Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
...молочно-белым слезящимся глазам.
Это немного портило настроение и временами казалось мрачным
предзнаменованием. Впрочем, погода стояла такая лучезарная, благодатная, а
урожай обещал быть таким богатым, что семейство Бачей, с утра до вечера
занятое непривычным, но увлекательным физическим трудом, чувствовало себя, в
общем, прекрасно.
Сначала Петя думал, что он никогда не научится окапывать деревья.
Тяжелая лопата неловко вертелась в руках и казалась слишком тупой, для того
чтобы глубоко входить в землю, густо поросшую ромашками и бурьяном. Петины
руки горели, натертые до волдырей. Но когда эти волдыри лопнули и
превратились в мозоли, Петя уже стал кое-что понимать.
Оказывается, лопату следовало ставить наклонно и нажимать на нее не
только руками, но главным образом ногой - медленно и плавно. Тогда слышался
треск разрываемых корней, и лопата косо входила в чернозем до самого своего
верхнего края. Затем наступал блаженный миг, когда, навалившись всем телом
на рукоятку и чувствуя, как она слегка гнется, Петя с приятным усилием
выворачивал на сторону тяжелый пласт земли с отпечатком лопаты и коралловым
извивающимся дождевым червяком, разрезанным пополам.
Сначала Петя работал в сандалиях, но, чтобы сберечь обувь, стал копать
босиком, и в этом прикосновении босой ступни к нагретому железу тоже было
нечто очень волнующее, приятное. Петя понимал, что это не забава, а
настоящий труд, от которого зависит судьба семьи.
Вся семья трудилась в поте лица, это была подлинная борьба за
существование. Обедали в полдень на большой застекленной веранде,
раскаленной от солнца. Ели борщ, вареную говядину, серый пшеничный хлеб,
который покупали у немцев-колонистов в Люстдорфе. Все были так утомлены, что
почти не разговаривали, а если и разговаривали, то больше о погоде, о дожде,
об урожае.
Теперь хотя жили на даче, но совсем не походили на дачников. Спали на
козлах и раскладушках в больших, неуютных комнатах барского дома, где по
углам валялись в беспорядке лопаты, цапки, ведра, лейки и всякие другие
садовые инструменты. Умывались на рассвете возле водовозной бочки и, хотя до
моря было сравнительно недалеко - версты полторы, ходили купаться редко: не
было времени.
Василий Петрович похудел, почернел, явно переутомился, но не давал себе
ни малейшей поблажки и работал с таким упорством, что временами Пете даже
становилось его жалко. Казалось бы, все шло хорошо. Жизнь устроилась именно
так, как Василий Петрович иногда втайне мечтал, особенно после путешествия в
Европу: немного на швейцарский манер, в духе Руссо, вне зависимости от
государства и общества. Маленький клочок земли, фруктовый сад, виноградник,
здоровый физический труд и отдых, посвященный чтению, прогулкам, философским
беседам, и прочее.
Правда, пока еще был только здоровый физический труд, а для отдыха,
посвященного духовным радостям, времени не оставалось. Но это было в порядке
вещей: новая жизнь только еще начиналась.
Однако Василия Петровича все время не покидало чувство томительного
беспокойства. Волновал урожай.
Пока завязь на черешнях и вишнях была хороша и обильна, зеленые шарики
увеличивались с каждым днем, но кто знает, что случится дальше? Вдруг не
будет дождей, поливки не хватит и урожай пропадет? Но даже если он не
пропадет, каким образом его продать?
До сих пор вопрос о продаже урожая еще как следует не обсуждался, это
считалось как-то само собой понятным. Придут какие-то люди - оптовые
фруктовщики с нового базара - и сразу купят весь урожай. Ну хорошо. А если
они не придут и не купят?
Между тем срок уплаты по векселям приближался, и от мадам Васютинской
уже пришли из-за границы две открытки с напоминанием, причем старуха
предупреждала, что, если деньги не будут уплачены точно в срок, она
немедленно опротестует векселя, расторгнет арендный договор, а хутор
передаст другому лицу.
