Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
...сть. Но ведь в
городе все знают, что вы разошлись с правительством и даже, так сказать,
немного пострадали. Василий Петрович, вы - красный, и больше об этом ни
слова. Молчание! Но мне будет очень обидно и, не скрою от вас, даже больно,
если молодой человек срежется на вступительном экзамене. Это единственный
наследник миллионного состояния, и... и он уже пережил так много горя. Одним
словом, я вас очень прошу, - со всевозможной мягкостью в голосе сказал
господин Файг, - не причиняйте мне больше неприятностей. Будьте строги, но
снисходительны. Этого требуют интересы нашего учебного заведения, которые, я
надеюсь, вам так же дороги, как и мне. Словом, вы меня понимаете.
И на этот раз после уроков Василий Петрович снова вернулся домой в
карете господина Файга.
Несколько дней у Василия Петровича было такое чувство, как будто бы он
поел несвежей рыбы.
"Черт с ним! - наконец решил он. - Поставлю этому подлецу тройку.
Видно, плетью обуха не перешибешь".
Но когда через несколько дней состоялся экзамен и Василий Петрович
увидел "этого подлеца" сидящим за отдельным столиком посреди актового зала
перед целым ареопагом преподавателей - экзамен должен был происходить сразу
по всем предметам и самым сокращенным образом, - то кровь ударила ему в
голову.
Молодой человек, лет двадцати, был в парадном мундире "коллегии Павла
Галагана", и твердый, высокий воротник так сильно подпирал его напудренные
щеки и так сжимал горло, что он был похож на удавленника. У него был высоко
подбрит затылок с лиловыми прыщами, а красно-каштановые волосы, через всю
голову туго причесанные на прямой пробор, были так сильно смазаны бриолином,
что вся его плоская, змеиная головка казалась зеркальной. Василий Петрович
не переносил людей, которые помадятся, а запах бриолина или фиксатуара
вызывал у него тошноту. Но больше всего его возмутило новомодное золотое
пенсне с пружинкой, которое как-то ни к селу ни к городу сидело на
вульгарном носу молодого человека, придавая его маленьким свиным глазкам
откровенно наглое выражение.
"Вот болван!" - раздраженно подумал Василий Петрович, вздернул бороду и
застегнул сюртук на все пуговицы.
Отвечая стоя на вопросы экзаменаторов, молодой человек учтиво отставлял
свой дамский зад, туго обтянутый мундирчиком.
Когда очередь дошла до Василия Петровича, он равнодушным голосом задал
несколько довольно простых вопросов и, получив на них ответы, вызвавшие у
господина Файга грустную улыбку, дрожащими пальцами потянул к себе
экзаменационный лист, поставил единицу цифрой, а в скобках прописью и нервно
расчеркнулся. Экзамен кончился при гробовом молчании. Вернувшись домой на
конке, Василий Петрович снял воротничок, который его давил, сюртук, ботинки,
отказался от обеда и лег на кровать лицом к обоям. Ни тетя, ни мальчики ни о
чем его не спрашивали, но все понимали, что произошло нечто весьма
неприятное. Вечером раздался звонок, и Петя, открывший дверь, увидел старика
в длинной распахнутой бобровой шубе, а рядом с ним молодого человека в
золотом пенсне и щегольской форменной фуражке "коллегии Павла Галагана".
- Василий Петрович дома? - сказал старик и, не дожидаясь ответа, прямо
в шубе и шапке быстро пошел в столовую, показал тростью с пожелтевшим
костяным набалдашником на полуоткрытую дверь и спросил: - Туда, что ли?
Василий Петрович едва успел надеть сюртук и ботинки.
- Я Ближенский. Здравствуйте! - сказал старик с одышкой. - Вы сегодня
поставили моему идиоту кол, и я с вами вполне согласен. Я бы ему еще на
вашем месте хорошенько надавал по морде!.. Иди сюда, подлец! - сказал
старик, оборачиваясь назад.
Из-за его спины выступил молодой человек, двумя руками снял фуражку и
опустил зеркальную голову.
- На колени! - загремел старик, стуча тростью. - Целуй Василию
Петровичу руку!
На колени молодой человек не встал и руку не поцеловал, но всхлипнул и
довольно громко заплакал, вытирая платком покрасневший нос.
