Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
...о время подобных ночных прогулок держала себя весьма
сдержанно, солидно, как взрослая, больше молчала и шла все время рядом с
Гавриком, даже иногда брала его под руку. Хотя Петя и чувствовал при этом
небольшие муки ревности, но продолжал стойко играть роль человека, для
которого не существует любви.
Увы, любовь не только существовала, но ею была как бы пропитана вся эта
теплая степная ночь. Любовь была во всем: в темном небе, засыпанном
серебристым песком мелких летних звезд, в хрустальном хоре сверчков, в
мягких порывах теплого, почти горячего полуночного ветра, несущего пряные
запахи чабреца и цветущей полыни, в далеком лае собак и особенно в огоньке
светлячка, который, казалось, горит где-то за тридевять земель, а на самом
деле стоило лишь протянуть руку - и мягкий, невесомый фонарик уже лежал на
ладони, освещая вокруг себя крошечный участок кожи своим безжизненно-зеленым
селеновым светом.
Девочки собирали светлячков и клали друг другу в волосы. Потом они
начинали зевать и скоро уходили в свой шалашик, плывя в темноте, как два
маленьких созвездия.
Гаврик и Петя оставались одни, продолжая охранять лагерь до тех пор,
пока в шалаше Терентия не гас фонарь. Иногда он гас лишь на рассвете.
В эти предутренние часы Гаврик был особенно откровенен, и Петя узнавал
много нового. Теперь для него было ясно, что уже началось новое, мощное
революционное движение и во главе его стоит Ульянов-Ленин, который недавно,
по словам Гаврика, переехал из Парижа в Краков, чтобы находиться поближе к
России.
- И ты думаешь, она будет... революция? - спрашивал Петя, с усилием
выговаривая это грозное слово.
- Не думаю, а наверное, - отвечал Гаврик и прибавлял шепотом: - Если
хочешь знать, она уже вот-вот...
Затаив дыхание, Петя ждал, что он скажет дальше. Но Гаврик молчал, не
умея объяснить словами все, что он чувствовал и слышал от Терентия. Впрочем,
Петя понимал и без слов. Ленский расстрел. Забастовки. Митинг в степи за
Ближними Мельницами. "Правда". Драка с "союзником". Прага. Краков.
Ульянов-Ленин. Наконец, эта ночь и этот фонарь в шалаше. Разве все это не
было предчувствием нарастающей революции?
54. "УСАТЫЙ"
Скоро поспела вишня. Ее было не так много, как черешни, но возни с ней
было не меньше. В самый разгар уборки неожиданно появилась мадам Стороженко.
На этот раз она не въехала в усадьбу, а ее бричка остановилась за валом,
поросшим дерезой, и мадам Стороженко долго стояла во весь рост на подножке,
держась за голову одного из "персов", и наблюдала за уборкой.
- Босяки, хулиганы, пролетарии! - время от времени кричала она, грозя
большим парусиновым зонтиком. - Вы у меня посмотрите, как сбивать цены на
фрукту! Интересно знать, куда смотрит полиция!
Но на нее не обратили внимания, и она уехала, крикнув издали:
- Клянусь богом, я закрою эту вашу лавочку!
На другой день на рассвете за вишней приехали платформы, и Петя видел,
как, не доезжая до хуторка, прямо в степи с них сбрасывали какие-то тяжелые
ящики, которые потом исчезли.
- Что это за ящики? - спросил Петя.
- А я думал, ты еще спишь, - с неудовольствием сказал Гаврик, пропуская
мимо ушей Петин вопрос.
- Нет, кроме шуток, что это за ящики?
- Какие ящики?.. - спросил Гаврик, сделав невинные глаза. - Где ты
видишь ящики? Чудак, нет никаких!
Но Петя очень хорошо видел ящики.
- Не валяй дурака! - сердито сказал он.
Гаврик стоял перед ним, расставив ноги.
- Забудь! - сказал он строго.
Но его лицо светилось таким скрытым торжеством, таким лукавством, что
Петю еще больше разобрало любопытство.
