Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
...ыполняя план Василия Петровича, уже очутились в Швейцарии.
Здесь, прежде чем начать ездить, было решено немного передохнуть и
собраться с силами.
Откровенно говоря, все время ездить, пересаживаться с поезда на поезд
ужасно надоело, но остановиться было уже нельзя: еще в Милане, соблазнившись
дешевизной, приобрели в бюро путешествий специальные билеты, дающие право
проезда по всем без исключения железным дорогам Швейцарии в течение
шестидесяти дней.
Шестьдесят дней для семейства Бачей было даже слишком много: через
полтора месяца кончались каникулы. Но на меньший срок билеты не продавались.
Зато выгадали на Павлике. Выдали его за семилетнего и на троих приобрели
всего два "взрослых" билета третьего класса.
Конечно, это было хотя и небольшое, но все же мошенничество, и Василий
Петрович, прежде чем на него решиться, долго подергивал шеей и смущенно
протирал платком пенсне. Но, так или иначе, билеты были куплены; они
вступили в законную силу, и теперь началось странное, тревожное время, когда
казалось, что каждый день, проведенный не в поезде, приносит семейству Бачей
громадные убытки.
Все же необходимо было хоть немного передохнуть.
27. НА БЕРЕГУ ЖЕНЕВСКОГО ОЗЕРА
И вот они сидели в плетеных креслах на открытой террасе маленького
недорогого пансиона в Уши, на берегу Женевского озера, которое по-французски
называлось Лак Леман.
Позади, ярусами, один над другим поднимались и полого уходили в чистое
небо отели, парки и колокольни Лозанны. Впереди, сквозь скромную зелень
садов и виноградников, просвечивала полоса небесно-голубого озера с
крылатыми парусами и чайками. А на том берегу в легчайшем солнечном тумане
открывалась панорама Савойи - ее бархатные луга, ущелья, долины с маленькими
живописными деревушками - и, наконец, дикая горная цепь, охватившая весь
горизонт. Где-то здесь полагалось быть Монблану, но напрасно Василий
Петрович старался его увидеть в маленький театральный бинокль: горная цепь
была завалена хмурыми тучами и перламутровыми облаками. И это было тем более
досадно, что комната сдавалась "с видом на Монблан".
Пожелав нашим путешественникам "бон матэн", пожилая горничная поставила
на стол поднос с "комплэ дю тэ", состоящим из чайного прибора, соломенной
корзиночки с крошечными хрустящими хлебцами - "розе", тарелки сливочного
масла, приготовленного в виде легких желтых стружек, и двух розеток с медом
и малиновым джемом; стояла также и сахарница с крошечными кубиками
прессованного сахара, такого хрупкого, что его приходилось брать щипчиками
крайне осторожно, так как он имел свойство от малейшего нажима рассыпаться в
порошок.
Надев пенсне, Василий Петрович долго рассматривал странный желтоватый
сахар, затем взял кусочек, понюхал его и попробовал на вкус, после чего
объявил, что это не простой сахар, а тростниковый.
Тростниковый сахар! Это открытие привело мальчиков в восхищение.
Особенно взволновался Петя, живо себе представивший, как изумится тетя и как
будут завидовать все знакомые, когда узнают, что Петя собственными глазами
видел тростниковый сахар и пил с ним чай на террасе "с видом на Монблан".
Мальчик даже сделал попытку немедленно начать писать письмо тете. Он уже
вынул из сумки письменные принадлежности, но швейцарское утро было так чудно
спокойно, такая тишина стояла вокруг, так неподвижно висели осы над
розетками с медом, что Петя, вместо того чтобы писать, вдруг всем своим
существом погрузился в оцепенение.
Только теперь он почувствовал, как страшно устал от впечатлений и как
ему необходим отдых.
Перед ним все еще продолжали в беспорядке носиться картины Италии. То
он видел в пронзительно синем небе капитель колонны святого Марка со львом,
положившим лапу на каменное Евангелие, - и это была Венеция. Голубые
двухэтажные трамваи обходили красивую площадь вокруг беломраморного
кружевного собора со всеми его двумя тысячами готических статуй - и это был
Милан. Проезжали в облаках сухой, белой пыли мимо мраморных разработок
Каррары, мимо косых штабелей громадных мраморных досок, кубов, плит, глыб,
только что выпиленных из карьера и приготовленных к отправке. Неподвижно
падала изящная многоярусная Пизанская башня.