- Он раскаивается, он больше не будет, - сказал старик. - Теперь вы ему
будете давать два раза в неделю частные уроки на дому, и он подтянется. А
что касается приемных испытаний, то мы сделаем таким образом... - Старик
порылся в сюртуке, на лацкане которого Василий Петрович заметил серебряный
значок Союза Михаила-архангела с трехцветной ленточкой, вынул бланк нового
экзаменационного листа и протянул его Василию Петровичу: - Здесь вы
поставьте этому ослу тройку, а старый экзаменационный лист мы, с божьей
помощью, похерим. Файг и его педагогический совет согласны.
Затем старик вынул бумажник и положил на стол два "петра", то есть две
пятисотрублевые бумажки с водяным изображением преобразователя России.
- Что вы! Что вы! - растерянно заговорил Василий Петрович и слабо
махнул руками, искоса поглядывая через пенсне на деньги.
Но вдруг до его сознания дошло все унизительное безобразие того, что
происходит. Он так побледнел, что даже его уши стали белыми. Он затрясся
весь с ног до головы, и Пете показалось, что он тут же, на месте, сию минуту
умрет от разрыва сердца.
Затем он весь побагровел, затрясся, замычал, как немой.
- Милостивый государь, вы хам! - закричал он во все горло, топая
штиблетами и чуть не плача. - Чтоб духу вашего здесь не было!.. Как вы
смеете... В моем доме... Вон! Сию же секунду вон!
Старик сначала так испугался, что даже несколько раз мелко
перекрестился, а потом рысью побежал через столовую в переднюю, опрокинув по
дороге непрочную этажерку с нотами. А Василий Петрович бежал за ним, неумело
толкая его в спину и стараясь, во что бы то ни стало попасть дрожащим
кулаком в шею, в то время как Петя хватал отца за сюртук, приговаривая:
- Папочка, умоляю тебя! Папочка, умоляю тебя всеми святыми!..
В общем, это была безобразная сцена, которая кончилась тем, что старик
и молодой человек стремительно неслись вниз по лестнице, а Василий Петрович
с верхней площадки вдогонку им бросал пятисотрублевые бумажки, не хотевшие
падать и носившиеся в лестничной клетке от стенки к стенке.
Потом оба Ближенских - отец и сын, - подобрав деньги, стояли внизу и
смотрели вверх, причем старик совершенно бессмысленно кричал:
- Жиды пархатые! - и грозил Василию Петровичу тростью с костяным
набалдашником.
На другой день рассыльный принес Василию Петровичу письмо от господина
Файга. Это был длинный элегантный конверт из бристольского картона с
вытисненным на нем фантастическим гербом. В учтивых выражениях Василию
Петровичу сообщалось, что, ввиду расхождения с ним во взглядах на
воспитание, его дальнейшее пребывание в училище является бесполезным. Письмо
почему-то было написано по-французски, и стояла подпись: "Барон Файг".
Хотя для семейства Бачей это был страшный удар, но в первый момент
Василий Петрович отнесся к нему совершенно спокойно. Он не мог ожидать
ничего другого.
- Ну что ж, Татьяна Ивановна, - сказал он, хрустя пальцами, -
по-видимому, моя педагогическая деятельность... - он иронически
усмехнулся, - по-видимому, моя педагогическая деятельность кончена и
придется искать другую профессию.
- Почему же? - сказала тетя. - Вы можете давать частные уроки.
- Этим скотам? - закричал Василий Петрович и даже взвизгнул. - Никогда!
Я лучше пойду в порт таскать мешки!
Несмотря на всю серьезность минуты, тетя не могла удержаться от слабой,
грустной улыбки. Василий Петрович вскочил как ужаленный и забегал по
комнате.
- Да, да! - возбужденно говорил он. - Не вижу в этом ничего позорного и
смешного. Подавляющее большинство населения Российской империи занимается
физическим трудом. Почему я должен быть исключением?
- Но ведь вы интеллигентный человек!
- Интеллигентный? - с горечью сказал Василий Петрович. -
Интеллигентный - да. Не спорю. Но только не человек, а раб.
- Что вы говорите! - всплеснула руками тетя.