- Нет, ты все-таки скажи, что за ящики? - настойчиво спросил он,
отлично понимая, что в этих ящиках, которые он случайно увидел, кроется
какая-то важная тайна и что Гаврику ужасно хочется похвастать этой тайной. -
Ну? - еще более настойчиво спросил Петя.
Тогда Гаврик приблизил к нему лицо, одну минуту поколебался, а затем
сказал, оглянувшись по сторонам и понизив голос:
- "Американка".
Пете показалось, что он ослышался.
- Что? - переспросил он.
- "Аме-ри-канка", - повторил Гаврик раздельно. - Не понимаешь? Эх ты,
лопух...
Десятки раз проходил Петя мимо этой маленькой степной балочки, густо
заросшей будяками и полынью, и никогда не замечал в ней ничего особенного.
Но как раз в это время бурьян на дне балочки зашевелился, и оттуда вылезли
две фигурки: сначала дядя Федя, а потом старый железнодорожник. И тогда Петя
сразу понял: на дне балочки, в скале, находилась щель. Таких щелей вокруг
города - в степи и на берегу моря - было довольно много, и Петя знал, что
это ходы в знаменитые одесские катакомбы. Так вот, оказывается, куда делись
ящики!
- Теперь тебе понятно? - сказал Гаврик и так пронзительно, даже грозно
посмотрел на Петю, что тот уже готов был произнести клятву, но воздержался,
а только открыто и твердо посмотрел Гаврику в глаза, коротко сказав:
- Понятно.
- Ну, так смотри же! - сказал Гаврик. - И помни, что ты ничего не
видел. Забудь!
- Забуду, - сказал Петя, и они оба, не торопясь, пошли на хуторок, где
уже на подводы, прямо навалом, грузили вишню.
А на другой день утром на террасе снова появился Терентий. Он положил
на стол деньги и сказал Василию Петровичу:
- Вот видите, как хорошо получается: вы - нам, мы - вам. Здесь без трех
рублей сто двадцать, не считая пятнадцати карбованцев, которые мы удержали
на разные мелкие расходы. Вы на нас за это не обижаетесь?
- О, что вы, что вы! - замахал руками Василий Петрович.
Он, конечно, и не подозревал, что эти "пятнадцать рублей на мелкие
расходы" в тот же день были посланы по почте в Петербург, а через неделю в
"Правде", в списке денежных поступлений на издание газеты, было напечатано
мелким шрифтом: "От группы одесских рабочих 15 руб.".
Таким образом был реализован урожай вишен.
Теперь на очереди стояли ранние сорта яблок. Лето проходило незаметно.
Все обстояло благополучно, если не считать одного маленького события,
которое для всех прошло незамеченным, но у Пети оставило неприятный осадок.
Как-то, возвращаясь с купанья и уже подходя к хуторку, Петя увидел
человека, выходящего из их калитки. Человек показался знакомым. Повинуясь
необъяснимому чувству тревоги, Петя осторожно вошел в чащу кукурузы и присел
на корточки среди толстых, мясистых стеблей и шуршащих листьев. Человек
прошел так близко, что Петя мог дотронуться до его пыльных диагоналевых брюк
и серых парусиновых туфель. Петя посмотрел вверх и на фоне яркого неба с
гипсовыми июльскими облаками увидел голову в летнем люфовом шлеме с двумя
козырьками сзади и спереди - так называемом "здравствуй - прощай", - серые
усы и пенсне с темными стеклами, как у слепого. Это был тот самый "усатый",
которого Петя на всю жизнь запомнил еще в детстве, на пароходе "Тургенев", а
последний раз видел перед отъездом за границу на палубе "Палермо", рядом с
жандармским офицером. Не замечая Пети, "усатый" прошел мимо, надувая сизые
щеки и трубя под нос популярный марш капельмейстера Чернецкого.
