Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
... и
гадает, что ему робыть, но все ж таки не того... Давайте лучше поскорее до
хаты.
Но, видимо, на этот раз полиция действительно растерялась, и генерал
Толмачев не рискнул вызвать войска: в течение суток, пока продолжалась
забастовка, никто на Ближних Мельницах не видел ни одного солдата и ни
одного полицейского, кроме старичка городового, который целый день ходил по
домам и слезно просил, чтобы ему отдали шашку и револьвер. Заходил он также
и во двор к Черноиваненкам, причем Терентию, который вышел к нему из хаты,
сказал так:
- Тереша, я тебя помню еще тогда, когда ты у мамки титьку сосал. Будь
человеком! Скажи своим хлопцам, чтобы отдали мое оружие, а то меня из
полиции выгонят. Оно казенное.
Терентий нахмурился:
- Каким это моим хлопцам? Надо понимать, что болтаешь!
- Будто не знаешь сам? - сказал городовой, подмигивая, и простодушно
прибавил: - Твоим хлопцам, которые революционеры. Ты же у них за главного.
Терентий взял городового за плечи и вывел за калитку:
- Иди, иди, старый! И не болтай, чего не понимаешь. А будешь болтать -
так лучше не выходи вечером на улицу. Понял?
- Эх, Тереша, Тереша! - вздохнул городовой и побрел в следующую хату.
На другой день забастовка кончилась, и все пошло по-старому. Так же по
утрам над Ближними Мельницами стонал от гудков воздух, но был он уже не
холодный и туманный, а яркий, светоносный, полный теплого запаха цветущих
садов и птичьего щебета. И люди, толпами валившие по улице на работу, тоже
казались Пете совсем другими: шагали уверенно, смотрели бодро, громко
переговаривались и вообще выглядели как-то светлее и чище - вероятно,
потому, что сбросили свою неуклюжую зимнюю одежду, а многие были одеты уже
совсем по-летнему: в парусиновые пиджаки и цветные ситцевые рубахи.
Возвращаться из гимназии Пете уже было жарко в суконной куртке и
касторовой фуражке, мокрой и горячей внутри.
За неделю до экзаменов гимназистов распустили. Теперь Петя с утра до
вечера сидел во дворе под шелковицей перед дощатым столом и, закрыв кулаками
уши, зубрил хронологию, мерно качая головой, как китайский болванчик. Он дал
себе слово во что бы то ни стало выдержать все экзамены на пятерки, потому
что отлично понимал, что пощады ему не будет и его зарежут, придравшись к
малейшей ошибке. Он даже заметно похудел, давно не стригся, и у него на
затылке отросли косички, как у дьячка.
42. ПЕРВЫЙ НОМЕР "ПРАВДЫ"
- На вокзал со мной не хочешь сходить? - сказал однажды Гаврик,
неожиданно появляясь за спиной Пети.
Петя в это время был поглощен зубрежкой и даже не удивился тому
обстоятельству, что Гаврик не на работе. Он только еще быстрее закивал
головой и сказал:
- Отчепись!
Но, увидев какую-то особую, загадочную, торжествующую улыбку на лице
Гаврика, а главное, его тщательно расчесанные волосы, новую ситцевую рубаху,
подпоясанную новым ремешком, хорошо выглаженные брюки и парадные ботинки,
которые Гаврик очень берег и надевал лишь в исключительных случаях, понял,
что произошло нечто значительное.
- Зачем на вокзал? - спросил Петя.
- Газету получать.
- Какую газету?
- Нашу. Ежедневную. Рабочую, брат. Прямо из Петербурга, с курьерским
поездом. Называется "Правда".
Петя уже несколько раз слышал разговоры о том, что скоро в Петербурге
начнет выходить новая рабочая газета беков. Среди рабочих на нее собирали
деньги, и Петя даже видел эти деньги. Иногда их приносили с работы Терентий
или Гаврик и, тщательно пересчитав, высыпали в жестяную коробку из-под
монпансье "Жорж Борман". Раз в неделю Терентий относил их на почту, а
квитанции складывал в ту же коробку.