Долго стояли на каком-то глухом разъезде среди знойной живописной
равнины и видели на горизонте мутно-сиреневую горную цепь, откуда чуть
заметно потягивало альпийским холодком. А затем знаменитый Симплонский
туннель - двадцать два километра железнодорожного пути, проложенного в толще
горного массива, - внезапная пороховая тьма, тухлый запах каменного угля,
оглушающий железный гул и черные зеркала плотно запертых вагонных окон, в
которых так зловеще-похоронно вдруг отразились зажженные в поезде дрожащие
электрические лампочки слабого накала.
И после бесконечного получаса этого тягостного,
неподвижно-стремительного движения, когда казалось, уже не хватает воздуха и
никогда не будет конца могильной тьме, со всех сторон сжавшей поезд с двумя
выбивающимися из сил локомотивами, - вдруг ослепляющий блеск дневного света,
стук падающих оконных рам, радостный свежий ветер, ворвавшийся из долины
Роны и будто пролетевший по вагонам, выдувая вон тухлый запах туннеля. Горы.
Ледники. Долины. Деревянные домики - шале - с жерновами сыра на крышах.
Стада красных и черных швейцарских коров и мелодичный не звон, а деревянный
перестук их плоских колокольчиков в солнечной тишине станции с белым
крестиком на красном швейцарском флаге и сенбернарская собака огромного
плаката "Шоколад Сюшар".
И вот Петя уже в новой стране - хорошенькой, игрушечной...
С нижней террасы доносились голоса спорящих людей. Говорили по-русски.
Звуки родной речи сразу привлекли внимание мальчика, он стал прислушиваться.
- Вы не должны игнорировать принципиальное положение, единогласно
утвержденное январским пленумом ЦК, - громко говорил, почти кричал женский
голос, отчеканивая слова "игнорировать" и "пленум".
- Я не игнорирую, но... - мягко отвечал мужской голос со скрыто
ироническими, баритональными интонациями.
- Нет, сударь, вы именно игнорируете или, во всяком случае, делаете
вид, что не игнорируете.
- Это бездоказательно!
- Январский пленум совершенно ясно определил характер действительно
социал-демократической работы, - быстро вмешался другой мужской голос,
глухой, сердитый, прерываемый короткими покашливаньями и сплевываньями
застарелого курильщика.
- Нуте-ка, нуте-ка, - произнес иронический баритон, и Петя ясно
представил себе, как это "нуте-ка" выталкивается из красивого, мясистого
носа.
- Отрицание нелегальной социал-демократической партии, - еще громче
закричал женский голос, - принижение ее роли и значения, попытки укротить
программные и тактические задачи и лозунги революционной социал-демократии
представляют собой проявление буржуазного влияния на пролетариат...
Услышав слова "революционная социал-демократия" и "пролетариат",
которые так громко раздавались внизу на весь сад, Василий Петрович даже
вздрогнул и с опаской посмотрел на детей.
- А те, кто этого не признает, обманывают рабочих, распространяя
либерально-буржуазные идеи о якобы конституционном характере назревающего
кризиса, - сказал кашляющий голос застарелого курильщика, и Петя увидел, как
внизу сквозь плющ стремительно вылетел окурок папиросы, упал на гравий возле
клумбы белых лилий и стал сердито дымиться.
- Ого! Не слишком ли сильно сказано?
- Подобные господа, - не унимался женский голос, - выбрасывают вон
такие исконные лозунги революционного марксизма, как признание гегемонии
рабочего класса в борьбе за социализм и за демократическую революцию!
- Это я-то?
- Именно вы-то и господа, вам подобные...
- Бог знает что! - испуганно пробормотал Василий Петрович, и нос его
побелел от волнения. - Дети, сию же минуту уходите с террасы!
Но Петя, охваченный любопытством, уже лез животом на перила, свесил
вниз голову и старался рассмотреть, что делается на нижней террасе.
Сквозь косую зеленую решетку, увитую плющом, мальчику удалось увидеть
стол с кувшином молока и нескольких человек, сидящих в плетеных креслах:
сердитую даму в черной жакетке, похожую на учительницу, чахоточного юношу в
сатиновой косоворотке под старым пиджаком и красивого господина в чесучовой
тужурке и с блестящим стальным пенсне на мясистом римском носу, из которого
как раз в эту самую минуту выталкивалось ироническое "нуте-с, нуте-с...".