- То, что вы слышите. Раб. Это самое настоящее слово. Я был сначала
рабом министерства народного просвещения в лице попечителя учебного округа
Смольянинова, и он меня выгнал, как собаку, потому что я разрешил себе иметь
личное мнение о Толстом. Потом я стал рабом Файга, выкреста и пошляка, и он
меня тоже выгнал, как собаку, так как мне не позволила совесть поставить
тройку стоеросовой дубине и болвану Ближенскому только потому, что он,
изволите видеть, сын миллионера. Плевать я хотел и на Смольянинова и на
Файга, а вместе с ними и вообще на все русское правительство! - вдруг,
неожиданно для самого себя, крикнул Василий Петрович и сам испугался того,
что сказал. Но он уже не мог остановиться. - И уж если в России нельзя не
быть чьим-нибудь рабом, - продолжал он, - так лучше я буду рабом самым
обыкновенным, а не интеллигентным. По крайней мере, я сохраню свою живую
душу... Господи боже мой, - вдруг сказал он со слезами на глазах и посмотрел
на икону, - какое счастье, что милосердный бог взял к себе покойную Женю и
она не должна испытывать вместе со мною всех этих унижений! Я не знаю, как
бы она перенесла, что ее мужу осталось в жизни одно - таскать в порту мешки.
- Дались вам эти мешки! - вытирая слезы, сказала тетя.
- Да, да, именно мешки! - вызывающе повторил Василий Петрович.
Была уже ночь. Павлик спал, тяжело вздыхая во сне. Петя не спал и
прислушивался к голосам из столовой. Он живо представил себе, как отец,
почему-то без пальто и шапки, в одном сюртуке и старых ботинках, идет по
знаменитой лестнице в порт и там начинает таскать тяжелые джутовые мешки с
копрой. Картина получалась фальшивая, неправдоподобная. Петя сам не верил в
ее возможность, но все же ему было так в эту минуту жаль отца, что он готов
был заплакать, броситься к нему, прижаться и сказать: "Ничего, папочка,
мужайся! Я тоже буду с тобой таскать мешки, мы не пропадем!"
36. НОВАЯ ИДЕЯ ТЕТИ
Разумеется, грузить мешки Василий Петрович не пошел, и, хотя положение
продолжало оставаться ужасным, даже трагическим, время текло своим чередом,
и жизнь семейства Бачей с внешней стороны ни в чем не изменилась, кроме
того, что Василий Петрович теперь большую часть времени сидел дома и
старался никуда не выходить.
Нищета подкрадывалась так незаметно, что в семействе Бачей даже
наступило некоторое успокоение. Что же касается общества, то есть друзей,
знакомых и соседей, то на этот раз история с Файгом прошла как-то
незаметно - вернее, молчаливо составилось общее мнение: если Василий
Петрович дважды в течение года поссорился с разным начальством, значит, он
человек вообще неуживчивый, вздорный и пускай пеняет сам на себя.
Равнодушие общества к судьбе Василия Петровича было тем более понятно,
что как раз в это время в Киеве произошло убийство Столыпина, всколыхнувшее
всю Российскую империю. В одних оно вселило ужас, в других возбудило
какие-то смутные, весьма неопределенные надежды. В течение месяца все только
и говорили что о "выстреле Багрова" и были уверены, что в воздухе снова
запахло "революцией", хотя и знали, что Столыпина застрелил свой же охранник
и вряд ли это имеет какое-нибудь отношение к революции.
- Все-таки, Василий Петрович, что-то надо предпринимать, - сказала
однажды тетя решительно. - Дальше так продолжаться не может.
- Что же вы предлагаете? - устало сказал Василий Петрович.
- У меня есть один план, только не знаю, как вы на него посмотрите.
Дело в том, что возле дачи Ковалевского есть небольшой прелестный
хуторок... - вкрадчиво начала тетя.
- Ни за что! - решительно крикнул Василий Петрович.
- Подождите, - мягко продолжала тетя. - Вы мне даже не даете
договорить.
- Ни за что! - еще более решительно отрезал отец.
- Но позвольте...
- Ах, боже мой, - раздраженно поморщился Василий Петрович, - я знаю
все, что вы мне скажете!
- Нет, вы не знаете.
- Знаю. Но это все чепуха на постном масле. А вы просто фантазерка. И
не будем больше об этом говорить. Наконец, где мы возьмем деньги? - прибавил
Василий Петрович уже не так решительно.
- Денег почти не надо. Может быть, самую малость.
- Ни за что! - отрезал Василий Петрович.
- Но почему же?
- Потому что я принципиально не признаю собственности на землю, и вы
меня никогда не заставите быть собственником. Земля принадлежит богу. Да,
богу и народу, который ее обрабатывает. И я не желаю. Вот вам весь мой сказ!
И вообще все это одни беспочвенные фантазии.
Тетя терпеливо подождала, пока Василий Петрович выговорится, а потом
кротко сказала:
- Я вас выслушала, а теперь выслушайте меня. В конце концов это
неучтиво - перебивать человека на полуслове.
