Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
...ключения,
причем Петю все время не оставляло чувство, будто бы он уже где-то раньше
видел двух из этих русских: Алексея Максимовича и другого - с якорем на
руке. Петя, как ни напрягал свою память, все же так и не мог вспомнить, где
он раньше видел Алексея Максимовича, зато другого вдруг вспомнил и узнал,
хотя в первую минуту не мог этому поверить.
- Ну что ж, юные путешественники, дела ваши еще не столь плачевны, -
сказал Алексей Максимович. - Вы оба отделались всего одной легкой контузией.
Могло быть и хуже.
С этими словами он сгреб Павлика под мышку и понес к фонтану. Там очень
тщательно промыл ссадину, туго и ловко перевязал колено носовым платком,
поставил мальчика перед собой на дорожку и велел пройтись.
- Превосходно! Теперь можешь смело возвращаться в строй. Но
предварительно омой в бассейне лицо и лапы, чтобы не слишком испугать своего
папу. Тебя как звать-то?
- Павлик.
- А брата твоего?
- Петя.
- Отлично... Макс, поди-ка сюда. Покорнейшая к тебе просьба. Проводи
этих двух апостолов - Петра и Павла - на почту, помоги им приобрести марку и
опусти в ящик корреспонденцию, объясни им, как добраться до отеля, а сам
возвращайся сюда поскорее, чтобы мы не опоздали на пароход... Арриведерчи,
синьоры апостолы, приятного путешествия! - сказал он, подавая Пете и Павлику
большую изящную руку, шафранную от загара.
- Мерси, - сказал благовоспитанный Павлик, неловко шаркнув перевязанной
ногой.
- Пойдем, ребята! - засуетился мальчик в курточке. - Почта тут совсем
недалеко. Пять минут.
"Вы меня, наверно, не помните, а я вас узнал", - хотел сказать Петя,
подходя к человеку с якорем на руке, но что-то его остановило. Он ничего не
сказал, а только значительно посмотрел в его лицо. "Может быть, он меня сам
узнает", - подумал мальчик с волнением. Но тот его не узнал. Он только
обратил внимание на Петину флотскую фланельку, пощупал ее и спросил:
- Где пошил?
- В швальне морского батальона, - ответил Петя.
- И видно. Настоящая флотская!
И Пете показалось, что он невесело усмехнулся.
- Пойдем, ребята, пойдем! - говорил мальчик в курточке. - А то нам еще
надо на Капри возвращаться.
Почта оказалась действительно недалеко, но мальчики успели поговорить
по дороге.
- Тебя как звать? - спросил Петя.
- Макс.
- "А Макс и Мориц, видя то, на крышу лезут, сняв пальто", -
процитировал Петя стишок из весьма известной в то время книги с картинками
Вильгельма Буша.
- Остришь? - зловеще нахмурился Макс, которому, видимо, уже осточертело
постоянно слышать насмешки над своим именем, и легонько ткнул Петю в бок
кулаком.
Конечно, при других обстоятельствах Петя не оставил бы этого дела без
внимания, но сейчас он предпочел не "заводиться".
- А твой папа кто? - спросил он, чтобы переменить разговор, принявший
дурное направление.
- Ты что, разве не знаешь моего папу? - удивился Макс.
Тут, в свою очередь, удивился и Петя:
- А почему я должен знать твоего папу?
- Ну как же, его почти все знают, - смущенно пробормотал Макс. Он
вообще имел обыкновение бормотать и говорить крайне неразборчиво, как будто
все время сосал леденец.
- Все-таки кто же он?
- Маляр, - сказал Макс.
- Врешь! - сказал Петя.
- Нет, ей-богу, маляр, - сказал Макс, сося несуществующий леденец. -
Цеховой малярного цеха. Не веришь? Спроси кого хочешь. Цеховой малярного
цеха Пешков.
- Будет врать! Маляры вовсе не такие.
- Маляры разные.
- Если маляр, то что же он тут делает, в Италии?