Переждав некоторое время, Петя побежал домой, чтобы поскорее узнать,
для чего приходил "усатый", но ничего важного не узнал. По словам тети,
просто-напросто заходил какой-то дачник с Большого Фонтана за вишнями, и
тетя ему сказала, что он, к сожалению, опоздал. Дачник обошел сад, похвалил
хозяйство и обещал непременно наведаться в сентябре, когда будет виноград.
Вот, собственно, и все. Так как дело происходило в середине недели, никого с
Ближних Мельниц не было и в саду работали только свои, Петя успокоился.
Может быть, действительно "усатый" живет на Большом Фонтане и действительно
просто заходил покупать вишни. Ведь в конце концов он тоже человек. Почему
он не может быть дачником и жить летом на Большом Фонтане?
Но Гаврик отнесся к этому иначе, гораздо серьезнее, хотя и он допускал,
что появление "усатого" - чистая случайность. Так или иначе, Терентий
распорядился усилить охрану, и теперь Гаврик и Петя дежурили не только в
ночь с субботы на воскресенье, но также и днем. Но, по-видимому, тревога
оказалась ложной: "усатый" больше не появлялся.
55. ПАРУСА
С начала августа, в субботу, Петя и Гаврик, несколько раз обойдя степью
вокруг хуторка и не заметив ничего подозрительного, вышли к обрывам, легли в
полынь и стали смотреть в море. Солнце недавно зашло, дул крепкий ветер, и
над темно-синим, неспокойным морем гасли еще по-летнему теплые, розовые
облака. Уже шла скумбрия, и недалеко от берега играли дельфины. По всему
горизонту виднелись надутые паруса шаланд. Это вышли в море рыбаки ловить
скумбрию на "самодур".
Шаланды двигались в разных направлениях и меняли галсы, то приближаясь,
то удаляясь. Иногда какая-нибудь шаланда подходила совсем близко, некоторое
время шла, подскакивая, вдоль берега, и тогда было ясно видно, как из-под ее
плоского дна, хлопавшего по волне, вылетали фонтаны брызг и как, стоя во
весь рост на задранном носу, человек водил взад-вперед длинную бамбуковую
удочку, согнутую от напряжения, как лук.
Мальчики знали, что к этой удочке на длинной леске привязана приманка:
свинцовая, ярко раскрашенная рыбка со множеством острых крючков и пестрых
перышек. Искусство ловли скумбрии на "самодур" заключалось в том, чтобы
наиболее точно соразмерить скорость движения приманки со скоростью движения
косяка рыбы. Хищная скумбрия бросалась в погоню за пестрой приманкой, и тут
нельзя было ни слишком уйти вперед, ни слишком отстать. Надо было
раздразнить скумбрию, а затем поддаться - тогда скумбрия набрасывалась на
"самодур", жадно хватала перышки и попадалась на крючок.
Это было увлекательное зрелище. Но сейчас Петя и Гаврик были заняты
совсем другим. Они напряженно следили за парусами, желая отыскать именно
тот, который они ждали.
Кроме рыбачьих шаланд, далеко в море маячили белоснежные, щегольские
паруса гоночных яхт Екатерининского и Черноморского яхт-клубов. Они
заканчивали большой гандикап на ежегодный приз знаменитого одесского
миллионера Анатра и теперь шли к финишу, круто накренясь под ветром, -
многотысячные красавицы, построенные на лучших верфях Голландии и Англии:
"Майяна", "Вега", "Нелли", "Снодроп"... В другое время они бы, конечно,
поглотили все внимание Пети и Гаврика, но на этот раз Гаврик лишь
одобрительно заметил:
- В море все равно как вечером на Дерибасовской. Гулянье. Можно
незаметно проскочить.
- По-моему, это вон та шаланда, как раз на траверзе старого
большефонтанского маяка, - сказал Петя, с особенным удовольствием произнося
слова "на траверзе".
- Не, - сказал Гаврик. - У Акима Перепелицкого шаланда ярко-голубая,
недавно покрашенная, а эта облупленная.
- Верно.
- Не верно, а так точно.
- Стой! Вот она!