Деньги были преимущественно мелкие - серебряные двугривенные,
пятиалтынные, гривенники, медные пятаки, семишники, даже копейки; бумажные
рубли и трешки попадались крайне редко, и было трудно представить, как из
этой стертой мелочи в конце концов могла получиться такая дорогая вещь, как
большая ежедневная газета.
Теперь же оказалось, что она все-таки получилась и ее везут в почтовом
вагоне курьерского поезда "Санкт-Петербург - Одесса".
Откровенно говоря, Пете уже смертельно надоело каждый день с утра до
вечера заниматься зубрежкой. Он был не прочь передохнуть. Сходить на вокзал
было соблазнительно: вокзал всегда имел для него особую, притягательную
силу. Уже один вид множества пересекающихся рельсов возбуждал его
воображение и заставлял думать о тех неизвестных краях, куда эти рельсы, так
плавно и стремительно закругляясь, уходили.
Запад Петя уже видел. Но был еще север, необъятно громадная область -
Россия, родина, с матушкой-Москвой, Санкт-Петербургом и древним Киевом,
Архангельском, Волгой, с трудновообразимой Сибирью и, наконец, Леной,
которая уже теперь была не рекой, но именем кровавого исторического события,
такого же, как Ходынка или Цусима. Именно оттуда, с севера, из дымного,
туманного Питера должен был сегодня привезти курьерский поезд газету
"Правда".
Когда Петя и Гаврик пришли на вокзал "Одесса-Главная", петербургский
поезд уже прибыл и стоял у перрона. Он весь состоял из длинных новеньких
пульмановских вагонов - синих и желтых, - а зеленых совсем не было, но зато
было два невиданных вагона, возле которых Петя и Гаврик невольно
задержались.
Эти вагоны были снаружи обшиты деревом, блистали на солнце медью
поручней, оконных наугольников, накладных иностранных надписей и гербов
Международного общества спальных вагонов. Даже их внешний вид поражал
особой, корабельной строгостью.
Когда же мальчики, толкая друг друга локтями, заглянули в окна с
верхними узкими, декадентски разрисованными цветными стеклами, они ахнули от
той роскоши, которую увидели внутри уже пустого вагона, от лакированных
панелей из красного дерева, тисненого плюша стен, белоснежных, по-утреннему
смятых постелей, молочных тюльпанов электрических лампочек, синих сеток,
тяжелых бронзовых плевательниц и ковровых дорожек.
В другом вагоне они увидели еще более поразительные вещи: буфет,
уставленный бутылками и закусками, и лакея во фраке, который убирал со
столиков пирамидальные салфетки, такие белые и твердые, словно они были
отлиты из гипса. Не говоря уже о Гаврике, даже Петя, побывавший за границей,
до сих пор не мог себе представить, что есть на свете такие вагоны.
- Вот это да! - прошептал Петя, с такой силой прижимаясь лицом к
толстому шлифованному стеклу, что на нем отпечатался его вспотевший нос.
А Гаврик сузил глаза и со странной улыбкой процедил сквозь зубы:
- Господа катаются.
- Попрошу отойти от вагона! - произнес строгий голос с иностранным
акцентом, и, отстранив твердой рукой Петю и Гаврика от вагона, мимо прошел
проводник в форменной тужурке и каскетке Международного общества спальных
вагонов.
Гаврик сморщил нос и, вывернув руку, показал ему локоть, что считалось
на Ближних Мельницах высшим проявлением насмешки и презрения.
Но проводник, как существо высшее, не обратил на это никакого внимания,
и мальчики пошли дальше, к багажному вагону, где в это время выгружали
плоские тростниковые корзинки с решетчатыми крышками, сквозь которые
виднелись влажные, слежавшиеся, свежие цветы - пармские фиалки и розы, -
прибывшие через Петербург прямо из Ниццы в адрес цветочного магазина
Веркмейстера, причем сам Веркмейстер, господин в светлом коротком пальто
колоколом, с траурными повязками на рукаве и на цилиндре, лично руководил
разгрузкой, провожая каждую корзинку, которую носильщик укладывал на свою
тележку, бережным прикосновением безымянного пальца с двумя обручальными
кольцами.
