Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
...р.
Пете жаль было расставаться с шапкой, делавшей его похожим на
пятнадцатилетнего капитана. Но, посмотрев на себя в засиженное мухами
зеркало, он увидел, что стал теперь похож на бура. Во всяком случае, такие
же большие шляпы - впрочем, кажется, не соломенные, а войлочные - носили
бурские генералы, портреты которых Петя часто рассматривал в старой "Ниве"
времен англобурской войны. Не хватало только карабина и патронташа.
- Вот теперь ты настоящий молодой бур, - сказал отец, и это решило
дело.
Почувствовав себя молодым буром, Петя стал принимать перед зеркалом
воинственные позы, и ему захотелось поскорее пройтись по Пирею в новом виде.
Как раз в это время из порта донесся длинный пароходный гудок, и наши
путешественники сразу узнали густой итальянский баритон "Палермо", к
которому уже настолько привыкли, что могли бы его узнать из тысячи других.
И, оставив на мраморном столике несколько греческих драхм, они поспешили на
пристань.
"Палермо" уже стоял на рейде.
Вдруг Петя вспомнил, что забыл в кофейне старую шапку с письмом за
подкладкой, и похолодел. Не говоря ни слова, он бросился назад. Ни отец, ни
Павлик сначала этого не заметили. Отсутствие Пети обнаружилось при посадке в
баркас. Случилось то, чего больше всего опасался Василий Петрович: потерялся
ребенок!
Между тем Петя сломя голову бегал по узким портовым переулкам Пирея,
разыскивая кофейню. Но переулки были так похожи один на другой и всюду было
так много кофеен, что через десять минут Петя понял, что заблудился. Потеряв
всякое представление о расположении кварталов и проклиная себя за то, что,
увлекшись новой шляпой, он забыл о старой, мальчик вбегал без разбору во все
кофейни подряд и всюду видел одно и то же: мраморные столики, портреты
греческих короля и королевы, домино, дымящиеся чашечки, булькающие кальяны,
бумажные обои, кружевные занавески, маленьких усатых гречанок-хозяек за
прилавком, под иконой с пальмовой веткой и зажженной лампадкой, и
греков-хозяев, углубленных в чтение греческой газеты.
Петя с жаром объяснял по-русски и почему-то по-французски, что забыл
шапку, но его никто не понимал, так как греки плохо понимали по-русски, а
Петя еще хуже говорил по-французски. Петя вспомнил Ближние Мельницы,
Терентия, Синичкина. Он так ясно увидел Гаврика, вкладывающего письмо за
подкладку матросской шапки, сшитой дядей Федей... Теперь он отлично понимал,
что дядя Федя умышленно оставил в подкладке прореху для письма. Петя понял,
что ему было поручено очень важное дело. На него так рассчитывали, а он
поступил, как легкомысленный тщеславный мальчишка, вообразивший, что в этой
глупой греческой шляпе он похож на бура.
Ему стало так досадно на себя и так стыдно, что он чуть не заплакал.
Чувствуя, как новая соломенная шляпа, ставшая ему уже ненавистной, колотится
на резинке за спиной, Петя бегал по переулкам среди разносчиков, осликов,
навьюченных корзинами с фруктами, мороженщиков, уличных цирюльников, но
никак не мог найти знакомую кофейню. Он забыл обо всем на свете, и
неизвестно, чем бы это кончилось, если бы вдруг он не услышал третий гудок
"Палермо". Он пробежал по направлению этого гудка и очутился на пристани,
где отец что-то объяснял по самоучителю греческого языка портовому
надзирателю в мундире и твердом кепи с галунами.
- Вот он! Наконец! - закричал Василий Петрович, с такой силой потрясая
над головой самоучителем, что с его носа свалилось пенсне и закачалось на
шнурке. - Негодный мальчишка! Как ты смел? Где ты шлялся?
- Я забыл свою шапку, - задыхаясь, бормотал Петя, - я ее всюду искал...
И ее нигде нет... Я не мог найти нашу кофейню...
- Как! - еще громче закричал отец. - Из-за какой-то отвратительной,
мерзкой шапки!..
- Папочка, она не мерзкая! - жалобно бормотал Петя.
- Мерзкая! - загремел отец.
- Ах, папочка, ты ничего не понимаешь! - простонал Петя.
- Я не понимаю? - сказал отец и, выставив нижнюю челюсть с трясущейся
бородой, схватил мальчика за плечи.