- Где ты видишь?
- Напротив Золотого Берега, ближе сюда, ярко-голубая.
- Не. У нее новый кливер, а у Перепелицкого латаный.
- Когда они обещали прийти?
- Как солнце сядет, так и придут.
- Солнце уже село.
- Еще чересчур светло. Пускай трошки стемнеет.
- А может, совсем не придут?
- Шутишь, брат! Это дело партийное.
И мальчики продолжали с напряжением всматриваться в море.
А дело заключалось в том, что недавно в Одессу тайно приехал из-за
границы, из Кракова, представитель Центрального Комитета с директивами от
Ульянова-Ленина относительно выборов в Четвертую Государственную думу. Вот
уже в течение недели этот представитель делал доклады о политическом
положении, каждый день выступая на районных партийных собраниях. Сегодня его
ждали на хуторке. Для большей осторожности его должен был привезти с
Ланжерона на своей шаланде молодой рыбак Аким Перепелицкий.
Облака понемногу гасли. Море темнело. Яхты прошли мимо и скрылись из
глаз. Рыбачьих парусов стало заметно меньше. Далеко в Аркадии, на гулянье,
играл духовой оркестр, и ветер приносил оттуда звуки труб и глухие вздохи
турецкого барабана. А шаланда Акима Перепелицкого все не показывалась.
Вдруг Гаврик ее увидел:
- Вот она, вот!
Парус показался совсем не там, откуда его ждали. Шаланду ждали со
стороны Ланжерона, а она подходила со стороны Люстдорфа. Вероятно, из
предосторожности Аким Перепелицкий сначала провел ее далеко морем до самого
Люстдорфа, а уже там повернул назад, к даче Ковалевского. Теперь шаланда
была совсем близко. Ее гнал попутный ветер, и она, прыгая с волны на волну,
быстро бежала прямо к берегу.
В шаланде находились двое. Один, развалившись на корме, держал под
мышкой румпель. Это был Аким Перепелицкий, и Петя его сразу узнал. Другой -
небольшой, коренастый, в старой полосатой тельняшке под брезентовой рыбацкой
курткой, босой, в штанах, засученных до колен, - сидя согнувшись верхом на
борту, проворно, сноровисто развязывал морской узел кливер-шкота. И Петя его
узнал не сразу.
Пока мальчики сбежали с обрыва, паруса уже были спущены, руль снят и
брошен на корму, киль поднят, и шаланда, по инерции царапая дном гальку,
врезалась в берег.
Как и полагалось по неписаным законам Черного моря, Петя и Гаврик
сначала помогли вытащить тяжелую шаланду на берег, а уже затем поздоровались
с гостями.
- Тю! Дядя Жуков! - совсем по-детски воскликнул Гаврик, пожимая руку
уполномоченному Центрального Комитета. - Побей меня бог, я так и думал, что
это непременно вы!
Жуков некоторое время всматривался в лицо Гаврика.
- А! - наконец сказал он. - Теперь, братишка, и я тебя признал. Ведь
это ты меня, никак, лет семь тому назад вытащил из воды против дачи
"Отрада"? Так и есть! Ишь как вырос! А дедушка-то, а?.. Хороший был
старичок, симпатичный. Ну, царство ему небесное. Помнится мне, все молился
угоднику Николаю, но, как видно, так ни до чего хорошего и не домолился... -
Тень давнего воспоминания пробежала по лицу Родиона Жукова. - Тебя как
звать-то? Я уж, признаться, и забыл.
- Гаврик. Черноиваненко по фамилии.
- Черноиваненко? Стало быть, родственник Терентия Семеновича?
- Родной брат.
- Скажи пожалуйста! То-то, я смотрю, вы оба по одной дорожке идете.
- Дядя Жуков, а ведь я вас тоже хорошо знаю, - жалобно сказал Петя,
который не мог перенести, что все внимание уполномоченного Центрального
Комитета сосредоточилось на Гаврике. - Я вас знаю даже еще раньше, чем он.