Мальчики почувствовали запах мокрых цветов, столь удивительный среди
грубых железных и каменноугольных запахов вокзала, и это вдруг вызвало в
Петиной памяти неаполитанский вокзал, похожий на одесский, но только с
пальмами и агавами, и забытую девочку с черным бантом в каштановой косе.
Петя снова почувствовал сладкую боль разлуки. Ему даже показалось, что он
видит эту девочку.
Но в это время Гаврик схватил его за рукав и потащил вперед, вслед за
большой тележкой, нагруженной кипами петербургских газет и журналов. Два
артельщика с усилием катили тележку. Из-под маленьких чугунных колесиков, с
гулким ворчаньем катившихся по асфальту, вылетали искры.
Мальчики бежали рядом с тележкой, стараясь угадать, в которой из кип
находится "Правда". Тележку вкатили с перрона в вокзал, и она, визжа,
остановилась возле газетного киоска - резного шкафа мореного дуба,
громадного, как орган, - сплошь заставленного и увешанного сотнями книг,
газет и журналов.
Петя любил рассматривать все эти столичные новинки. Его волновали
броские обложки любовно-приключенческих и уголовных романов; разноцветные
карикатуры "Сатирикона", "Будильника"; развешанные на рогульках, как белье,
целые гирлянды выпусков "Пещеры Лейхтвейса", "Ната Пинкертона", "Ника
Картера", "Шерлока Холмса", с маленькими портретами знаменитых заграничных
сыщиков в профиль, с трубками или без трубок, среди которых как-то особенно
провинциально и простовато выглядел знаменитый русский сыщик Путилин, с
большими министерскими бакенбардами и в старомодном шелковом цилиндре;
иллюстрированные еженедельные журналы "Огонек", "Солнце России", "Весь мир",
"Вокруг света" и в особенности новый, недавно появившийся, странный "Синий
журнал", действительно сплошь синий, пачкающий пальцы, сильно пахнущий
керосином.
Все эти десятки и сотни тысяч печатных страниц, обещавших такое
сказочное разнообразие мыслей, идей и сюжетов, а на самом деле лишь
прикрывавших какую-то страшную пустоту, действовали на Петю ошеломляюще, и
он стоял перед ними почти в оцепенении.
Между тем кипы газет уже сваливали одну за другой под прилавок с
вырезанным вензелем "Ю.-З. ж.д.". Арендатор киоска, толстый длиннобородый
старик в синей мещанской чуйке, из-под которой виднелся жилет с золотой
цепочкой, то и дело прикладывая к земляничному носу маленькое пенсне,
перелистывал накладные и делал на них отметки карандашом, а тощая дама в
шляпке, со злым, щучьим лицом, проворно выбрасывала на прилавок пачки газет,
которые тут же забирали газетчики и хозяева городских газетных киосков,
давно уже выстроившиеся в очередь.
- Пятьдесят "Нового времени", тридцать "Земщины", полтораста
"Биржевика", сто "Речи". Забирайте! Следующий! - выкрикивала она каркающим
голосом, и пачки газет тотчас уносились на плечах и на головах на вокзальную
площадь.
Там их уже ожидали тачки, извозчики и тележки, чтобы поскорее рассеять
по всему городу.
Гаврик пристроился в конец очереди, где кучкой стояло несколько
человек, по виду нисколько не похожих ни на хозяев киосков, ни на
газетчиков. Скорее всего, это были рабочие. С некоторыми из них Гаврик
поздоровался, как со знакомыми, и они о чем-то быстро заговорили,
нетерпеливо поглядывая на вылетающие из-под прилавка пачки газет.