- Живет.
- А почему не в России?
- Потому что потому - оканчивается на "у".
В интонации, с которой была сказана эта общеизвестная фраза, Пете
почему-то послышалось нечто напоминавшее Гаврика, Ближние Мельницы,
Терентия, Синичкина - словом, все то, что было для него навсегда связано с
волнующим понятием "революция" и что вдруг снова неожиданно возникло перед
ним здесь, в Неаполе, сегодня, в виде этих остановившихся вагонов трамвая,
бушующей толпы, звона стекол, револьверных выстрелов, зловещих,
иссиня-черных перьев на шляпах берсальеров, флагов, портретов и, наконец, в
виде человека с якорем на руке, в котором он узнал потемкинского матроса.
Петя хотел расспросить Макса о том, как попал сюда Родион Жуков, узнать, кто
такой господин в пенсне, и вообще что они здесь все делают, но в это время
подошли к почте.
- Давай свою корреспонденцию, - сказал Макс.
- Это еще зачем? - подозрительно спросил Петя.
- Давай, давай! Некогда мне с тобой возиться. Куда посылать?
- Открытку - тете в Одессу, а письмо - в Париж.
- В Париж?
- Ага!
- Тогда мы его отправим экспрессом.
- Как это - экспрессом? Я не понимаю...
- Деревня! - делая сосущие звуки языком, сказал Макс. - Экспрессом -
это значит экспрессом. Ну, в общем, курьерским поездом. Прямым сообщением.
Папа всегда отправляет в Париж экспрессом. Давай письмо.
Немного поколебавшись, Петя вынул из кармана довольно уже помятый
конверт. Макс его схватил, побежал к окошечку и быстро, хотя и шепеляво,
залопотал по-итальянски.
- А деньги? - крикнул Петя, но Макс в ответ только несколько раз лягнул
ногой: дескать, не мешай.
Через две минуты он вернулся к Пете и протянул квитанцию.
- А деньги? - повторил Петя.
- Чудило, я этих писем каждый день штук пятнадцать отправляю, и у
меня - во! - видал, сколько марок? - Он вынул из кармана горсть почтовых
марок. - Когда я гощу у папы, я у него всегда отправляю письма. А ты откуда
знаешь Владимира Ильича?
- Какого Владимира Ильича? - удивился Петя.
- Ленина.
- Какого Ленина?
- Который живет в Париже, улица Мари-Роз. Ульянова. Я прочитал на
конверте адрес. Ты ведь ему письмо посылаешь?
- Ну да! - сказал Петя. - Ульянову. Но это не от меня письмо.
- Так тебе папа поручил?
- И не папа. А мне его дал в Одессе один человек... В общем, поручили
одни люди... - Петя невольно покраснел.
Макс понимающе закивал лобастой головой:
- Понятно, очень понятно. Да ты на меня не смотри так подозрительно. Мы
сами часто посылаем Ульянову... То есть отец мой пишет, а уж посылаю я. И
тоже всегда экспрессом. А теперь говори, где живешь?
- В гостинице "Эспланад-отель".
Макс наморщил лоб, отчего стал еще больше похож на отца.
- Ну, это, кажется, не так далеко отсюда. Пойдете прямо, дойдете до
фонтана, свернете налево, и там через два переулка будет ваш отель. А пока
арриведерчи, мне надо бежать.
И, наскоро пожав руку Пете и Павлику, Макс перешел улицу, повернул и
скрылся за углом, где в нише стояла раскрашенная статуя мадонны, убранная
цветами и лимонными ветками с маленькими недозревшими плодами.
24. ВЕ3УВИЙ
- Ну, а теперь давай, - сказал Павлик, кряхтя и потирая колено.
- Что?
- Давай! - повторил Павлик и даже протянул руку. - Давай половину лиры.
- Не понимаю, какой?
- Итальянской. Которую папа дал на марку, а ты сэкономил и теперь
хочешь зажилить.