Это лишало Василия Петровича покоя, и он несколько раз уже раздражался
по пустякам.
Тетя держалась бодро, строила различные планы и приколола кнопками к
телеграфному столбу возле конечной станции конки листок почтовой бумаги с
объявлением, что в чудной степной местности, недалеко от моря, в барской
усадьбе с фруктовым садом и виноградником, сдаются две совершенно отдельные
комнаты на весь сезон или помесячно; можно с полным пансионом.
Эти две отдельные комнаты представляли собой не что иное, как
крошечный, заброшенный флигелек под черепичной крышей, где во времена мадам
Васютинской помещалась прислуга. Он стоял на отлете, окошками в степь, весь
вокруг зарос высокой серебристой полынью и казался Пете, который уже успел
облазить всю усадьбу, прелестным, таинственным и очень поэтичным уголком.
Впрочем, дачники, первое время приходившие по объявлению, не оценили
этого уголка и повторяли, не сговариваясь, одну и ту же пошлую фразу: "Где
дача, а где море!"
Несколько раз приходил Гаврик заниматься по-латыни. Хуторок ему
понравился, но всю эту затею с физическим трудом и жизнью в поте лица
по-прежнему не одобрял и считал чудачеством, хотя и не высказывался прямо.
Наоборот, он очень серьезно расспрашивал насчет поливки, прополки, видов на
урожай и оптовых цен на черешню. Советов никаких не давал, но все время
озабоченно покачивал головой и так сочувственно вздыхал, что Петя даже стал
побаиваться за исход всего предприятия.
О своей работе в типографии и о жизни на Ближних Мельницах Гаврик
говорил скупо и неохотно, и по некоторым его фразам Петя заключил, что дела
идут не слишком гладко: после большой первомайской демонстрации, которая
ввиду экзаменов прошла для него как-то незаметно, снова зашевелилась
полиция - были обыски, нескольких человек арестовали, приходили также в хату
Черноиваненко, но ничего не нашли и Терентия не взяли.
- В общем, работать стало довольно-таки паршиво, - сказал Гаврик, и
Петя уже не сомневался в значении слова "работать".
В один из своих приходов, как бы продолжая мысль, что работать стало
паршиво, Гаврик вдруг сказал:
- А насчет того, чтобы сдавать под дачников флигелек, - это, конечно,
не так плохо.
- Да, но никто не нанимает, - сказал Петя.
- Хорошенько поискать, так, может, и наймут, - ответил Гаврик с таким
видом, как будто уже давно обдумывал этот вопрос. - Есть люди, которым такая
квартира вполне подходит. Не каждому удобно нанимать комнату в городе, где
как только переехал, так сейчас же давай паспорт в участок на прописку.
Понял меня? - строго спросил Гаврик и посмотрел Пете прямо в глаза.
- Чего ж там не понимать, - ответил Петя, пожимая плечами.
- Ну так имей в виду, - еще более строго сказал Гаврик. - Понимаешь,
какое дело... - продолжал он уже мягче и как бы между прочим. - Есть одна
вдова с ребенком, фельдшерица, приезжая, ищет комнату в тихом месте. Мы бы
ее, конечно, могли устроить у себя в сарайчике, да, понимаешь, у нас на
Ближних Мельницах обстановка не совсем подходящая: такая слежка, что и
думать нечего. У этой вдовы вид на жительство и все прочее в порядке, так
что за это вы не беспокойтесь, но все-таки...
- Понимаю, - сказал Петя.
- Ну раз понимаешь, то нечего и объяснять. Одним словом, это мне
поручил Терентий спытать у тебя. А я сам эту вдову никогда и в глаза не
видел. Думаю, что ей у вас будет хорошо. Отдельный хуторок, вроде целое
имение; ни деревня, ни город, вокруг много дачников... Кто обратит внимание?