Пете показалось, что они чего-то опасаются. Наконец очередь дошла до
них.
- Вам? - сказала дама со щучьим лицом, строго разглядывая незнакомых
людей. Всех своих клиентов она знала наперечет, этих она видела в первый
раз. - Вам?
- Нам газету "Правда", - сказал, протискиваясь к прилавку, пожилой
рабочий с подстриженными усами, в галстуке и праздничном пиджаке, от
которого, впрочем, все равно въедливо пахло шеллачным лаком и политурой. -
Изволите видеть, тут у нас представители от завода Гена, эллинга Ропита,
ремонтных мастерских, мукомольной фабрики Вайнштейна, пароходства Шавалда и,
так сказать, от мебельной фабрики "Зур и компания". Мы бы попросили на
первый случай экземпляров по пятьдесят на брата...
- Как вы говорите? "Правда"? Первый раз слышу, - ненатуральным голосом
сказала дама и повернулась к старику: - Иван Антонович, разве наше агентство
получает газету "Правда"?
- А в чем дело? - спросил старик, не отрываясь от накладных и в то же
время с неудовольствием оглядев клиентов маленькими, очень острыми глазками.
- Имеется требование на триста экземпляров какой-то "Правды", - сказала
дама.
- Не какой-то, - заметил Гаврик, - а ежедневной рабочей газеты, адрес
конторы - Санкт-Петербург, Николаевская, тридцать семь. Может быть, нет?
- Не получена, - сказал равнодушно старик. - Приходите
завтра-послезавтра.
- Виноват, - сказал пожилой рабочий, - не может быть такого случая. У
нас есть телеграмма.
- Не получена-с.
- Как это - не получена! - вспыхнул пожилой рабочий и грозно нахмурил
брови. - Черносотенное "Новое время" получено, кадетская "Речь" получена, а
рабочая "Правда" не получена? Где же тогда ваша поганая свобода?
- А вот я вас за такие слова... Софья Ивановна, сбегайте-ка за
жандармом!
- Что? - тихо сказал пожилой рабочий, еще сильнее сдвигая свои густые
серые брови. - Может быть, вы еще солдат вызовете? Как на Лене?
- Да что вы с ним, Егор Алексеевич, время теряете! - крикнул парень в
фуражке-капитанке, с мутно-синей татуировкой на перевитой жилами руке -
видимо, представитель пароходства Шавалда. - Душа с него вон! - и рванулся к
старику, отпихнув по дороге даму со щучьим лицом, у которой шляпка съехала
набок.
Петя зажмурился. Ему показалось, что сейчас произойдет что-то ужасное,
но вместо этого он услышал плаксивый голос старика:
- Только без рук, только без рук...
А когда открыл глаза, то увидел Гаврика, который уже стоял за прилавком
и с торжеством вытаскивал откуда-то снизу пачки газеты "Правда",
напечатанной на дешевой желтоватой бумаге, с большими буквами названия,
такими же прямыми и строгими, как то слово, в которое они складывались.
- Только имейте в виду, господа: в розницу мы не продаем! - кипятилась
дама. - И на кредит не рассчитывайте. Или забирайте всю партию - тысячу
экземпляров - сразу за живые деньги, или до свиданья, и завтра же ваша
босяцкая "Правда" поедет обратно в Петербург возвратом, и пусть она скорее
прогорит!
Газета была дешевая, общедоступная. В то время как другие газеты стоили
пятак, "Правда" стоила две копейки. Но за тысячу экземпляров надо было сразу
заплатить двадцать рублей - деньги по тому времени большие.
Шесть представителей вывернули карманы, и оказалось, что у всех у них
вместе нашлось всего шестнадцать рублей семьдесят четыре копейки.
- Босяки, нищие, жлобы, а еще занимаются политикой! - одним духом
выговорила дама и повернулась задом, положив вывернутую руку в кружевной
митенке на стопку газет.
- Одну минуточку, - сказал представитель пароходства Шавалда.