- Ах, вот что? Ну, это, брат... - И Петя поднес к лицу Павлика кулак с
пальцами, сложенными особым, весьма обычным образом.
- Тогда ты мошенник, - сказал Павлик и вдруг довольно жалко захныкал,
поглядывая вокруг сухими каштановыми глазами.
- Замолчи! - зашипел Петя. - На нас уже обращают внимание итальянцы.
- И пусть обращают! Пусть все видят, какой ты мошенник! - И Павлик
заплакал еще жальче.
Петя испугался.
- Ладно, - сухо сказал он. - Если ты такая свинья, то пожалуйста.
Только надо сначала разменять.
- Не надо менять. Давай сюда лиру, я тебе дам сдачи пятьдесят
чентезимов. - И Павлик, порывшись за пазухой, нашел на ощупь и вынул
небольшую серебряную монетку.
- Павел, откуда у тебя деньги? - строго спросил Петя голосом Василия
Петровича.
- Я их выиграл в Ионическом море у повара! - с оттенком гордости
ответил Павлик.
- Сколько раз я тебе повторял, чтобы ты никогда не смел играть в
азартные игры, скверный мальчишка!
- А сам? А кто у папы с вицмундира содрал все пуговицы?
- Так я же тогда был маленький.
- А я теперь маленький, - рассудительно заметил Павлик.
- Но довольно подлый, - ядовито закончил Петя. - Смотри, я все про тебя
расскажу отцу!
- И навсегда будешь ябеда! - захлебываясь от восторга, проговорил
Павлик.
- Джелато! Джелато! Джелато! - раздался в это время божественный тенор
итальянского мороженщика, и мальчики увидели сундук, такой же зеленый, как у
мороженщиков в Одессе, но только гораздо длиннее, расписанный видами
Неаполя, и не на двух колесах, а на четырех.
Братья переглянулись, и в тот же миг между ними восстановились прочный
мир и самая нежная дружба, основанные на страстном желании нарушить
категорическое требование отца никогда ничего не покупать на улице и тем
более не брать в рот без разрешения старших.
В одно и то же время они прочитали в глазах друг друга жгучий вопрос:
но что же делать, если нет под руками взрослых? И вполне резонный ответ на
этот вопрос: если нет взрослых, обойдемся без взрослых.
Петя как знаток итальянского языка выступил вперед и уже приготовился
произнести фразу, начинающуюся словами: "Прего, синьор, дайте нам..."
Но мороженщик, красавец с красным чулком на кудрявой голове, оказался
человеком весьма сообразительным. Он поспешно открыл длинный сундук, и, к
своему крайнему изумлению, мальчики увидели в нем вместо двух медных банок с
лужеными крышками брус льда. Мороженщик взял маленький стальной рубанок и
начал стругать ледяное бревно. Затем он набил два стакана ледяными стружками
и полил их из бутылки пронзительно яркой жидкостью вроде купороса.
Мальчики с любопытством съели красивое, но почему-то совсем не сладкое
неаполитанское мороженое и почувствовали во рту такой вкус, как будто бы
наелись акварельных красок.
Не теряя времени, мороженщик настругал еще два стакана льда и на этот
раз полил его чем-то до такой степени розовым, что Павлик сразу вспомнил
константинопольский рахат-лукум и уже начал бледнеть. А Петя решительным
жестом Василия Петровича отстранил мороженое, сказал на чисто итальянском
языке: "Баста!" - заплатил десять чентезимов и, крепко взяв Павлика за руку,
потащил его прочь.
Но дурное впечатление, произведенное странным мороженым, сразу
рассеялось, едва мальчики очутились перед будочкой, прижатой к старой
каменной стене, из которой текла тонкая струйка родниковой воды.
На прилавке находилась корзина, наполненная огромными неаполитанскими
лимонами, а также стояли банки с сахарной пудрой и высокие стаканы.