Самое подходящее дело. Вопрос в том, сколько вы просите за наем?
- Кажется, рублей семьдесят в сезон.
- Ну, брат, это вы слишком размахнулись! Смотри, как бы не вылетели в
трубу! Красная цена пятнадцать рублей в месяц. Можно за два месяца вперед.
Хотя что ты в этом понимаешь! Я лучше поговорю с Татьяной Ивановной.
Гаврик поговорил с тетей и быстро убедил ее, что лучше живые, настоящие
тридцать рублей, которые не валяются на земле, чем воображаемые семьдесят
пять. Что касается самой вдовы с ребенком, то Гаврик о ней не
распространялся, а только дал понять, что он специально для них нашел
выгодного нанимателя, и таким образом вышло, что, в общем, он делает
семейству Бачей большое одолжение, хотя ничего точно и не обещает.
Дождя все не было и не было. Засуха продолжалась. Жара стояла ужасная.
44. СМЕРТЬ ЧИНОВНИКА
Чиновник, которого из экономии кормили не овсом, а травой, заболел
сильнейшим поносом и уже четвертый день лежал с раздутым животом на своей
подстилке, будучи не в состоянии не только возить воду, но даже приподняться
на передние ноги. Приходил из Люстдорфа немец-ветеринар, осмотрел Чиновника,
заглянул ему в оскаленный рот и на тревожный вопрос тети, сможет ли он в
конце концов возить воду, сказал:
- Этот лошадь уже свое отвозил, теперь ему пора на живодерку.
Завязь на деревьях перестала наливаться. Казалось, она уже больше не
растет, а остается одной и той же величины, не крупнее горошины. Но самое
ужасное было то, что кое-где она уже стала желтеть и даже отваливаться.
Семейство Бачей продолжало с утра до вечера окапывать деревья, хотя все
понимали, что это бесполезно.
- Тетя, папа, Петька, идите скорей, персы пришли! - кричал Павлик,
пробегая под низкими ветвями деревьев и размахивая соломенной шляпой.
В сущности, это были совсем не персы. Это были два могучих еврея в
синих блузах по колено и в высоких барашковых шапках, мрачно надвинутых на
брови, - фруктовщики с привоза, которых обычно называли персами, так как
некогда вся оптовая торговля фруктами в Одессе принадлежала персам. Петя
увидел двух истуканов с каменными лицами, которые стояли возле рассохшейся
водовозной бочки. Мальчик смотрел на них, как на судьбу, со страхом и
надеждой. Даже на экзаменах он волновался гораздо меньше, чем теперь.
Все семейство Бачей стояло, обступив "персов".
- Вы будете здесь хозяйка? - не здороваясь, обратился один из них к
тете низким рокочущим голосом, как бы исходящим из глубины желудка. - Имеем
посмотреть на ваш урожай - может быть, мы его купим гамузом (чохом) на
корню, если от него еще что-нибудь осталось.
И, не дожидаясь ответа, оба "перса" пошли по заросшим дорожкам,
небрежно оглядывая деревья и по временам останавливаясь, чтобы потрогать
руками завязь или пощупать землю в лунках.
Семейство Бачей молча следовало за ними, стараясь отгадать, какое
впечатление производит их сад. Но хотя лица "персов" были непроницаемы,
чувствовалось, что дело совсем плохо. Окончив осмотр сада, "персы"
пошептались, наклонив друг к другу барашковые шапки.
- Поливать надо, - сказал один из них, обратившись к тете, а затем они
опять пошептались и молча пошли прочь.
- Ну, так как же? - спросила тетя, мелкими шажками догоняя их у ворот.
- Поливать надо, - повторил "перс", останавливаясь, и, подумав,
прибавил: - Такую фрукту даром не возьмем.
- Ну, это вы, положим, преувеличиваете, - с некоторым напряженным
кокетством сказала тетя, желая повернуть разговор в шутку. - Будем говорить
серьезно.