- Проповедуя так называемую легальную, или открытую, рабочую партию, вы
и вам подобные суть не кто иные, как строители столыпинской "рабочей" партии
и проводники буржуазного влияния на пролетариат! - кричала дама в жакетке,
стуча костяшками кулака по столу с такой силой, что кувшин с молоком
подпрыгивал и каждую минуту готов был упасть.
- Вот именно, самого настоящего буржуазного влияния... - задыхаясь от
приступов кашля и отплевываясь, быстро и глухо говорил чахоточный юноша,
зажигая дрожащими руками спичку. - А ваша "открытая" рабочая партия при
Столыпине означает не что другое, как открытое ренегатство людей,
отрекающихся от задачи революционной борьбы масс с царским самодержавием,
Третьей думой и всей столыпинщиной!
Этого Василий Петрович выдержать уже никак не мог. Он схватил Петю за
плечи и потащил в комнату:
- Ты не смеешь слушать подобные вещи! Сиди в комнате... Павлик, сию же
минуту марш с балкона! Ах, господи, что за наказанье! Всюду политика...
Водворив мальчиков в комнату, Василий Петрович вышел на террасу и
крикнул вниз дрожащим голосом:
- Попрошу вас выбирать выражения! И во всяком случае, говорить не
громко. Не забудьте, что наверху дети.
Внизу наступила тишина, а затем носовой голос сказал:
- Товарищи, нас подслушивают, - после чего со скрипом задвигалась
плетеная мебель и женский голос произнес:
- А вы говорите - открытая партия, когда даже в свободной Швейцарии нас
преследуют шпионы царского правительства!
- Послушайте! - грозно крикнул Василий Петрович, побагровев.
Но внизу демонстративно захлопнулась стеклянная дверь, и, смущенно
пробормотав "черт знает что такое", Василий Петрович покинул террасу, так же
демонстративно хлопнув стеклянной дверью.
- Папа, это тоже русские? - шепотом спросил Павлик. - Они анархисты,
да?
- Дурак, они социал-демократы! - сказал Петя.
- Тебя не спрашивают!.. Папа, а как они сюда попали?
- Перестань задавать глупейшие вопросы! - раздраженно заметил отец. - И
вообще не суйся не в свое дело, - прибавил он, строго взглянув на Петю.
- Да, но все-таки, - не унимался Павлик, - они такие же самые русские,
как и мы, или как?
- Да, они такие же русские, как и мы, но только эмигранты. И кончим об
этом, - сухо сказал отец.
- А что такое эмигранты? Это люди, которые против царя?
- Хватит! - рявкнул отец решительно.
На этом политический разговор и закончился. Больше русских эмигрантов,
живших под ними, семейство Бачей не видело. Вероятно, они уехали из пансиона
в какое-нибудь другое место.
28. ЭМИГРАНТЫ И ТУРИСТЫ
Это небольшое происшествие произвело на Петю сильное впечатление. Он
снова, незаметно для себя, стал размышлять о том не совсем понятном ему
явлении, которое называлось "русская революция". Он думал о России и о
русских людях.
До сих пор все они, независимо от того, были ли они богатые или бедные,
были ли они мужики или рабочие, чиновники или купцы, офицеры или солдаты,
представлялись ему вообще русскими, верноподданными государя императора. И
это представление было для него так же естественно и так же не требовало
доказательств, как то, что, например, Черное море состоит из большого
количества соленой воды, а небо - из массы синего воздуха.
Но за границей, где, к Петиному удивлению, встречалось много русских,
его привычное представление поколебалось.
Он заметил, что все русские за границей делились на две категории. Одну
составляли туристы, другую - эмигранты. Туристы были богатые люди, и
семейство Бачей с ними нигде не соприкасалось, потому что на пароходах и
поездах туристы ездили в первом классе, останавливались в безумно дорогих
отелях, обедали на террасах самых изысканных ресторанов, пользовались для
своих прогулок экипажами, великолепнейшими верховыми лошадьми и даже
автомобилями, еще более прекрасными, чем автомобиль братьев Пташниковых,
который до сих пор казался Пете чудом, верхом богатства и роскоши.
Где бы ни появились русские туристы, их всюду, в глазах Пети, окружала
атмосфера богатства и роскоши. Они появлялись целыми семействами, с
нарядными детьми - мальчиками и девочками - в сопровождении гувернанток,
компаньонок, комиссионеров и гидов самого первого сорта, солидных и
внушительных, как министры.