Сбегал в зал первого класса, заложил в буфете свои серебряные часы и
моментально вернулся, неся перед собой на ладони смятую пятерку.
Таким образом, через десять минут Гаврик и Петя, с пачками "Правды" на
плече, уже шагали на Ближние Мельницы.
Хотя новая газета издавалась вполне легально, с разрешения начальства,
но Петя чувствовал себя государственным преступником. И когда мальчики
проходили мимо городовых, то Пете казалось, что городовые смотрят им вслед
весьма подозрительно. Впрочем, отчасти так и было.
Трудно было не обратить внимания на двух молодых людей - гимназиста и
мастерового, - которые возбужденно и очень быстро шагали по улице с
какими-то свертками на плече, причем гимназист все время осторожно
оглядывался, а мастеровой, отбивая шаг, громко, на всю улицу, свистел
"Варшавянку".
Чем ближе к дому, тем быстрее шли мальчики. Они уже почти бежали.
Иногда Гаврик подбрасывал на плече сверток и, подражая газетчикам, кричал:
- Новая ежедневная рабочая газета "Правда"! Интересные телеграммы!
Подробности ленского расстрела! - Причем глаза его жарко блестели.
Уже совсем недалеко от Ближних Мельниц, на Сахалинчике, Гаврик вынул из
свертка несколько номеров и, размахивая ими над головой, побежал изо всех
сил, продолжая выкрикивать:
- Царский министр Макаров сказал в Государственной думе: "Так было, так
будет!" Долой палача Макарова! Да здравствует рабочая "Правда"! Покупайте
рабочую "Правду"! Цена номера всего две копейки!.. Так было, но так больше
не будет!
Начинались фабрики и заводы, и здесь Гаврик уже не стеснялся. Здесь был
тот мир, в котором Гаврик чувствовал себя свободно и независимо. Ворота с
золотыми буквами на проволочных сетках. Кирпичные корпуса и трубы. Бетонная
головастая башня маргаринового завода "Коковар" с колоссальным плакатом,
изображавшим мордастого повара, протягивающего блюдо с дымящимся пудингом.
Водопроводная станция, депо, элеваторы...
Кое-где, привлеченные криками Гаврика, из ворот выбегали рабочие в
синих блузах и замасленных фартуках. Некоторые покупали газету и клали в
руку Гаврика медяки, которые он, как заправский газетчик, торопливо совал в
рот, за щеку.
В одном месте, заметив беспорядок, засвистел городовой, но Гаврик
издали показал ему локоть, и мальчики проворно юркнули в переулок.
Теперь уже Петя почти не чувствовал страха, как бы вовлеченный в
какую-то опасную, увлекательную игру.
Вдруг сзади раздался топот ног. Мальчики обернулись. Их догонял человек
в развевающемся пиджаке. Он бежал на кривых ногах, делая виляющие движения,
и кричал:
- Эй! Габелки! Псссс... Псссс...
Сначала Петя подумал, что это покупатель, и остановился, но в следующую
минуту увидел, что ошибся. В руке у человека, бегущего прямо на него, была
короткая резиновая палка, на лацкане пиджака - значок Союза русского народа,
с трехцветными ленточками.
- Тикай! - крикнул Гаврик.
Но человек с резиновой палкой уже был рядом, и Петя почувствовал
сильный удар, который, к счастью, пришелся не по голове, а по свертку газет
на плече и только слегка задел ухо.
Клочья бумаги полетели во все стороны.
- Не тронь! - голосом, осипшим от ярости, даже не крикнул, а как-то
зверски зарычал Гаврик и свободной рукой толкнул человека с резиновой палкой
прямо в грудь с такой силой, что тот отлетел назад и чуть не упал. - Не
тронь, морда! Погромщик, союзник! Убью!
Не спуская острых, ненавидящих глаз с "союзника", Гаврик скинул с плеча
газеты и протянул их назад, Пете.