- Чтобы не торговаться, за всю черешню и вишню гамузом двенадцать
карбованцев, - сказал "перс" и еще ниже насунул на брови свою шапку.
Тетя гневно покраснела. Двенадцать рублей была настолько смехотворная,
унизительно ничтожная сумма, что ее нельзя было принять иначе, как
оскорбление. Тете даже показалось, что она ослышалась.
- Сколько? Сколько вы даете?
- Двенадцать карбованцев, - повторил "перс", с особенной грубостью
выговаривая это извозчичье слово "карбованцев".
- Василий Петрович, вы слышите, что они нам предлагают? - воскликнула
тетя, всплеснув руками, и ненатурально расхохоталась.
- А что? Хорошие деньги, - сказал "перс". - Берите, пока дают, а то
через неделю даже синенькой не получите, только задаром понатираете себе
мозолей.
- Грубиян! - сказала тетя.
- Милостивый государь, ступайте отсюда вон! - крикнул Василий Петрович,
и его нижняя челюсть задрожала. - Чтоб ноги вашей здесь больше не было!..
Гаврила! Гоните их в шею, в шею! Грабители! - И Василий Петрович затопал
ногами.
- А вы не выражайтесь, - сказал "перс" довольно миролюбиво. - Сначала
научитесь ухаживать за фруктой, а потом уже кричите. Нашелся!
И "персы" ушли, не забыв закрыть за собой калитку.
- Нет, вы только подумайте, какая наглость! - несколько раз повторила
тетя, бросив лопату и обмахиваясь носовым платком.
- Вы, барыня, не расстраивайтесь понапрасну, - сказал Гаврила. -
Оставьте без внимания. Это они приходили нарочно сбивать цену. Я ихнего
брата знаю. А что касается поливать, то это безусловно. Сады у нас поливные.
Поливать, конечно, требуется. Не польешь - не продашь. Да в том беда, что
лошадь лежит. Не на чем возить. Дождик бы... А поливать - так без этого
нельзя.
Но это было слабое утешение.
Сделали попытку нанять лошадь у немцев-колонистов в Люстдорфе, но из
этого ничего не вышло, так как немцы сначала заломили несуразно большую
цену, а потом и вовсе отказались, ссылаясь на горячую пору. На самом же деле
у всех у них были свои фруктовые сады, и гибель конкурента их только
радовала.
- Удивительно, как это не по-соседски! - восклицала тетя за обедом,
хрустя пальцами, чего раньше за ней не замечалось.
- Что поделаешь, что поделаешь... - бормотал Василий Петрович, чересчур
низко наклоняясь к тарелке, и прибавлял: - Хомо хомине люпус эст, то есть
человек человеку волк... Впрочем, я предсказывал, что вся эта глупейшая
затея с торговлей фруктами кончится скандалом, - говорил он, и его уши
наливались кровью, как петушиный гребень.
Он сказал, что затея кончится скандалом, но он должен был сказать, что
затея кончится полным разорением семьи. Это так и было понято. Тетя даже
побледнела от боли, которую ей причинили эти жестокие и несправедливые
слова. Слезы выступили у нее на глазах, губы задрожали.
- Василий Петрович, побойтесь бога! - умоляюще проговорила она, трогая
пальцами виски.
- Это вы побойтесь бога! Это все ваши фантазии!.. Идиотские фантазии...
Василий Петрович не мог остановиться, он уже не владел собой. Он
вскочил из-за стола и вдруг увидел, что Павлик как-то неприлично
гримасничает. Ему показалось, что мальчик зажимает себе пальцами нос, чтобы
не фыркнуть. На самом же доле он в отчаянии кусал себе кулаки, чтобы не
заплакать.
- А! - не своим голосом крикнул Василий Петрович. - Ты позволяешь себе
издеваться над отцом! Так я же тебе покажу, что такое отец! Встать,
мерзавец, когда с тобой говорит отец!