Петя еще и рта не успел открыть, как продавец уже одним махом разрезал
пополам два лимона и особой машинкой выжал их в два стакана. Положив в
стаканы сахарной пудры, он ловко подставил их под струйку воды, и они
наполнились до краев чем-то восхитительно перламутровым, с легкой сероватой
пеной, а стекло запотело, и мальчики почувствовали настоящее блаженство,
когда прикоснулись пересохшими губами к этому удивительному напитку.
Уже наступал вечер. Над белой площадью с фонтаном висело круглое
темно-розовое вечернее облако, такое громадное, что люди, дома и даже
церковные башни под ним казались совсем маленькими.
В этом было что-то пугающе прекрасное. Мальчики побежали домой по
направлению, указанному Максом. Но город, фантастически освещенный облаком,
сделался каким-то еще более чужим и непонятным. Нельзя было узнать ни одной
улицы.
Быстро смеркалось, хотя облако все еще продолжало светиться на
полиловевшем небе. Куда бы мальчики ни поворачивали, оно всюду следовало за
ними, выглядывая из-за высоких крыш своими круглыми малиновыми краями. Узкие
улицы быстро наполнялись толпами людей, вышедших погулять, как это всегда
бывает по вечерам в южных городах. Слышалось жаркое шарканье башмаков по
каменным тротуарам. Дневная жара сменилась другой жарой - вечерней, не такой
сухой, но зато еще более душной.
Из открытых дверей кофеен и баров уже ложились на улицу полосы знойного
света. С балконов слышались звуки мандолин. Усилились запахи кипящего кофе,
газа, анисовой водки, устриц, жареной рыбы, лимонов... В руках у женщин
трещали веера. Еще громче и музыкальнее пели голоса мороженщиков и
газетчиков.
В подворотнях таинственно появились продавцы кораллов. Что-то в высшей
степени опасное, порочное показалось Пете в их котелках, надвинутых на
мрачные глаза, в их сладостных улыбках под нафабренными усами, в их
бархатных жилетах, визитках, в их смуглых пальцах, унизанных перстнями, и в
плоских, широких ящиках на широком ремне, которые они держали перед собой,
издали и молчаливо показывая проходящим дамам свои сокровища: кровавые
кораллы, как вырванные с корнем зубы; и другие кораллы - мелкие, нанизанные
на нитку; и бледно-розовые, почти белые, крупные и гладкие, как бобы; и
вставленные в золото помпейские камеи; и каменные цветки полупрозрачных
гемм. Разложенные на черном бархате и подробно освещенные гробовым светом
газового фонаря, все эти вещицы производили на Петю странное впечатление
маленьких мертвых животных с какой-то другой планеты.
Павлика же больше всего пугали недобрые глаза продавцов, и он, положив
руку за пазуху, крепко сжимал в плотном кулаке мелкие итальянские деньги.
Один переулок показался знакомым. Мальчики свернули в него и побежали в
гору по каменным плитам. Внезапно дома кончились, и они увидели, Везувий.
Очевидно, они подошли к нему с какой-то другой стороны, так как он был
совсем не такой, как всегда, а одноглавый, громадный. Он был страшно близок.
Освещенный последними красками умирающего заката, покрытый чудовищной шапкой
сернистого дыма, насквозь пронизанного жаром раскаленного железа, Везувий,
казалось, сию минуту начнет извергаться, и мальчикам даже послышался
подземный гул.
Им стало так страшно, что они сломя голову бросились назад и сейчас же
наткнулись на отца, который вот уже почти три часа, без шляпы и в
расстегнутом пиджаке, бегал по Неаполю, разыскивая потерявшихся детей.
Он так обрадовался, увидев Петю и Павлика, что на этот раз дело
обошлось даже без упреков. И дети и отец настолько устали от переживаний,
что лишь только добрались до своего номера, как тотчас, даже не умывшись,
завалились спать и, надо признаться, выспались на славу, несмотря на
страшную духоту, писк москитов и доносившиеся с улицы почти всю ночь шум
толпы и музыку.