Это были выхоленные мужчины и брезгливые дамы, молоденькие барышни и
кавалеры, надменные старухи и элегантные старики, от которых пахло странными
мужскими духами и сигарами.
Иногда - в прохладной полутьме картинной галереи или среди раскаленных
развалин какого-нибудь античного театра - семейство Бачей оказывалось в
непосредственной близости к этим людям, но даже и здесь их окружала
невидимая стена, исключавшая всякую возможность сближения. В их присутствии
Петя испытывал унизительное чувство неловкости за свою если не бедность, то,
во всяком случае, какую-то "недостаточность".
Втайне ему становилось стыдно за костюм отца, за его штиблеты с
загнутыми вверх носами, за его дешевую соломенную шляпу, за его воротничок и
манжеты из "композиции", которые отец каждый вечер старательно чистил
резинкой и купал в мыльной пене. Петя презирал себя за это чувство стыда, но
ничего не мог с собой поделать. Это было тем более унизительно, что он ясно
понимал: отцу втайне тоже стыдно. В присутствии туристов у отца делалось
напряженно-независимое лицо, подергивалась бородка, и вместе с тем кисти рук
непроизвольно поджимались, задвигая в рукава вылезающие наружу манжеты.
Но самое оскорбительное было то, что богатые русские как бы вовсе не
замечали присутствующего рядом семейства Бачей. Они только переставали
говорить по-русски и как-то легко, свободно и незаметно переходили на
какой-нибудь другой язык - французский, английский, итальянский, - на
котором продолжали разговаривать так же естественно, как и на русском.
Те картины великих художников, перед которыми Василий Петрович стоял с
опущенной головой и слезами на глазах, они рассматривали с разных точек в
кулаки и лорнеты, с достоинством восхищаясь и делая тонкие замечания. Они
смотрели на развалины античного театра с таким видом, как будто бы ожидали,
что сейчас выйдет греческий хор и древние артисты на котурнах и в масках
специально для них сыграют забавную трагедию.
Казалось, что всё находящееся вокруг принадлежит им по какому-то
древнему праву, не подлежащему никакому сомнению. И Петя чувствовал, что они
действительно являются полновластными хозяевами всего. Мир принадлежал им
или, во всяком случае, им подобным, а уж Россия - наверное.
Тем более странной казалась Пете другая часть русских за границей -
эмигранты. Они были полной противоположностью туристам.
Это были бедные, дурно одетые интеллигентные люди. Они ездили в третьем
классе, ходили пешком, жили в маленьких, самых дешевых пансионах. Поэтому
семейство Бачей с ними часто сталкивалось, и Петя скоро составил о них
довольно точное представление.
Это были мужчины и женщины вроде тех, с которыми столкнулось семейство
Бачей в пансионе в Уши. Эмигранты занимались политикой. Много раз Петя
слышал, как они громко произносили разные "политические слова", которые
всегда приводили Василия Петровича в смятение.
Они вечно спорили между собой, совершенно не обращая внимание на
окружающих, и в самых неподходящих местах: на вокзале перед отходом поезда;
в горах возле водопада, осыпавшего водяной пылью дрожащие ветки папоротника;
за табльдотом; в музее, рассматривая распиленные пополам полые булыжники,
внутри которых сверкали лиловые кристаллы аметиста.
Эмигранты, по мнению Пети, были одержимы каким-то одним общим делом.
Петя понимал, что дело это политическое, но в чем оно заключается, мог
только смутно догадываться. Петя знал, что они "борются с самодержавием". И
если они переезжают с места на место, то не потому, что путешествуют, а
потому, что их постоянно куда-то гонит "общее дело".
Однажды в Женеве семейство Бачей столкнулось с довольно большой группой
эмигрантов. Это было на островке возле памятника Руссо. Вокруг плавали
черные лебеди, и бронзовый Руссо, старик с истощенным, страстным лицом, сидя
в кресле, безучастно наблюдал, как эти горделивые птицы вдруг опускали в
воду свои извилисто изогнутые, змеиные шеи и хищно хватали кусочки белого
хлеба, брошенного им с хорошеньких, разноцветных лодочек. Пока Василий
Петрович, сняв шляпу, стоял возле памятника великому Жан-Жаку, философу и
писателю, перед которым привык преклоняться еще со студенческих лет, Петя
услышал голоса эмигрантов. Они сидели на скамейках в тени плакучих ив и, по
обыкновению, спорили. Вдруг Петя услышал знакомую фамилию - Ульянов.