Когда вы прятались в дилижансе, помните? А потом - на пароходе "Тургенев"...
- Да что ты говоришь! - воскликнул весело Жуков. - Стало быть, мы с
тобой тоже старые друзья, коли не врешь!
- Святой истинный крест! - с жаром сказал Петя и перекрестился. - Даже
Гаврик может подтвердить... Гаврик, подтверди дяде Жукову, что это я носил
патроны на Александровский проспект!
- Верно, - сказал Гаврик.
- А год назад я вас в Неаполе видел. Вы еще были тогда с Максимом
Горьким. Скажете - нет?
Жуков посмотрел на Петю.
- Верно! - воскликнул он. - Теперь припоминаю. На тебе была флотская
фланелька, верно?
- Верно, дядя Жуков, - сказал Петя и гордо посмотрел на Гаврика. -
Видал?
- Только вы вот что, братцы, - строго сказал Жуков. - Забудьте, что
меня кличут дядей Жуковым. Был Жуков, да весь вышел. Теперь я Васильев.
Запомните. Повторите.
- Васильев, - в один голос сказали Петя и Гаврик.
- Так и держать!.. Ну, а тебя как звать? - обратился он к Пете.
- Петя.
- Сын того самого учителя, - пояснил Гаврик.
- Чую, - сказал Жуков, подумал и решительно прибавил: - Ну так что ж,
не стоит терять время. Пойдем, что ли... Как там народ, собрался?
- Давно уже, - ответил Гаврик.
- Дорога чистая? А то я в Кракове дал честное слово, что буду себя
соблюдать осторожно, как гимназистка.
- Нет, кругом все аккуратно, - сказал Гаврик.
Родион Жуков взял из шаланды круглую корзинку, полную скумбрии, и
поставил себе на голову, как заправский рыбак, идущий со своим уловом по
дачам.
- Богато нарыбачили! - сказал Гаврик с уважением.
- За один раз всю корзину на серебряный самодур! - засмеялся Жуков,
подмигивая Акиму Перепелицкому.
Аким Перепелицкий, молодой, красивый, с чубом на глаза, с ленивой
грацией взвалил на плечо весла, и они стали подниматься по обрыву.
Гаврик ушел шагов на пятьдесят вперед, Петя на столько же отстал, и
было условлено, что, в случае если они заметят что-нибудь подозрительное,
свистнут в четыре пальца. Петя шел сзади, на всякий случай приготовив
пальцы, и почему-то больше всего боялся, что если придется свистеть, то
вдруг у него ничего не выйдет. Но вокруг все было спокойно, и, пройдя в
стороне от дороги, они благополучно добрались до хуторка, где у виноградника
Родиона Жукова встретил Терентий. Петя видел, как они обнялись, долго
хлопали друг друга по спине, смеялись, а затем пошли к шалашам, где уже в
темноте под деревьями трещал костер, рассыпая золотые искры.
Когда немного погодя Петя подошел к шалашам, то Родион Жуков,
окруженный народом, уже сидел перед костром и, раскуривая маленькую
носогрейку с жестяной крышечкой, говорил:
- Таким образом, товарищи, посмотрим, какие же события произошли за
последние полгода после Пражской конференции? Во-первых, восстановилась
партия. И это самое главное. Вам не надо объяснять, как она
восстанавливалась, какие невероятные трудности пришлось нам всем преодолеть.
Бешеные преследования царской полиции. Провалы. Провокации. Постоянные
перерывы в работе местных центров и нашего общего центра - Центрального
Комитета. Но все это теперь, слава богу, уже позади. Наша партия смело,
уверенно идет вперед, развивая свою работу и влияние в массах. Но развитие
партийной работы теперь уже идет не по-старому, а по-новому. Что у нас
осталось после разгрома революции Пятого года? Одна нелегальщина. Теперь же
к нашим нелегальным ячейкам, к ячейкам тайным, узким, еще более спрятанным,
чем прежде, присоединяется более широкая, легальная марксистская пропаганда.