25. УГОЛЕК В ГЛАЗУ
А на другой день с утра для них началась та ни с чем не сравнимая
суетливая, утомительная и в то же время восхитительная жизнь, которая
подхватила их, потащила по городам, гостиницам и кончилась лишь полтора
месяца спустя, когда они, окончательно измученные, наконец переехали границу
и снова очутились в России.
Хотя они путешествовали по строго продуманному плану, но все же потом,
когда Петя вспоминал об этом путешествии, оно представлялось ему скоплением
не связанных между собой дорожных впечатлений, мельканием красивых видов,
дворцов, фонтанов, площадей и, конечно, музеев.
У семейства Бачей было слишком мало денег, для того чтобы они могли
позволить себе роскошь где-нибудь по дороге задержаться хотя бы на лишний
день, отдохнуть, осмотреться, привести в порядок свои мысли и чувства.
Например, в Неаполе они пробыли всего трое суток и за это время
умудрились съездить на маленьком пароходике на остров Капри, побывать там в
знаменитом голубом гроте, на обратном пути прогуляться по Сорренто и
Кастелламаре, на другой день посетить раскопки Помпеи, подняться почти к
самому кратеру Везувия; затем осмотреть почти все неаполитанские музеи,
картинные галереи, церкви и, наконец, знаменитый аквариум, где за
стеклянными витринами в средиземноморской воде, освещенной сверху, как на
сцене странного театра, мальчики видели волшебные картины из жизни
подводного царства: среди белых коралловых деревьев и полипов, похожих на
голубые и красные хризантемы, по крупным красивым раковинам ходили громадные
лангусты и вверх и вниз плавали рыбы, как межпланетные дирижабли,
прилетевшие с Земли на Марс.
Когда уезжали из Неаполя в Рим и уже сидели в душном вагоне, ожидая
третьего звонка, Василий Петрович посмотрел в окно и вдруг неуверенно
сказал:
- Как хотите, а это Максим Горький... - Он поправил пенсне, высунулся в
окно и стал всматриваться. - Максим Горький! - уже уверенно воскликнул он.
Петя торопливо просунул голову под руку отца. По перрону мимо поезда
шла с портпледами и баулами довольно большая группа людей, громко
разговаривающих по-русски. Среди них Пете сразу бросилась в глаза высокая,
немного сутулая фигура того самого человека, который недавно перевязывал
Павлика во время уличных беспорядков.
Теперь Петя вдруг понял, почему этот человек тогда показался ему
страшно знакомым: он неоднократно видел его портреты в журналах и на
открытках. Это и был знаменитый Максим Горький. Петя также увидел матроса с
маленьким дешевым чемоданчиком на широком плече.
Прошла дама в трауре с девочкой лет тринадцати - по-видимому, дочерью.
Мелькнуло личико с серьезными глазами и горестно сжатым ртом,
темно-каштановая коса, переброшенная через худенькое плечо, черный бант...
В это время поезд тронулся. Люди на перроне покатились назад. Петя
снова увидел Максима Горького, матроса, даму с девочкой. Они все стояли
напротив, возле другого поезда с открытыми дверцами. По-видимому, одна часть
из них уезжала, другая - были провожающие.
- Максим Горький! Максим Горький! - закричал Петя, размахивая шляпой.
Девочка обернулась и посмотрела на Петю. Их глаза встретились. В ту же
минуту сверху махнула волна вонючего паровозного дыма. Петя зажмурился, но
крошечный кусочек каменного угля успел влететь ему в глаз, под верхнее веко.
И для мальчика началось мученье, отравившее всю радость дороги от Неаполя до
Рима.
Гвоздь в сапоге или уголек в глазу! Кто хотя бы раз в жизни не испытал
этой маленькой неприятности - сначала такой невинной, но постепенно
доводящей до исступления! Это была настоящая пытка. Сначала Петя чувствовал
лишь досадное неудобство от присутствия в глазу инородного тела. Глаз
слезился, и Пете казалось, что вот-вот слеза вымоет из-под века уголек и
тогда наступит блаженное успокоение. Но слезы текли, а уголек не вымывался.