- Сделайте одолжение, говорите все, что вам угодно, а собственником я
никогда не буду и не желаю. И вот весь мой сказ!
- Во-первых, собственником быть необязательно. Мадам Васютинская
согласна отдать хуторок в аренду. Во-вторых, мы ей можем сначала заплатить
не более того, что мы вообще платим в городе за квартиру, а остальные деньги
будем вносить по мере реализации урожая.
Услышав эти столь дикие в устах тети слова - "по мере реализации
урожая", Василий Петрович снова вскипел:
- Ах, вот как! Что ж это, позвольте вас спросить, за реализация и что
это за урожай такой?
- Вишни, черешни, груши, яблоки, виноград, - сказала тетя.
- Так это что же... значит, вы предлагаете мне торговать фруктами?
- Почему бы и нет?
- Ну, знаете... - не находя слов, сказал Василий Петрович и развел
руками.
- Мы можем получить большую выгоду, и дела наши сразу поправятся, - не
обращая внимания на нетерпеливые жесты Василия Петровича, сказала тетя.
- Так почему же в таком случае, черт возьми, эта ваша мадам Васютинская
не желает пользоваться сама всеми этими выгодами?
- Потому что она старая, одинокая дама, и она уезжает за границу.
Василий Петрович фыркнул:
- Старая, одинокая дама-бездельница уезжает за границу и хочет повесить
нам на шею все свои заботы, не так ли?
- Как вам угодно, - сухо сказала тетя, не отвечая на последний
вопрос. - Я думала, что вам понравится моя идея нанять прелестный хуторок
недалеко от города, в степи, рядом с морем, обрабатывать землю и, так
сказать, кормиться своими руками и быть, по крайней мере, независимыми. Это
вполне в вашем духе. Но если вы не хотите...
- Не хочу! - упрямо сказал Василий Петрович, и тетя прекратила
дальнейший разговор.
Она достаточно хорошо изучила характер своего бофрера, для того чтобы
не понять, что на сегодня хватит. Пусть он придет в себя и немножко подумает
один.
- Все-таки вы большая фантазерка, - сказал через несколько дней Василий
Петрович. - Я заметил, что вас всегда увлекают ложные идеи: сдавать внаем
комнаты, отпускать дешевые домашние обеды и... и так далее. И всегда из
этого ничего не получается.
- А теперь получится, - спокойно сказала тетя.
- Все это фантазии, - сказал Василий Петрович.
Тетя не отвечала, и разговор сам собой прекратился.
Прошло еще несколько дней, и Василий Петрович сказал:
- Наивно думать, что у нас хватит физических сил, чтобы поднять такое
хозяйство.
- Хозяйство совсем не большое, - сказала тетя, - всего пять десятин, -
и прибавила с тонкой улыбкой: - Во всяком случае, я думаю, это нисколько не
труднее, чем таскать в порту мешки.
- Не остроумно, - сказал Василий Петрович, слегка краснея.
Разговор опять прекратился, но теперь тетя наверное уже знала, что
Василий Петрович скоро сдастся. Она не ошиблась.
Тетина идея постепенно и незаметно овладела воображением Василия
Петровича. В конце концов идея была вовсе не так наивна, в ней было много
здравого смысла. Больше того: она втайне очень нравилась Василию Петровичу,
так как отвечала его взглядам на жизнь, постепенно сложившимся за последнее
время, особенно после Швейцарии. Эти взгляды были весьма неопределенные,
туманные: странная смесь Жан-Жака Руссо и народничества, хождения в народ и
натурального воспитания. Он представлял себе какую-то чистую, патриархальную
жизнь на лоне природы, независимую от государства. Маленький, цветущий
клочок земли, возделанный собственными руками семьи, без применения наемного
труда. Нечто швейцарское, кантональное...
Сейчас его мечта, казалось, близка к осуществлению. Было все: и
маленький клочок земли, и фруктовый сад, и даже виноградник, что особенно
усиливало сходство с Южной Швейцарией. Правда, не было гор, но зато было
море, купанье, рыбная ловля. А главное - личная свобода и независимость от
государства. Какое прекрасное воспитание детей!
В конце концов Василий Петрович окончательно загорелся и попросил у
тети, чтобы она рассказала ему все подробно. Она принесла из своей комнаты
план усадьбы. Оказывается, она уже довольно сильно подвинулась в переговорах
с мадам Васютинской. На усадьбе были пятикомнатный господский дом с
отдельной кухней, конюшня, людская, цистерна для дождевой воды и сарай, где,
как сообщила тетя, стоял виноградный пресс.