- Папочка! - зарыдал Павлик, с ужасом закрывая лицо руками.
Но Василий Петрович уже ничего не соображал. Он поднял тарелку с борщом
и разбил ее об пол. Потом, неловко вывернув руку, ударил Павлика по шее и
выбежал в сад, с такой силой хлопнув дверью, что у нее посыпались
разноцветные стекла.
- Я больше не могу жить в этом сумасшедшем доме! - вдруг завизжал
Петя. - Окаянные! Я ухожу от вас навсегда на Ближние Мельницы! - И он
побежал к себе в комнату собирать вещи.
Одним словом, это была безобразная, унизительная сцена. Можно было
подумать, что все вдруг сошли с ума или взбесились, как собаки от жары.
А жара была действительно ужасная: изнуряющая, сухая, душная, жгучая,
способная кого угодно свести с ума и взбесить. Небо, побелевшее от зноя,
было подернуто тусклой пеленой металлического оттенка. Из степи, как из
печки, несло жаром. Оттуда, гоня тучи пыли, дул суховей. Цветущие акации
раскачивались с бумажным шелестом. Всюду лежала сизая трава. Полоса бурого
моря, покрытого грязными барашками, шевелилась на горизонте, и когда
временами утихал шум ветра, слышался шум моря - сухой и черствый, как будто
где-то далеко с утомительным однообразием пересыпали щебенку.
Пыльные тени деревьев метались в комнатах по стенам и потолкам. Ужасный
день... Не только Петя, но также Василий Петрович, тетя и даже Павлик готовы
были собрать свои вещи и бежать куда глаза глядят, лишь бы не видеть друг
друга и не испытывать взаимных оскорблений. И конечно, никто никуда не
убежал, а все лишь слонялись по раскаленным комнатам, по шумящим аллеям. Они
чувствовали себя прикованными к этому постылому месту, которое сначала
показалось им земным раем.
Перед вечером в саду появилась маленькая фигурка толстого человечка в
высокой барашковой шапке, но уже не черной, а коричневой. Это был тоже перс,
но на этот раз настоящий, с длинными восточными усами и глазами, полными
неги. Он быстро обошел сад, опираясь на короткую палочку, а потом долго
стоял возле кухни, ожидая, что к нему выйдет кто-нибудь из хозяев. Но так
как никто не вышел, он подошел к дому и постучал палочкой в окно.
- Эй, хозяйка! - сказал он выглянувшей тете, показывая растопыренную
шафранно-желтую пятерню с грязными ногтями. - Бери за все гамузом пять
карбованцев; не возьмешь - пожалеешь.
- Хулиган! - страшным голосом сказала тетя. - Гаврила, что же ты
смотришь? Гони его в шею!
Но настоящий перс не стал дожидаться Гаврилы, а побежал мелкой рысцой,
припадая на одну ногу, и в мгновение ока скрылся.
Затем принесли третью открытку от мадам Васютинской, в которой
напоминалось о приближении срока платежа по векселям.
В этот день никто не захотел ужинать, и на столе на террасе долго
стояли четыре глубокие тарелки с простоквашей, в которой таял желтый
сахарный песок.
Среди ночи внезапно раздался нечеловеческий, душу леденящий вопль,
разбудивший всех в доме. Что это было? За окнами метался, как в горячке,
черный сад. Скоро вопль повторился. Теперь он был еще ужаснее: в нем
слышался какой-то скрежещущий, рыдающий хохот. Кто-то пробежал по аллее,
размахивая фонарем. Затем весь дом потряс громкий стук в стеклянную дверь
веранды. На пороге стоял Гаврила, размахивая фонарем.
- Барыня, идите скорей, Чиновник подыхает! - услышал Петя испуганный
голос сторожа.
Когда, наскоро одевшись и дрожа с ног до головы, Петя прибежал к
конюшне, там уже толпились в дверях тетя, Василий Петрович, кухарка Дуня и
Павлик - босой, закутанный в одеяло.