- Разве Ульянов-Ленин сейчас не в Париже?
- Под Парижем. В местечке Лонжюмо.
- Стало быть, это верно, что партийная школа в Лонжюмо существует?
- Не только существует, но Ленин вызывает туда партийных работников и
читает им курс лекций по политической экономии, по аграрному вопросу, по
теории и практике социализма.
- Какую же позицию он занимает по отношению к Каприйской школе?
- Разумеется, непримиримую.
- После его резолюции о положении дел в партии на собрании второй
парижской группы содействия РСДРП можно не сомневаться, что ни на какие
компромиссы он никогда не пойдет.
- Я не читал резолюции.
- На днях она будет опубликована отдельным листком.
- А Георгий Валентинович?
- Что ж Георгий Валентинович... Плеханов есть Плеханов.
- Стало быть, вы считаете...
- Я считал и считаю, что в русской революции есть единственно верная
линия - это линия Ленина. И чем скорее мы все это поймем, тем скорее
совершится русская революция.
Впервые с полной ясностью Петя почувствовал, что эмигранты, которые ему
до сих пор казались все-таки не более чем какими-то бедными чудаками,
невольными скитальцами по чужим странам после неудачной революции,
представляют собой далеко не шуточную силу. Оказывается, у них есть
партийные школы, центральные комитеты, группы содействия, пленумы. Они
выпускают отдельными листками свои резолюции. Оказывается, несмотря на
поражение революции тысяча девятьсот пятого года, многие из них не только не
сложили оружие, но, напротив, готовятся к новой революции. Оказывается, у
них есть руководитель - Ленин-Ульянов, по-видимому тот самый, которому было
адресовано письмо, переданное Пете Гавриком. Несколько раз уже слышал Петя
это имя - Ульянов. Он старался представить себе этого человека, сидящего
где-то под Парижем, в Лонжюмо, готовящего новую революцию в России.
Теперь всякий раз, когда Петя встречал эмигрантов в поезде или на
вокзале, он был уверен, что они едут именно в Париж, в Лонжюмо, в партийную
школу Ульянова. Конечно, туда же ехали и те эмигранты, которых провожал
Максим Горький в Неаполе на вокзале, и среди них - дама в трауре с девочкой,
посмотревшей на Петю так требовательно и так строго в ту минуту, когда поезд
тронулся и в глаз влетел уголек.
29. ЛЮБОВЬ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА
Петя все никак не мог забыть эту девочку. Как ни странно, он думал о
ней часто, с горьким чувством разлуки и мысленно упрекал ее за то, что она
внезапно появилась и так же внезапно исчезла, как будто она была в этом
виновата. Петя придавал преувеличенное значение взгляду, которым они
обменялись.
Петя уже прочитал романы Тургенева, "Героя нашего времени", "Войну и
мир", разумеется, "Евгения Онегина", почти всего Гончарова. И хотя Василий
Петрович, руководивший чтением своих мальчиков, особенно напирал на
общественное значение всех этих классических произведений, Петю захватывало
в них совсем другое: любовь.
Он с жадностью проглатывал страницы, где говорилось о любви, рассеянно
пропуская те, в которых было "общественное значение", или, как строго
говорил отец, "главное содержание произведения". Для Пети главное содержание
произведения заключалось в любовных сценах.
Будучи от природы мальчиком влюбчивым и мечтательным, он быстро усвоил
всю науку возвышенной любви русских романов. Изучив теорию, он при каждом
подходящем случае старался применять ее на практике. Но это оказалось не
так-то легко. "Любовь с первого взгляда" или "холодное равнодушие",
примененные к какой-нибудь знакомой гимназистке четвертого класса в черном
переднике, касторовой шляпе с форменным зеленым бантом и клеенчатой
книгоноской в маленьких руках, отнимали массу времени, но не имели никакого
смысла, потому что девочка на все эти ухищрения только жеманно улыбалась,
решительно не понимая, что же в конце концов от нее требуется.
Тем не менее Петя довольно часто погружался в мир воображаемых страстей
и тогда представлял себя то Печориным, то Онегиным, то Марком Волоховым,
хотя, в сущности говоря, был гораздо ближе к Грушницкому, Ленскому и
Райскому.