- О, да это не хуторок, а целая усадьба! - весело сказал отец.
Потом они начали считать фруктовые деревья и виноградные кусты,
обозначенные кружочками. Выходило, что за год не только окупится вся
арендная плата, но еще останется достаточно денег на жизнь. Но, может быть,
это только на плане? Тогда тетя предложила съездить и посмотреть своими
глазами в натуре.
Они сели на маленький дачный поезд, который проходил мимо их дома, и
доехали до 16-й станции, откуда, пересев на конку, добрались до дачи
Ковалевского. Затем они, предводительствуемые тетей, пошли пешком по
степному поселку и через полторы версты очутились на хуторке.
Оказалось, что тетя уже здесь не первый раз. Она приласкала загремевшую
цепью собаку и постучала в окно сторожки. Заспанный парень, единственный
оставшийся работник мадам Васютинской, он же сторож, конюх и виноградарь,
которого тетя назвала Гаврилой, повел семейство Бачей по усадьбе.
Все было на месте - и виноградник, и фруктовый сад. Деревьев оказалось
даже больше, чем предполагалось, так как целая десятина, засаженная
черешнями сравнительно недавно, не успела попасть в план.
Все было в очень хорошем состоянии: виноградные лозы согнуты и
присыпаны землей, а стволы яблонь закутаны соломой, чтобы их не объели
полевые мыши и зайцы.
Зима стояла мягкая и не очень снежная. Бугорки земли на винограднике
были чуть присыпаны снежком, который уже начинал подтаивать с солнечной
стороны. Но возле господского дома, где росло несколько очень густых
черно-зеленых и голубых елок, по цветникам и клумбам намело большие сугробы,
залитые червонным золотом зимнего предвечернего солнца. Яркие синие тени
решетчатых садовых скамеек и кустов длинно, волнисто тянулись через эти
сугробы. Стекла в доме тоже блестели золотой фольгой. А все вместе это было
похоже на те зимние пейзажи, которые Петя каждый год видел на весенних
выставках южнорусских художников, куда тетя водила мальчиков, желая им
привить вкус к прекрасному.
Гаврила со звоном отворил стеклянную дверь дома, и семейство Бачей
походило по пустым, нетопленным комнатам, искоса освещенным низким морозным
солнцем.
А вокруг лежала мертвая белоснежная степь с заячьими следами, и в одном
месте, за степью, виднелась башня Ковалевского и полоса тихого зимнего моря.
Потом, осмотрев дом и службы, еще раз обошли фруктовый сад. Заметив,
что одну яблоню, плохо укрытую соломой, обглодали зайцы, Василий Петрович
вдруг остановился и, строго посмотрев на Гаврилу, сказал:
- Э, милый, этак не годится! Этак зайцы нам съедят весь урожай.
37. СТАРУХА
На другой же день начались окончательные переговоры с мадам
Васютинской, а также поиски денег на первый взнос и на первое обзаведение.
Петя впервые узнал, что деньги можно не только зарабатывать, а еще и
как-то "доставать". Доставать деньги оказалось крайне сложно, хлопотливо, а
главное, унизительно. Отец стал часто отлучаться из дома, но теперь это уже
не называлось, что Василий Петрович поехал на уроки или пошел на заседание
педагогического совета, а говорилось, что он "побежал в город".
В разговорах между папой и тетей появились новые слова, которых раньше
Петя не слышал: общество взаимного кредита, краткосрочная ссуда, ломбард,
векселя, шесть процентов годовых, вторая закладная.
Часто, несколько раз сбегав в город, Василий Петрович, взволнованный,
возвращался домой и, отказавшись от обеда, снимал сюртук и ложился на
кровать лицом к стене. Из комода появился на свет божий тот самый
таинственный выигрышный билет второго займа - приданое покойной мамы, - о
котором Петя до сих пор только слышал, и то не чаще одного раза в год, когда
Василий Петрович, перекрестившись, разворачивал "Одесский листок", для того
чтобы посмотреть, не выиграл ли этот билет двести тысяч.
Наконец однажды, возвратившись из гимназии, Петя и Павлик не увидели в
столовой пианино - тоже приданого покойной мамы.
На том месте, где оно стояло, краска на полу была совсем свежая, и
комната показалась Пете такой оголенной, осиротевшей, что он едва не
заплакал.
Затем с пальцев тети исчезли кольца.