Он уже начал его трясти, приговаривая: "Я не понимаю? Я не понимаю?" -
как в это самое время на пристани появилась усатая гречанка со свертком в
руке.
- Мальцик, - сказала она с ласковой грустью, - ти забил у нас свою
сапоцку. Ай-яй-яй! У нас в Афинах зарко, а ноцью на вапоре в Архипелаге тебе
будет холодно, твоя головка замерзнет. На твою сапоцку.
Петя схватил шапку, завернутую в старый номер афинской газеты на
французском языке - "Ле мессажер д'Атен", но даже не успел поблагодарить
добрую гречанку, так как отец швырнул его в лодку, которая домчала семейство
Бачей к борту парохода в тот самый момент, когда уже начинали убирать
штормтрап. А через час "вапора", как называла на итало-греческий лад русское
слово "пароход" добрая гречанка, уже поравнялся с островом Эгина, и Афины
потонули за кормой в смешении чудных красок средиземноморского заката.
Но Петя этого не видел. Он сидел в каюте, перекладывая немного
помявшееся и пропотевшее письмо из матросской шапки во внутренний карман
своего альпийского мешка. На конверте было написано по-французски:
"W.Oulianoff. 4. Rue Marie Rose, Paris XIV".
19. ПУСТЫННЫЙ КРУГ СРЕДИЗЕМНОГО МОРЯ
Долго огибали и наконец обогнули Грецию - мыс Малею, самую южную точку
Европы. Последний остров, похожий на краюху сухого хлеба, потонул в лиловой
зыби Архипелага. Двое суток не было видно берегов. Солнце всходило и
заходило, а пустынный круг Средиземного моря казался одинаково неподвижным,
только все время менял тона - от темно-голубого на рассвете до ярко-синего
днем и лилового с медным отливом на закате, но без малейшей примеси
зеленого, как в Черном море.
Здесь уже чувствовалась близость Африки, громадного раскаленного
материка, и если бы не ветер - правда, тоже горячий, но все же смягченный
морем, - то было бы нелегко переносить эту серьезную, почти тропическую
жару.
Ветер гнал длинные гладкие волны Ионического моря. Палуба медленно и
плавно переваливалась, но не слишком, так что это было даже приятно. Машины
работали ровно. Время от времени на баке появлялись закончившие вахту
кочегары и обливали друг друга из брандспойта морской водой. Петя уже привык
узнавать время по кочегарам. Но, в сущности, было все равно, который теперь
час. Время казалось так же неподвижно, как и сам пароход посередине синего
круга.
Петя ходил по всему пароходу. Особенно странно было пробираться по
грузовой палубе, где везли стадо коров. Петя шел, как по скотному двору, в
узком проходе между коровьими хвостами. Коровы лениво переставляли свои
раздвоенные копыта, в щели которых продавливалась навозная жижа. Под ногами
Петя с удовольствием чувствовал не твердые доски палубы, а упругий слой
соломенной подстилки.
Часть палубы была занята штабелями прессованного сена, закрывавшими вид
на море. Нагретое африканским солнцем, сено густо источало все свои степные
запахи. Петя вытаскивал из плотной кипы сухой, слежавшийся стебель шалфея
или репейника, растирал между ладонями, нюхал, и тогда ему казалось, что он
не на пароходе в Средиземном море, а где-то в Бессарабии, в Будаках. И это
было очень странно и необыкновенно приятно.
Приятно также было пробраться мимо сигнального колокола на самый нос
парохода, лечь на горячие доски палубы, осторожно высунуть голову за борт и
посмотреть глубоко вниз. Там из клюза выглядывала чудовищная лапа якоря, а
еще ниже было видно, как с неуклонным постоянством форштевень парохода одну
за другой разбивает волны. Оттуда в лицо летела соленая водяная пыль,
обдавало железистым запахом глубоко взрытых волн, а ниже ватерлинии сквозь
льющийся сапфир грубо просвечивал сурик пароходного киля. Только здесь
полностью ощущалось движение парохода, вся его скорость, вызывавшая приятное
головокружение, как на карусели. Петя готов был часами смотреть вниз на
стремительно мелькающую воду и в то же время слушать звуки мандолины, на
которой играл, сидя верхом на якорной цепи, сменившийся с вахты молоденький
итальянский кочегар Пьерипо, с ярко-белыми зубами и курчавой шевелюрой,
синей, как ежевика. В нежной, глуховатой трели мандолины было уже
предчувствие Италии.