- Бери и тикай прямо в ремонтные, вызывай дружинников, - быстро сказал
он, облизывая губы и вряд ли даже соображая, что Петя может и не знать, что
это такое - дружинники.
Но Петя очень хорошо понял Гаврика. Прижимая к груди пачки газет, он
что есть мочи побежал по переулку.
Теперь Гаврик и "союзник" стояли друг против друга посередине мостовой,
и Гаврик, продолжая облизывать губы и тяжело дышать носом, медленно опустил
в карман правую руку; а когда ее так же медленно вынул, на ней оказался
стальной кастет с блестящими шипами.
- Убью! - повторил Гаврик, продолжая в упор рассматривать своего врага,
как бы навсегда желая запомнить его опухшее, черномазое, словно покусанное
пчелами, безглазое лицо, голову с косым пробором и волосами, зачесанными на
низкий лоб, и уголовно-капризную улыбку жестокого болвана.
- Ну, паскудная морда! - сказал "союзник" и замахнулся резиновой
палкой, но Гаврик успел увернуться и побежал следом за Петей.
Он слышал за собой стук сапог, и когда этот стук сделался особенно
близким, Гаврик вдруг бросился ничком на землю, и "союзник" со всего маху
перелетел через него и растянулся на мостовой. Гаврик сел на него верхом и,
не помня себя, стал молотить кастетом по черной, как вакса, голове,
бессмысленно приговаривая:
- Не трожь! Не трожь! Не трожь!
Тогда "союзник" полез в карман и со стоном вытащил маленький браунинг
черной вороненой стали. Раздалось подряд несколько выстрелов, но Гаврик
успел придавить ногой стреляющую руку, и пули защелкали по мостовой, высекая
из булыжников искры.
- Городовой! Полиция! - рыдающим голосом закричал "союзник" и вдруг,
вывернувшись, укусил Гаврика за ногу.
Гаврик застонал. Они стали кататься по земле, и неизвестно, чем бы это
кончилось для Гаврика, который был в два раза меньше и слабее своего
противника, если бы не подоспела помощь из ремонтных мастерских.
Пять дружинников, вооруженных обрезками водопроводных труб и дрючками,
вырвали из рук "союзника" браунинг и резиновую палку, наскоро надавали ему
по шее, а Гаврика почти на руках утащили во двор мастерских; и все это так
быстро, что, когда на выстрелы явился городовой с поста, в переулке уже
никого не было, кроме "союзника", который сидел на земле, прислонившись
спиной к забору завода растительного масла и маргарина "Коковар", и
выплевывал окровавленные зубы.
С этого дня - сначала в рабочих районах и на слободках, а потом и
кое-где в центре города - стала продаваться новая ежедневная газета
"Правда".
43. ХУТОРОК В СТЕПИ
Через несколько дней у Пети начались экзамены. Моте и ее маме стоило
больших трудов привести в порядок - почистить, погладить и заштопать - Петин
гимназический костюм, побывавший уже за время жизни Пети на Ближних
Мельницах во многих переделках.
Петино ухо, задетое резиновой палкой во время сражения с "союзником",
хотя уже и не болело, но все еще было неприлично раздуто и напоминало сливу.
Чтобы придать ему хоть сколько-нибудь натуральный вид, Пете пришлось
разрешить слегка его припудрить зубным порошком, что Мотя и проделала, со
всей нежностью и осторожностью прикасаясь тряпочкой к поврежденному уху и
высунув от усердия кончик языка.
Экзамены прошли сравнительно благополучно, хотя Петю и старались
срезать.
Вся эта изнурительная экзаменационная пора, как всегда совпавшая с
первыми майскими грозами, буйным цветением сирени, почти летней жарой и
короткими, бессонными ночами, полными любовного шепота и лунного света,
окончательно измучила Петю. И когда наконец он явился с последнего экзамена
на Ближние Мельницы, взъерошенный, перепачканный чернилами и мелом, потный,
счастливый, его трудно было узнать - так осунулось и повзрослело его сияющее
лицо.