И вот наконец наступил день - воскресенье, - когда тетя дрожащими
руками положила в ридикюль довольно толстую пачку кредитных билетов,
векселей и каких-то нотариально заверенных расписок, надела шляпку, перчатки
и парадную ротонду на беличьем меху, доставшуюся ей от покойной сестры, и
сказала бодрым голосом:
- Василий Петрович, я иду!
- Идите! - глухо ответил из-за двери Василий Петрович.
- Пойдем, Петя, - решительно сказала тетя.
Мальчик должен был сопровождать тетю, чтобы не ограбили по дороге.
Тетя крепко прижимала к груди ридикюль со всем их состоянием, а Петя
сурово шагал сзади, оглядываясь по сторонам. Но вокруг ничего
подозрительного не замечалось. Был великий пост, с похоронным унынием над
городом звонили колокола, и навстречу им попадались главным образом старушки
в темных платках, возвращавшиеся от обедни с вязками копеечных монастырских
бубликов, хотя и пухлых, но даже на вид кислых.
Мадам Васютинская жила недалеко, в глухом приморском переулке, в
нештукатуренном особнячке из почерневшего от времени ракушечника.
Петя увидел большую старуху в трауре, глубоко сидевшую в старинном
кресле. Хотя и было известно, что "мадам Васютинская разбита параличом и
сидит дома без ног", это оказалось неправдой. Петя увидел ноги в меховых
туфлях, поставленных на мягкую скамеечку. Комната была маленькая, очень
жарко натопленная, с кафельной печью с медным отдушником, вся заставленная
старинной мебелью красного дерева. В углу сияла синими и алыми огоньками
лампад громадная божница с иконами, увешанными множеством больших и
маленьких - хрустальных, фарфоровых, золотых - пасхальных писанок на старых
шелковых лентах. За окном виднелись кусты сирени и стаи воробьев, которые
шумели и ссорились среди серых, голых веток с уже заметно набухшими почками.
Перед старухой находился лаковый столик с кофейным прибором, круглой
лубяной коробкой шоколадной халвы фабрики Дуварджоглу и серебряной
сухарницей с монастырскими бубликами. Пахло горячим кофе и папиросами,
которые курила мадам Васютинская. Кивнув Пете массивной головой в черной
вязаной наколке и немножко поговорив с тетей о погоде и политике, мадам
Васютинская позвонила в серебряный колокольчик, и тотчас из соседней
комнаты, откуда все время слышались утомительно сухие трели нескольких
канареек, явился пожилой лакей во фраке и домашних туфлях на разбитых ногах
и поставил на столик перед своей госпожой старинную шкатулку палисандрового
дерева с инкрустациями.
Немного волнуясь и почему-то краснея, тетя вынула из ридикюля деньги и
векселя и подала старухе. Старуха, не считая, положила их в шкатулку и
подала тете сложенную вчетверо бумагу со множеством разноцветных гербовых
марок - контракт на аренду хуторка, причем Петя заметил, что внутренность
шкатулки была обита розовым стеганым атласом, как свадебная карета.
Когда старуха запирала шкатулку маленьким ключиком, висевшим у нее на
шее, то замок звонко, мелодично щелкнул, и Петя почувствовал мгновенный
ужас.
После того как тетя тщательно спрятала контракт в ридикюль, а пожилой
лакей, неслышно шаркая разбитыми ногами, унес шкатулку, мадам Васютинская с
одышкой налила из медного кофейника три чашки кофе.
- Какая прелесть! - сказала тетя, беря в руку синюю чашку, смугло
блестевшую внутри потертым золотом. - Это Гарднер?
- Старый Попов, - баритоном сказала старуха, выпуская из волосатых
ноздрей голубой дым асмоловского табака.
- Ах, мне показалось, что это Гарднер, - сказала тетя и, подняв на нос
вуалетку, стала прихлебывать кофе маленькими, жеманными глотками.
Потом старуха положила на блюдечко шоколадной халвы и протянула Пете.
- Нет, это старый Попов, - сказала она, поворачивая отечное лицо к
тете. - Свадебный подарок моего покойного мужа. Это был человек с большим
вкусом. У нас было имение в Черниговской губернии, полторы тысячи десятин,
но после того, как в Пятом году мужики сожгли наш дом и убили мужа, я
продала землю и переехала сюда. Впрочем, вы это, кажется, знаете. До
убийства Столыпина, - продолжала она все тем же монотонным баритоном с
одышкой, - у меня еще оставались иллюзии. Но сейчас их у меня уже больше
нет. России
...Закладка в соц.сетях