И наконец Петя ее увидел. Рано утром на горизонте показался мутный
конус. Это была вершина Этны. Скоро она выросла, расширилась, из моря
выплыла полоса гористой земли - Сицилия.
По мере приближения к берегу обнаруживался ее мрачный, вулканический
характер, так не похожий на ту Италию, которую представлял себе Петя.
Уже был виден простым глазом расположенный на горном склоне город
Катания и порт, со всех сторон окруженный наплывами черной окаменевшей лавы,
которая опускалась в воду, мрачную от ее отражений.
Неприветливо встретила Италия наших путешественников: дул сирокко, или,
как произносят итальянцы, широкко", очень горячий, сухой африканский ветер.
Термометр показывал около сорока пяти градусов жары. По улицам, точно так
же, как в Одессе, выложенным плитками лавы или просто вырубленным в ее
окаменевших потоках, неслись клубы пыли. Небо было тусклое, желтоватое, со
свинцовым отливом. Мулы и лошади с красными чехольчиками на ушах,
запряженные в нарядные экипажи, понуро стояли на площади, и ветер загибал в
одну сторону струю фонтана и их пыльные хвосты.
Редкие прохожие медленно двигались по улицам, охваченные апатией. Даже
гиды, сидящие на краю фонтана, не в силах были подойти к путешественникам и
только делали издали вялые знаки и показывали пачки открыток.
В городском саду слышался жестяной шелест пальм со сбитыми на сторону
верхушками. Тускло мерцала почти черная листва магнолий; в аллеях валялись
ее сломанные ветки с громадными восковыми цветами, уже мертвыми и покрытыми
коричневыми пятнами гниения; в пиниях и лаврах билась разорванная вуаль
серой паутины, и над всем этим чувствовалось давящее присутствие Этны.
Лучше всего было бы вернуться на пароход. Но, вычитав в путеводителе,
что Катания расположена на месте древнего города Катана, совершенно
покрытого лавой, от которого, впрочем, сохранились остатки форума, театра и
других архитектурных сооружений древних римлян, Василий Петрович во что бы
то ни стало пожелал показать их детям.
Они долго поднимались против ветра, изнемогая от зноя и обливаясь
потом, по улицам, все время трудно идущим в гору, пока наконец не увидели
эти достопримечательности. Но мальчики так измучились, что уже не могли
ничего ни понять, ни оценить.
В музей не пошли. Им казалось, что они целую вечность бродят по этому
зловещему городу и что за это время пароход, наверно, уже разгрузился и
погрузился и можно будет плыть дальше.
Но под влиянием сирокко портовые работы шли втрое медленнее, чем
обычно. Лишь недавно окончили выгружать скот, и, для того чтобы попасть на
пароход, пришлось пробираться через стадо измученных коров, которые уже не в
состоянии были даже мычать, а только смотрели на Петину соломенную шляпу
слезящимися глазами, в то время как сирокко круто загибал их хвосты и
свистел в рогах.
20. МЕССИНА
Но зато как все чудесно изменилось, когда на следующий день вошли в
Мессинский пролив и бросили якорь на рейде против города Мессины!
Здесь уже была живописная Италия общеизвестных акварелей и олеографий.
Синее небо, еще более синее море, косые паруса, скалы и берега в
апельсиновых и маслиновых рощах.
С рейда город Мессина также выглядел по-сицилийски красиво, заманчиво,
однако Пете на миг почудилось что-то тревожное в расположении и количестве
домов. Их показалось гораздо меньше, чем могло быть. Между ними угадывались
какие-то мертвые пространства, скрытые в беспорядочных зарослях. Даже в
самом названии "Мессина" как будто заключалось что-то ужасное. И лишь когда
высадились на пристань, Петя увидел, что больше половины города представляет
собой развалины.
Тогда он вдруг вспомнил слова, которые три года назад с ужасом повторял
весь мир: мессинское землетрясение. Он сам не раз говорил это, но плохо
понимал, что это значит. Он уже видел развалины Византии, Древней Греции,
владений древних римлян, но то были живописные камни, исторические
памятники - не больше; они разрушались медленно, в течение тысячелетий. Они
поражали воображение, но оставляли душу холодной. Теперь же Петя увидел кучи
нового строительного мусора, который еще совсем недавно был кварталами жилых
домов.