Именно в этом сочетании легального с нелегальным и заключается своеобразие
подготовки революции в новых условиях. Мы идем, товарищи, к новой революции
под лозунгами демократической республики, восьмичасового рабочего дня и
полной конфискации всей помещичьей земли. Вы знаете, что эти лозунги обошли
всю Россию. Их приняли все передовые, сознательные пролетарии. Одним словом,
отступление кончено. Либерально-столыпинская контрреволюция доживает
последние годочки. Растут стачки - растет восстание. Это революционный
подъем масс, это начало наступления рабочих масс против царской монархии...
Петя не спускал глаз с Родиона Жукова, с его лица, резко освещенного
льющимся, трескучим пламенем костра. Теперь это был совсем не тот Жуков,
которого Петя видел в детстве и запомнил на всю жизнь. Это был не тот Жуков,
которого Петя встретил в Неаполе, и даже не тот, который только что шел
босиком по степи с круглой корзиной на голове. Это был какой-то другой,
новый Жуков - товарищ Васильев, строгий, почти суровый, с требовательно
прищуренными глазами, твердо очерченным ртом и коротко, по-заграничному
подстриженными усами. Это был матрос, ставший капитаном.
- Теперь поговорим о выборах в Четвертую Государственную думу, -
продолжал Жуков. - Российская социал-демократическая рабочая партия
выступила перед выборами, несмотря на весь гнет преследований, несмотря на
массовые аресты, с более ясной, отчетливой, точной программой, тактикой,
платформой, чем какая бы то ни было другая партия. Так формулирует Владимир
Ильич Ленин-Ульянов в "Рабочей газете" обстановку, сложившуюся накануне
выборов...
В это время Гаврик потянул Петю за рукав.
- Что ж ты здесь расселся, как барин? - прошептал он. - Надо идти
охранять.
Петя осторожно выполз из круга и вдруг увидел отца. Василий Петрович со
скрещенными на груди руками стоял, прислонившись к дереву, и так внимательно
слушал Родиона Жукова, что даже не повернул головы, когда Петя, проходя
мимо, задел его плечом. Волосы в беспорядке падали на его строго наморщенный
лоб, и в каждом стекле пенсне отражалось по маленькому костру.
56. У КОСТРА
Петя и Гаврик обошли хуторок и свернули на дорогу к станции. Недавно
вместо конки пустили электрический трамвай, и теперь издали слышалось его
виолончельное гуденье, над темными садами бежала синяя электрическая
звездочка, и яркий свет из вагонных окон падал во все стороны, делая степную
ночь еще темнее.
Вдруг Гаврик остановился и стиснул Петину руку. Петя увидел несколько
белых фигур, которые одна за другой, как гуси, шли со станции по обочине
дороги прямо к хуторку. И, прежде чем Гаврик успел прошептать: "Полиция!" -
Петя уже понял, что это наряд городовых в своих белых летних рубахах. Когда
мальчики, с трудом переводя дух, прибежали к костру, Жуков продолжал
говорить:
- Ликвидаторы кричат о приличной, цензурной, извините за выражение,
"платформе для выборов". А мы, большевики, считаем, что не "платформа" для
выборов, а выборы для создания революционной социал-демократической
платформы. Мы уже использовали выборы для этой цели и используем их до
конца, используем даже самую черную царскую думу для революционной
проповеди, агитации, пропаганды... Вот как-с!
Родион Жуков сердито откашлялся, потянулся к костру, чтобы вытащить
уголек и зажечь погасшую трубку, но в это время Гаврик что-то шепнул
Терентию, и Терентий, не вставая, поднял руку.
- Одну минуточку, товарищи... К порядку ведения собрания, - спокойно,
даже как бы деловито сказал он. - Прежде всего прошу соблюдать полное
спокойствие и революционную выдержку. Нас окружает полиция.
Петя подумал, что сейчас все вскочат, выхватят оружие... Он сорвал с
плеча берданку, из которой так и не успел выстрелить, пока они бежали от
городовых. "Вот оно, начинается!" - подумал он с ужасом и восторгом.