Он глубоко засел и при малейшем движении века перекатывался, натирая глазное
яблоко.
Полуослепший от слез, испытывая жгучую боль, Петя метался по
раскаленному вагону и не знал, что делать. Сослепу он натыкался на скамьи,
на чьи-то ноги. Он ушиб колено, но даже эта новая боль не могла заглушить
старую.
Отец требовал, чтобы он сидел смирно и ни в коем случае не тер глаз -
тогда уголек выйдет сам собой. Но уголек не выходил. Петя снова начинал изо
всех сил тереть глаз кулаком. Боль делалась невыносимой. Петя стонал,
вскрикивал, бил в отчаянии каблуками об пол. Отец дрожащими руками пытался
вывернуть Петино веко и кончиком платка достать уголек. Петя вырывался из
рук отца. Он то и дело бегал в уборную и, налив в пригоршню теплой воды из
умывальника, опускал в нее воспаленный глаз. Ничто не помогало. Это было еще
хуже, чем зубная боль.
В те редкие минуты, когда боль немного ослабевала, Петя видел в режущем
блеске итальянского полудня плывущие в окнах вагона сухие холмы, белую пыль
над шоссе, шлагбаумы и маленькие домики путевых сторожей с заборчиками из
старых шпал, с подсолнечниками, мальвами и грязными гоголевскими свиньями.
Если бы не рощицы красивых итальянских сосен с развилистыми
оранжево-розовыми ветвями и почти черной хвоей, то можно было подумать, что
поезд приближается не к Риму, а к Миргороду.
Это все текло в глазах и мелькало, и лишь одно впечатление, одна
картина все время оставалась неподвижной: перрон неаполитанского вокзала,
толпа провожающих, дама в трауре и девочка с черным бантом в каштановой
косе. Она все время вопросительно и строго смотрела на Петю и была
неподвижна и неустранима, как уголек, влетевший в Петин глаз.
Но все на свете кончается. Кончились и Петины мучения. В углу вагона
сидела старая итальянка с коралловым крестиком на сморщенной шее. Она везла
корзину, из которой выглядывали головы уток, и всю дорогу усердно читала
молитвенник. Но она отлично видела все, что делается в вагоне. В то время,
когда Петя в десятый раз, топая ногами, пробегал мимо нее в уборную, для
того чтобы прополоскать глаз, она вдруг поймала его сильными, жилистыми
руками, посадила рядом с собой на скамью, схватила за голову и приблизила к
нему вплотную свое черное усатое лицо, страшное, как у ведьмы.
Не говоря ни слова, она ловкими пальцами вывернула мальчику веко,
разинула жаркую пасть, высунула длинный мокрый язык и слизнула уголек,
въевшийся в слизистую оболочку. В тот же миг Петя почувствовал сладостное
облегчение. Старуха сняла двумя пальцами с языка уголек, торжественно
показала его пассажирам и произнесла длинную итальянскую фразу, в ответ на
что весь вагон разразился аплодисментами, а утки оживленно закрякали. Затем
старуха поцеловала Петю в голову, перекрестила слева направо и снова
углубилась в молитвенник.
26. ВЕЧНЫЙ ГОРОД
Поезд уже подходил к Риму. Бродячие музыканты - мандолина, гитара и
скрипка, - остановившись среди вагона, ударили в последний раз по струнам. И
под звуки "Санта Лючия" и скрип тормозов поезд остановился.
Сопровождаемые шумной толпой комиссионеров и гидов, наши
путешественники взгромоздились на старый фаэтон. Веттурино - извозчик -
ударил длинным бичом по своим клячам, повернул рукоятку большого счетчика
сбоку козел, и они поехали по раскаленным пустыням римских площадей, где
били высокие шипучие фонтаны, оставляя на камнях мостовой позеленевшие
полосы, которые наподобие стрелки компаса показывали постоянное направление
южного ветра.