Разрушение города и гибель десятков тысяч людей произошли в течение
нескольких минут и не оставили после себя ни крепостных башен, ни мраморных
колоннад, ничего, кроме жалких обломков квартирных перегородок с клочьями
мещанских обоев, дранки, битого стекла и скрученных железных кроватей,
поросших теперь дерезой и пасленом. Это был первый разрушенный город,
который видел Петя. Не какой-нибудь великий, древний, из учебника истории, а
самый обыкновенный, даже не очень большой современный итальянский город,
населенный самыми обыкновенными итальянцами.
И через очень много лет, когда Петя, будучи уже взрослым, даже пожилым
человеком, с ужасом увидел разрушенные города Европы, он все же не мог
забыть развалины Мессины.
Всюду виднелась ужасающая итальянская нищета, полускрытая южной
растительностью и смягченная яркими красками сицилийского лета. Большинство
мессинских жителей до сих пор ютились во временных бараках, палатках,
хижинах, сколоченных из остатков домов. Всюду висело на веревках
разноцветное тряпье. Козы ходили по заросшим, мусорным холмам. Почти голые
дети с блестящими, как антрацит, калабрийскими глазами бегали по разрушенным
улицам и копались в развалинах, все еще надеясь найти там что-нибудь ценное.
На месте разрушенных магазинов стояли сарайчики, в которых торговали
открытками, лимонадом, углем, маслинами...
Семейство Бачей шло по раскаленным улицам этого полумертвого города,
окруженное толпой рыбаков, лодочников и детей. Они хватали путешественников
за руки, улыбались и, заглядывая в лицо, сыпали трескучим итальянским
речитативом. Это не были ни гиды, ни нищие, и невозможно было понять, чего
они добиваются. Они с особенным оживлением трогали Петину фланельку и
гладили его матросский воротник, на все лады повторяя: "Маринайо руссо,
маринайо руссо!"
Василий Петрович вспомнил: во время землетрясения на мессинском рейде
стояла русская эскадра, и русские моряки проявили много самоотверженного
героизма, спасая жителей гибнущего города.
Теперь, увидев Петину фланельку флотского образца и узнав по многим
признакам в семействе Бачей русских, жители города выражали русским людям и
в особенности маленькому русскому матросу чувства восхищения и
признательности.
Они описывали непонятными словами, но понятными жестами страшную
картину землетрясения и подвиги русских моряков, бросавшихся в горящие дома
и выкапывающих из-под развалин гибнувших итальянцев.
В толпу ворвалась старая, седая итальянка, в лохмотьях, с большим
глиняным кувшином за спиной, и подала семейству Бачей на подносе три стакана
свежей воды, - аква фреска! - единственное, чем она могла выразить свою
благодарность русским. Петино сердце наполнилось чувством гордости, и он
пожалел, что не надел матросскую шапку, сшитую дядей Федей, а еще больше
пожалел, что на этой шапке не было георгиевской ленты.
- Грацие, руссо! - повторяли итальянцы, пожимая руки Василию Петровичу,
Пете и Павлику, и это было вполне понятно.
Но еще слышалось и нечто другое:
- Эввива ла революционе, эввива ла репубблика русса!
Вероятно, растрепанная бородка Василия Петровича, его пенсне в стальной
оправе, демократическая косоворотка под чесучовым пиджаком создали в глазах
мессинских лодочников и рыбаков фигуру русского революционера, освещенного
отдаленным заревом тысяча девятьсот пятого года - немеркнущей славой Пресни
и броненосца "Потемкин".
Вечером "Палермо" поднял якорь и, пройдя Мессинский пролив, вышел в
Тирренское море, прямым курсом на Неаполь - конечный пункт своего рейса.
21. ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ
Душная ночь была так черна, что даже огромное звездное небо не могло
хоть сколько-нибудь рассеять тьму, среди которой как бы висел пароход.
Только светящаяся, снежно-белая пена за кормой, чуть заметное, плавное
перемещение палубы под ногами да шорох бегущих по бортам волн давали
представление о том, что пароход плывет по воде, а не летит.
Может быть, потому, что это была последняя ночь на пароходе, Петя долго
не мог заснуть, а все прохаживался по своему любимому месту, на спардеке,
возле рулевого отделения. Неподвижный, как статуя, матрос стоял, положив
руки на рога рулевого колеса. Петя любил следить за его действиями,
подстерегая тот непонятный, таинственный миг, когда вдруг без всякой явной
причины матрос, перебирая руками, немного поворачивал рулевое колесо.