Но, к его крайнему удивлению, все продолжали совершенно спокойно сидеть
вокруг костра. Только Родион Жуков резким движением выбил об землю свою
трубочку и спрятал ее в карман.
- Всем оставаться на местах, а тебе, Родион Иванович, и вам, Тамара
Николаевна, - обратился Терентий к Павловской, - на некоторое время придется
скрыться. У нас тут есть недалеко подходящее местечко... Гаврик, а ну-ка,
ходом! Проводи наших нелегалов в балочку. Пусть они там пересидят.
- Ах, будь они трижды прокляты, помешали на самом интересном месте! -
сказал весело Родион Жуков, вставая. - Вот вам, товарищи, наглядный пример
нашей тактики: сочетание легального с нелегальным. - И глаза его лукаво, но
вместе с тем и грозно блеснули при свете костра.
- Иди, иди, лезь в подполье! - нетерпеливо сказал Терентий.
Следуя за Гавриком, Павловская и Родион Жуков быстро прошли под
деревьями и скрылись в темноте. За ними легкой тенью скользнула Марина, а за
Мариной, изо всех сил сжимая в руках берданку, на цыпочках пошел Петя; но
Терентий строго погрозил ему пальцем, и он остался. Все это произошло так
быстро, складно и бесшумно, что околоточный надзиратель и трое городовых,
которые как раз в это время, придерживая шашки и стараясь не стучать
сапогами, во главе с "усатым" входили в сад, увидели вполне мирную картину:
у костра сидели люди и ужинали.
- Кто такие? По какому случаю сборище? - строго сказал околоточный,
выступая из темноты. Он, несомненно, ожидал, что его внезапное появление
поразит всех как громом.
Но люди продолжали спокойно ужинать, и лишь старик железнодорожник
старательно облизал свою деревянную ложку, вытер ее о штаны, протянул
околоточному и сказал:
- Милости просим! Повечеряйте с нами... Аким, посунься трошки, дай
место его благородию.
- Да нет, куды там! - лениво ответил Аким Перепелицкий. - У них тут
целая воинская команда, на всех нашего кулеша не хватит. Нехай они идут
обратно в участок и там кушают свою тюремную баланду.
- Встать! - закричал околоточный. - Ты с кем разговариваешь?
- Вы на меня, ваше благородие, не тыкайте: мы с вами вместе свиней не
пасли, - еще более лениво проговорил Аким Перепелицкий и, опершись на
локоть, сплюнул в костер.
- У, мурло! - с отвращением сказал околоточный, раздувая рыжие усы и
морща мясистый нос. - Ты у меня, знаешь...
А городовые стояли в темноте под деревьями, готовые в любой момент
начать хватать, хотя и чувствовали, что происходит не совсем то, чего они
ожидали.
Они ожидали, что накроют с поличным каких-то опасных бомбистов, что
придется обнажить оружие и даже, может быть, стрелять. А вместо этого
"усатый" привел их в сад, где люди сидят у костра, мирно хлебают кулеш и не
только не боятся, но даже говорят околоточному дерзости. Видать, вышла
осечка.
- Милостивый государь, не имею чести знать, кто вы такой... - голосом,
дрожащим от гнева, произнес Василий Петрович, вскакивая во весь рост и
подходя вплотную к околоточному. - Что вам угодно? По какому праву вы
позволяете себе врываться на чужую усадьбу? И... и... и мешаете людям
ужинать, - прибавил он и затряс бородой.
- А вы здесь кто такой будете? - строго спросил околоточный.
- Я здесь не буду, а я здесь есть, - сказал Василий Петрович,
по-учительски язвительно подчеркивая слова "буду" и "есть". - Я здесь, так
сказать, арендатор и полный хозяин на основании нотариального акта; это мои
поденные рабочие... батраки, если вам угодно, которых я нанял для обработки
сада и виноградника. (Терентий одобрительно закивал головой
...Закладка в соц.сетях