После пережитых мучений Пете доставляло особенное наслаждение смотреть.
Казалось, сила его зрения утроилась. Он вертелся во все стороны, стараясь не
пропустить ни одной подробности знаменитого города.
Поджарый веттурино в черной фетровой шляпе горшком нещадно дымил
длинной зловонной сигарой с соломинкой. Вместо того чтобы кратчайшим путем
ехать в гостиницу, он колесил по всему городу. В окошечке счетчика довольно
быстро выскакивали чентезимы, с незаметной легкостью превращаясь в лиры, и,
для того чтобы отвлечь от них внимание путешественников, веттурино то и дело
театрально простирал руку с бичом, называя термы Каракаллы, замок Святого
Ангела, Тибр, Форум, собор святого Петра, Колизей.
Отец развернул на коленях план Рима. Можно было подумать, что он, как
бы не доверяя своим глазам, ищет теоретического подтверждения очевидного
факта существования Рима со всеми его достопримечательностями, так хорошо
известными по картинам и фотографиям.
Подлинный Рим был не так великолепен, как его изображения и описания.
Однообразно освещенный высоким сухим солнцем, он лежал на своих древних
холмах под выгоревшим от зноя бледно-голубым небом и казался гораздо более
скромным и прекрасным, чем можно было себе вообразить.
Он был по-летнему безлюден. У входа в Ватикан стояли на страже папские
гвардейцы в своих средневековых костюмах, с алебардами, и Павлик, который
уже успел зимой побывать с тетей в опере, вдруг закричал на всю площадь
звонким голосом:
- Смотрите, смотрите, гугеноты стоят!
Не успел Петя закрыть ему рот ладонью, как Павлик завопил еще громче,
захлебываясь от восторга и удивления:
- Донбазильи идут! Донбазильи идут!
И точно, под колоннадами собора святого Петра, со свернутыми зонтиками
под мышкой, пробирались в своих черных сутанах и длинных шляпах с
закрученными в трубочку полями два католических священника, вылитые дон
Базилио из "Севильского цирюльника".
Несколько монахов пересекали по разным направлениям площадь. Шел по
раскаленным булыжникам босой, как пророк, францисканец в своей грубой
власянице, подпоясанной простой веревкой. Шли, перебирая четки, толстенькие
веселые бенедиктинцы, похожие сзади на навозных жуков, и солнце блестело в
их тонзурах.
Низко склонив головы, шли черные монахини в своих странно громадных,
легких, как бисквит, белоснежных батистовых, твердо накрахмаленных головных
уборах.
Серенький ослик тащил арбу-двуколку с высокими, в полтора человеческих
роста, цельными колесами, которые катились и первобытно-грубо скрипели,
вызывая в Петином воображении обозы Ганнибала, кочующие в пыли у Золотых
ворот Рима.
В это время из-за угла вылетела рессорная коляска, запряженная
четверкой вороных лошадей цугом. Спицы вертелись, сверкая на солнце, как
молния. В муаровой шапочке, откинувшись на кожаные подушки, сидел кардинал.
Петя успел рассмотреть синие щеки, толстые брови и черные высокомерно-злые
глаза, подведенные, как у актера.
Кардинал посмотрел на семейство Бачей, на старика веттурино, успевшего
сорвать с плешивой головы шляпу и набожно сложить ладони. Неизвестно, что
подумал князь церкви, но он светски улыбнулся, выпростал тонкую руку,
перевитую четками, из кружевных манжет и, не складывая пальцев, одним
неуловимым движением ладони перекрестил путешественников слева направо.
Нарядно мелькнула пурпурная мантия, и коляска исчезла, как видение, оставив
в воздухе тонкий запах костела.
А через две недели, исколесив всю Италию, наши путешественники,
пунктуально в
...Закладка в соц.сетях