Разумеется, в это время все знакомые девочки в его глазах превращались
в Мери, Татьян и Вер - прелестных и страдающих, что весьма льстило его
самолюбию. К Ольгам, Марфинькам Петя относился пренебрежительно. Впрочем,
сами девочки редко об этом догадывались и считали Петю странным чудаком и
задавакой.
Сначала путевые впечатления были так сильны, что Петя забыл и думать о
любви.
Но вот в его глаз влетел крошечный уголек, и начался новый роман.
Разумеется, это была "любовь с первого взгляда". В этом Петя не
сомневался. Но кем была она и кем он, следовало еще разобраться. Так как
дело происходило за границей, то больше всего подходил Тургенев. Она могла
быть Асей или даже, с небольшой натяжкой, Джеммой из повести "Вешние воды".
Это было тем более удобно я приятно, что в обоих случаях Петя, в качестве
главного героя, оказывается сразу же горячо и преданно любимым.
Однако чутье подсказало Пете, что на самом деле она была не Джемма и не
Ася. Пожалуй, она подходила для онегинской Татьяны. Но Татьяну Петя тоже
отверг. В подобном случае ему следовало стать Онегиным, что никак не
совпадало с его потребностью взаимной любви.
Княжна Мери и Бэла тоже не подходили, хотя бы потому, что Пете
порядочно-таки надоело быть Печориным, чем он в последнее время сильно
злоупотреблял.
Больше всего годилась Вера из "Обрыва". В ней тоже было что-то
непокорное и таинственное. В таком случае Пете оставалась роль Марка
Волохова, так как на неудачника Райского он был решительно не согласен. Что
ж, Марк Волохов - это совсем не плохо. Он еще никогда не был Марком
Волоховым. Петя не успел окончательно остановиться на Вере и Марке Волохове,
как ему вдруг показалось, что Клара Милич с ее таинственным загробным
поцелуем есть именно то, что надо. Она - Клара Милич. Что может быть лучше?
Но в ту же минуту внутренний голос сказал Пете, что это тоже неправда.
Между тем любовь не ждала, она не терпела ни малейшего промедления. И
вот, наскоро смешав Татьяну, Веру, Асю, Джемму, оставив загробный поцелуй
Клары Милич и прибавив черный бант в каштановой косе, Петя в конце концов
получил "ее" - ту единственную, нежную, на всю жизнь любимую и любящую, с
которой его так мимолетно свела судьба и так безжалостно разлучила.
Горькое чувство разлуки овладело Петиной душой. Все время он испытывал
странное одиночество. Он втайне упивался этим одиночеством, хотя оно не
только не мешало счастью путешествия по Швейцарии, но даже как бы усиливало
его.
Больше он не был ни Печориным, ни Онегиным, ни Марком Волоховым. Он был
самим собой, но только каким-то новым, вдруг возмужавшим.
Василий Петрович не без тайной тревоги наблюдал, как меняется Петя, на
глазах превращаясь из мальчика в юношу. Он чувствовал, что с его сыном
происходит что-то непонятное, и приписывал это обилию новых впечатлений.
Возможно, так и было. Но он даже приблизительно не мог себе представить всей
той чепухи, вызванной слишком пылким воображением, в которую была погружена
Петина душа. Он иногда брал Петю за плечи, заглядывал ему в глаза и своей
большой рукой с узловатыми жилами ерошил его волосы.
- Что, Петушок, что, маленький? - ласково спрашивал он сына.
И тогда Петя, готовый заплакать от жалости к себе, мрачно отстранялся и
глухо произносил:
- Я не маленький.
При каждом удобном случае он стал пристально смотреться в зеркало,
стараясь придать своему лицу мрачное и мужественное выражение. Он стал
особенным образом причесывать волосы отцовской щеткой, которую старательно
мочил водой, прилагая все усилия, чтобы волосы не торчали на макушке.
30. ВЬЮГА В ГОРАХ
В Интерлакене по настоянию Пети были куплены шерстяные плащи и
альпенштоки - длинные палки с железными наконечниками для подъема в горы.
Петя стал поговаривать о зеленой тирольской шляпе с фазаньим пером и о
башмаках со стальными шипами. Но отец, боявшийся потратить лишний сантим,
решительно отказался и не на шутку рассер
...Закладка в соц.сетях
