное лицо, и на этот раз Василий
Петрович вернулся домой уже не в карете, а на конке и настроение у него было
уже не такое веселое.
В конце первой четверти стало известно, что в училище Файга скоро будет
поступать некто Ближенский, сын суконщика-миллионера, молодой человек,
безуспешно учившийся ранее во многих гимназиях Санкт-Петербурга, затем в
некоторых московских, харьковских и, наконец, в "коллегии Павла Галагана" в
Киеве, знаменитой тем, что туда принимают самых плохих учеников Российской
империи, даже иногда с волчьим билетом.
Как это ни странно, но из "коллегии Павла Галагана" молодого человека
тоже выгнали. Теперь ему предстояло держать в пятый класс училища Файга.
Хотя вступительные экзамены среди года были категорически запрещены, но для
сына миллионера Ближенского каким-то образом добились исключения.
Накануне экзамена, встретившись с Василием Петровичем в актовом зале
перед утренней молитвой, господин Файг взял его под руку и немножко погулял
с ним по коридору, развивая некоторые свои мысли относительно новейших
западноевропейских течений в области педагогики, и закончил так:
- Я уважаю вашу строгость. Если хотите, она мне даже нравится. Я сам
строг, но справедлив. И я умею быть принципиальным. Вы мне недавно зарезали
на переэкзаменовке семь человек, а я разве сказал вам хотя бы одно слово
упрека? Но, уважаемый Василий Петрович, будем говорить откровенно... - Он
вынул из жилетного кармана очень плоские золотые часы без крышки и посмотрел
на них одним глазом. - Иногда педагогическая строгость может привести к
обратным результатам. Будучи уволен из стен учебного заведения, молодой
человек, вместо того чтобы получить образование и сделаться полезным членом
нашего молодого конституционного общества, может вдруг поступить на службу
куда-нибудь в полицию, сделаться - антр ну суа ди - каким-нибудь сыщиком,
агентом охранки, наконец, попасть под влияние черносотенцев. Я думаю, вам,
как толстовцу и... гм... если хотите, революционеру, это будет крайне
неприятно.
- Я не толстовец и тем более не революционер, - с мягким раздражением
сказал Василий Петрович.
- Я же об этом не кричу громко. Положитесь на мою скромно
...Закладка в соц.сетях