Фонарь Гаврилы зловеще передвигался внутри конюшни, откуда с короткими
перерывами вылетали утробные, дрожащие стоны околевавшего Чиновника. Все
стояли в оцепенении, не зная, что делать, как помочь беде.
Перед рассветом, в последний раз крикнув особенно раздирающим голосом,
полным какой-то сознательной муки ужаса, Чиновник наконец навсегда затих. А
утром откуда-то приехала арба, и его увезли далеко в степь - громадного,
костлявого, вороного, с оскаленной мордой и задранными голенастыми ногами,
на которых блестели старые, потертые подковы.
45. ВДОВА С РЕБЕНКОМ
Все были так подавлены, что целый день никто не мог работать. Смерть
Чиновника казалась не только дурным предзнаменованием, но как бы
окончательным крушением всех надежд, полным разорением и гибелью семьи.
Всеми овладело безысходное отчаяние.
После обеда ветер понемногу стих, но духота стала еще сильнее. Ни
одного облачка не было в серебристо-пыльном небе. По всему горизонту
струилась лиловая муть, как обманчивое отражение очень далекой грозы,
которая все время где-то накапливалась, собиралась и никак не могла
собраться. Впрочем, уже не впервые за последний месяц ожидали грозу. Каждый
раз она обманывала: то незаметно рассеивалась в раскаленном воздухе, то,
обойдя стороной, оказывалась где-то далеко за горизонтом в открытом море,
откуда только долетали раскаты бесполезного грома.
Так было и сегодня. Гроза проходила далеко стороной. В возможность
грозы уже больше никто не верил, хотя лишь она одна могла спасти гибнущий
урожай.
В этот день, измученный бессонной ночью, не зная, куда себя деть, Петя
отправился бродить по окрестностям и бродил до тех пор, пока, сделав
громадный круг, не вышел к морю. Хватаясь за камни и корни, он сбежал с
высокого обрыва вниз и сел на горячую гальку.
После вчерашнего шторма море еще не вполне успокоилось, но волны,
тяжелые от тины, уже не сердито били о берег, а плавно накатывались,
оставляя на гальке маленьких медуз и дохлых морских коньков.
Это был дикий, безлюдный кусочек берега, и здесь Петя, весь день
искавший одиночества, чувствовал себя очень хорошо, спокойно и немного
грустно. Он давно уже не купался и теперь, быстро раздевшись, с
удовольствием полез в теплую пенистую воду.
Была особая, необъяснимая прелесть в этом купанье в одиночку. Сначала
он немного поплавал возле берега, среди скользких подводных камней, поросших
коричневыми водорослями, потом повернул в море. Он, как всегда, плыл на
боку, по-лягушачьи отталкиваясь ногами и выбрасывая вперед руку. Он ударял
плечом волну, стараясь вызвать брызги, и тогда ему казалось, что он
стремительно несется вперед, хотя на самом деле он плыл не слишком быстро. В
эту минуту он сам себе очень нравился. В особенности ему нравилось плечо,
которым он рассекал волны, смуглое, атласное, облитое зеркальной водой,
отражавшей солнце.
Уже давно прошло то время, когда он боялся удаляться от берега. Теперь
он уже смело заплывал в открытое море и там ложился на спину, покачиваясь на
волнах и всматриваясь в небо до тех пор, пока ему не начинало казаться, что
он смотрит на него сверху вниз, потеряв вес и каким-то чудесным образом вися
в пространстве. Тогда для него исчезал мир, и он забывал все на свете, кроме
самого себя - одинокого и всемогущего.
Заплыв, по крайней мере, на версту от берега, Петя остановился и уже
собирался лечь на спину, как вдруг его поразила перемена, которая произошла
в природе, пока он плыл. Небо над головой было по-прежнему чистое, и море
вокруг по-прежнему блистало жарко и ослепительно, но теперь этот блеск стал
как-то особенно резок, напоминая зеркальный блеск антрацита.