Оно поворачивалось легко, бесшумно, но тотчас же где-то недалеко внизу,
под ногами, начинал работать двигатель, слышались короткие отсечки пара,
гремела цепь и вдоль бортов в своих масляных гнездах ползли стальные прутья,
немного поворачивая руль. Это означало, что пароход сошел с румба и рулевой
выправляет курс.
Было нечто весьма странное в том, что пароход все шел, шел верно по
курсу и вдруг начал отклоняться. Какие таинственные силы природы влияли на
его прямое механическое движение? Ветер? Подводные течения? Вращение Земли?
Петя не знал этого, но одно лишь сознание, что где-то вокруг все время
существуют и действуют эти незримые силы и что с ними можно бороться,
внушало Пете уважение к рулевому, а еще большее уважение к компасу, на
который время от времени поглядывал рулевой.
Только теперь мальчик вполне понял великое значение компаса, этого
волшебно простого прибора, созданного человеческим гением для борьбы с
темными силами природы. Возле рулевого колеса на чугунной подставке стоял
медный котел, в котором под стеклом, ярко освещенный скрытыми электрическими
лампочками, виднелся как бы свободно висящий бумажный круг, надетый на
спицу - картушка, - с делениями румбов, градусов и десятых долей градуса.
Медная линейка, поставленная штурманом, определяла курс, и стоило пароходу
хоть немного от него отклониться, как смещались деления и рулевой тотчас его
выправлял.
В данное время медная линейка была поставлена прямо на Неаполь. И хотя
вокруг было непроглядно темно, как в угольной яме, пароход уверенно шел
вперед самым полным ходом, желая наверстать время, потерянное на стоянках.
Вдруг Петя увидел далеко впереди странный огонь, не похожий ни на маяк,
ни на топовый огонь встречного корабля. Он был почти красный и какой-то
неправильный. Некоторое время он подержался и погас, но минуты через две
снова зажегся, подержался и снова погас, и так все время через равные
промежутки времени медленно гас и медленно зажигался, становясь все крупнее.
Это было похоже на то, как берут в рот тлеющую спичку, дышат, и уголек жарко
рдеет сквозь зубы.
Теперь уже слегка освещались волны и нижние края темного ночного
облака, и казалось, что оттуда пышет жаром.
- Ой, что это? - испуганно воскликнул Петя.
- Стромболи, - сказал знакомый голос старшего помощника, появившегося
на спардеке. - Иль фамозо вулкано Стромболи! - повторил он патетически и
протянул Пете большой морской бинокль, в черных стеклах которого бегло
отразился красный огонь Стромболи.
Петя смотрел в бинокль на вулкан, уже поравнявшийся с пароходом. Как
раз в это время из него, как из самоварной трубы, летел огонь, отчетливо
освещая кромку кратера, и Пете даже показалось, что он слышит подводный гул
и чувствует вулканический жар, но это было всего лишь плодом его
воображения.
Вскоре Стромболи незаметно отошел назад, но долго еще среди кромешной
тьмы виднелось его огненное дыхание, угрюмо озаряя волны и облака.
Буйная радость бушевала в Петином сердце: он собственными глазами видел
огнедышащую гору, самый настоящий вулкан! Далеко не каждый гимназист мог
этим похвастаться. Да что там гимназист! Наверное, ни один учитель никогда в
жизни так близко не видел настоящего вулкана. Даже учитель географии, даже
сам директор. Попечитель учебного округа, может быть, и видел, но инспектор
казенных гимназий - вряд ли. Боже мой, что скажет тетя, когда узнает, что
Петя видел вулкан! Что запоют знакомые! Тут уж даже Гаврик не посмеет
презрительно сморщить нос и сказать, пустив через зубы длинную струю:
"Брешешь". Жалко, что нет свидетелей, кроме рулевого и старшего помощника.
Впрочем, это даже лучше, что папа и Павлик проспали вулкан. Теперь из всего
семейства Бачей на стороне Пети будет полное преимущество.
Петя подождал, пока вулкан окончательно скрылся, и лишь тогда бросился
со спардека вниз, предвкушая унижение Павлика и свой триумф, когда он
ворвется в каюту и скажет: "Ага, я только что видел вулкан, а ты проспал!"
Но, увы, триумф не состоялся: все пассажиры уже давно были на палубах,
а Павлик, разбуженный своим другом - официантом, стоял на корме, положив
подбородок на поручни, и с притворным вниманием выслушивал популярную лекцию
Василия Петровича о только что увиденном вулкане.