Как теперь от него была далека гимназия, учителя, надзиратели,
товарищи! Он о них как бы сразу забыл, даже о Жорке Колесничуке, с которым с
приготовительного класса сидел на одной парте.
Он спал крепким сном, чувствуя себя каким-то совсем другим человеком -
окрепшим, новым, свободным.
И во сне ему почему-то было необъяснимо сладостно-печально.
А на другой день, с подушкой и одеялом на плече, завернутыми в плед, он
уже подходил к хуторку.
Первый, кого он увидел, был отец. Василий Петрович полол под вишнями
бурьян и вырывал с корнем наиболее упорные кустики желтой ромашки. Петя
увидел его милую, непокрытую, заметно поседевшую голову, увидел синюю
косоворотку, выгоревшую на спине и полинявшую под мышками, увидел старые
панталоны, вздувшиеся на коленях, пыльные сандалии и пенсне, которое всякий
раз, как отец наклонялся, падало с носа и болталось на шнурке, - и Петино
сердце сжалось.
- Папочка! - сказал он. - Я выдержал!
Отец обернулся, и его потное бородатое лицо с толстой жилой, вздутой на
лбу, осветилось радостной улыбкой.
- А! Петруша! Ну, поздравляю, поздравляю...
Мальчик бросил подушку и одеяло в пыльную траву и обеими руками обнял
отца за горячую, побуревшую от загара шею, с удивлением и тайной гордостью
заметив, что уже почти сровнялся с ним ростом.
Из лиловых кустов цветущей сирени показалась с цапкой в руках тетя,
которую Петя не сразу узнал, так как ее голова была повязана платком, что
делало ее похожей на простую хохлушку.
- Тетя, я выдержал! - сказал Петя.
- Слышу, слышу и поздравляю, - сказала тетя, вытирая перевернутой рукой
мокрый лоб, и, хотя на ее лице было написано самое неприкрытое удовольствие,
она все-таки не удержалась, чтобы не прибавить нравоучительно: - Но так как
ты теперь уже семиклассник, то надеюсь - наконец-таки остепенишься.
Кухарка Дуня, так же как и тетя по-бабьи повязанная платком и с цапкой
в руке, подошла и поздравила паныча с благополучным окончанием экзаменов.
Потом заскрипели колеса, и показалась большая, костлявая, очень старая
лошадь в траурно-черных шорах, запряженная в длинную с оглоблями водовозную
бочку. Лошадь вел под уздцы уже знакомый Пете молодой долговязый парень
Гаврила, а на бочке сидел босиком и в соломенной шляпе Павлик, держа в руках
вожжи и кнут.
- Гэ! Петька, здорово! - закричал он, сплевывая вбок, как заправский
кучер. - Смотри, как я уже научился править!.. Но, не балуй! Пр... р...
р... - строго обратился он к лошади, которая сейчас же и с видимым
удовольствием остановилась на своих дрожащих ногах.
Гаврила стал поливать деревья, опрокидывая полные ведра в лунки вокруг
стволов. Сухая земля быстро поглощала воду. Пете стало ясно, каких трудов
стоило ухаживать за садом.
Уже началось лето, а еще не прошло ни одного большого дождя. Воды в
цистерне осталось лишь на самом дне. Воду приходилось возить с конечной
станции конки.
Сад уже отцвел, и деревья были усыпаны завязью, которая все время
требовала влаги. Хорошо еще, что в хозяйстве Васютинской оказались очень
старая, слепая лошадь Чиновник и водовозная бочка. Но требовалось громадное
количество воды, а Чиновник еле ходил.
Целый день слышался скрип немазаных колес водовозки, щелканье кнута и
тяжелое дыхание черной костлявой клячи, готовой каждую минуту лечь и
околеть. Утром ее трудно было поднять с мокрой соломенной подстилки. Она вся
дрожала, бессильно перебирая большими потрескавшимися копытами, и мухи
ползали по ее
...Закладка в соц.сетях