Петя посмотрел в сторону берега и над узкой полосой обрывов, над степью
увидел что-то громадное, совершенно черное, поминутно меняющее очертания и,
что было самое страшное, безмолвное. Прежде чем Петя понял, что это грозовая
туча, она уже приблизилась к солнцу, ослепительно-белому, как горящий
магний, и вдруг с разбегу проглотила его, в одно мгновение погасив все
краски в мире, кроме свинцово-серой.
Петя изо всех сил, и уже кое-как, поплыл назад, стараясь достигнуть
берега, прежде чем разразится буря. Плывя, он видел, как далеко в степи, на
фоне аспидного неба, догоняя друг друга, бежали смерчи сухой пыли. Но когда
он выбрался на берег и посмотрел в море, то увидел, что на том месте, откуда
он только что вернулся, уже кипит белая полоса шквала и с криками мечутся
чайки.
Петя едва догнал свои штаны и рубашку, катящиеся по берегу. Пока он
взбирался вверх по обрыву, вокруг стало темно, как поздним вечером, а когда
он добежал до конечной остановки конки, где уже прокладывались рельсы
электрического трамвая и отливали из бетона новую станцию, полоснула молния,
ударил гром, и в наступившей тишине послышался сухой шум бегущего по
кукурузе ливня.
Петя выбежал на дорогу, и вдруг перед ним как бы распахнулся воздух,
ударило острыми запахами сырой конопли, и сейчас же на него обрушилась стена
ливня.
В одну минуту дорога вздулась, как река. При свете молний Петя увидел
пенистые потоки воды, кипящие вокруг него и сбивающие с ног. Ноги скользили
и разбегались. Нечего было и думать идти дальше на хуторок. Петя побежал по
колено в воде назад к станции, крестясь каждый раз, когда вспыхивала совсем
близкая молния и сейчас же следом за ней с пироксилиновым шорохом сыпались
сухие обломки грома. И, только провалившись в канаву, полную воды, Петя
вдруг понял, что это именно та самая гроза, тот самый ливень, которых с
такой надеждой ожидало семейство Бачей.
Вокруг бушевала не просто вода, а именно та самая вода, которая должна
вдоволь напоить сад, наполнить высохшую цистерну и спасти семейство Бачей от
разорения.
- Ура! - в восторге закричал Петя я, уже ничего не боясь, побежал к
хуторку.
По дороге он несколько раз падал, шлепаясь плашмя в грязь, но теперь
эта теплая грязь казалась ему удивительно приятной. Он прибежал домой как
раз в тот короткий промежуток затишья, когда сквозь поредевшие водянистые
тучи мутно просвечивал закат, а гроза ушла далеко в море, где по синему
горизонту судорожно бегали молнии и слышалось рычанье грома. Но не успел
Петя обежать по размытым дорожкам сад и полюбоваться лунками, полными мутной
воды, не успел радостно, весело поцеловать отца в мокрую бороду, не успел
дать леща Павлику и крикнуть тете: "Живем, тетечка, живем!" - как гроза
вернулась с моря и с новой силой загремела над хуторком.
Несколько раз в течение ночи гроза уходила в море и снова возвращалась.
Всю ночь лил дождь, то бурный, то вкрадчиво-тихий, почти неслышный, и тысячи
ручьев ослепительно блестели при свете молний под деревьями по всей площади
сада, озарявшегося до самых его отдаленных, таинственных уголков.
Всю ночь Гаврила с мешком на голове бегал по крыше и вокруг дома,
наставляя водосточные трубы, по которым дождевая вода бурно устремлялась в
цистерну. Под этот гулкий шум наполняющейся цистерны Петя и заснул крепким,
счастливым сном.
Когда Петя проснулся, было уже позднее утро, сквозь теплый, парной
туман просвечивало жемчужно-розовое солнце, мокрый сад был полон птичьего
щебета, и тетя, заглянув из сада
...Закладка в соц.сетях