Тогда Петя отправился в каюту, для того чтобы первым известить тетю о
виденном зрелище. Он достал из мешка самую лучшую константинопольскую
открытку с изображением галатской башни и написал: "Дорогая тетечка! Вы себе
даже не можете вообразить, что со мной произошло! Вы, конечно, не поверите,
но только что я собственными глазами видел настоящий действующий вулкан..."
Петя остановился, немного поторговался со своей совестью и решительно
прибавил: "Он извергался!.."
Впрочем, Петя уже и сам верил, что вулкан извергался. Когда Петя брался
за карандаш, его так распирало от впечатлений, что мальчик готов был
заполнить всю открытку вдоль и поперек роскошнейшим описанием извержения
вулкана в открытом море. Но едва он написал эти торжественные слова, как тут
же его вдохновение иссякло.
В сущности, об извержении вулкана все уже было написано в учебнике
географии Плинием Младшим, и Петя не решился соперничать с этим выдающимся
римским писателем своего времени, тем более что Плиний Младший описал
действительное извержение вулкана, а Петя должен был описать извержение
воображаемое.
Поэтому после слов "он извергался" Петя поставил: "Любящий Вас
племянник Петя", и спрятал открытку в мешок, рассчитывая при первом удобном
случае бросить ее в почтовый ящик.
Таким образом, Петино описание извержения вулкана хотя и сильно
уступало Плинию Младшему в достоверности, но зато безусловно превзошло его
поистине классическим лаконизмом.
22. НЕАПОЛЬ И НЕАПОЛИТАНЦЫ
Днем впереди появилось несколько высоких скалистых островков. В
серебряном сиянии полуденного солнца, ослепляющем глаза, они казались
воздушными силуэтами разных оттенков голубого цвета: ближние - темнее,
дальние - светлее.
Пароход шел самым полным ходом. Освободившись по дороге от всех своих
трюмных пассажиров, с начисто вымытыми морской водой и песком грузовыми
палубами, жарко сверкающий медью порогов и трапов, свежей краской
спасательных кругов и шлюпок, покрытых крепко зашнурованным брезентом, с
весело развевающимся итальянским флагом за кормой, "Палермо" снова приобрел
щегольской вид океанского пассажирского парохода.
- Капри, Искья, Прочида, - называл Василий Петрович острова, мимо
которых пароход входил в Неаполитанский залив.
- Везувий! - во все горло закричал Павлик.
Действительно, это был Везувий. Его серо-голубой силуэт с двумя
пологими вершинами и сернистым дымом над одной из них явственно проступал из
солнечного марева. Оно редело на глазах, уничтожалось, открывая город
Неаполь и сотни пароходов в порту и на рейде.
А уже на "Палермо" налетела стая чаек, и красивые белые птицы скользили
на раскинутых крыльях, хватая на лету остатки зелени, выброшенной из
кухонного иллюминатора. По правде сказать, Пете уже порядком надоел пароход.
Заключавший в себе сначала столько нового и даже таинственного, теперь, в
конце длинного рейса, он уже потерял в глазах Пети почти всякий интерес. Но,
сойдя на мощеный двор неаполитанской таможни, Петя, как шильонский узник,
вдруг пожалел о своей тюрьме.
Мальчик почувствовал, что ему трудно расстаться с надоевшим пароходом,
со всеми его прелестными закоулками, с его особыми запахами и даже с очень
длинными и очень узкими некрашеными буковыми досками палубы, всегда добела
вымытыми с песком, щели между которыми были залиты смолой.
Во время таможенного досмотра Петя все время боялся, что итальянский
чиновник найдет в его мешке письмо и тогда произойдет что-то ужасное. Но
более чем скромный багаж семейства Бачей не привлек никакого внимания со
стороны таможенного начальства. Напрасно Василий Петрович, открыв маленьким
ключиком раздутый саквояж, демонстративно отстранился от него, как бы всем
своим видом говоря: "Если вы подозреваете, что мы хотим провезти
контрабанду, то можете убедиться, господа, что это ложь".
Но итальянский чиновник даже не посмотрел на затейливое произведение
одесского шорно-чемоданного искусства, а лишь, проходя, ткнул в него большим
пальцем, а шедший за ним агент нарисовал мелом на каждой ве
...Закладка в соц.сетях
