Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
... бело-кремовому потолку
маленьким зеркальным ручейком играло отражение моря.
Пока, толкаясь спинами, раскладывали по сеткам дорожные мешки и общими
усилиями запихивали альпийский саквояж куда-то наверх, раздался второй
гудок - один длинный и два отрывистых, коротких.
Когда, путаясь в коридорах и продолжая больно спотыкаться о высокие
пороги, выбрались по трапу наверх, на какую-то палубу, паровые лебедки уже
не грохотали, стрелы кранов не вертелись, лишь в солнечной тишине откуда-то
слышалось напряженное сипенье пара.
Тетя и Гаврик стояли внизу на мостовой, в небольшой толпе провожающих.
Увидев Петю, Гаврик исподтишка показал ему кулак и подмигнул. Петя очень
хорошо понял своего друга. Как бы случайно он поправил на голове матросскую
шапку и крикнул:
- Не забудь повторить, что я тебе задал!
- Я помню! - закричал в ответ Гаврик, прикладывая ладони ко рту. - Хик,
хэк, хок! Эйюс! Эйюс! Эй! Скажешь - нет?
- Правильно!
- А ты думал!
- Имей в виду: приеду - буду гонять по всему курсу!
Наступила мучительная длинная пауза перед третьим гудком, когда ни
пассажиры на палубах, ни провожающие на пристани не знают, что им делать.
Тетя рылась в сумочке, доставая платок, чтобы в любую минуту начать им
махать. Гаврик не сводил глаз с Петиной шапки.
- Идите домой, что вы будете здесь стоять. - говорил Василий Петрович
тете, наклоняясь над поручнями.
- Что? Что? - спрашивала тетя, прикладывая ладони к ушам.
- Я говорю - идите уже домой! - кричал Василий Петрович.
Но тетя так энергично мотала шляпкой, как будто самый главный и самый
священный долг ее жизни состоял именно в том, чтобы, несмотря ни на что,
лично присутствовать до конца при отплытии парохода.
- Курочка моя, - сквозь слезы кричала она своему любимцу Павлику, -
тебе не будет холодно в открытом море? Может быть, ты наденешь пальто?
Но Павлик только с досадой морщился и независимо отходил в сторону,
чтобы пассажиры не подумали, будто именно он и есть "курочка моя".
- Надень шерстяные чулочки! - не унималась тетя.
И Павлику опять приходилось делать вид, что это не имеет к нему
никакого отношения, хотя втайне его сердце ныло от горечи разлуки с дорогой
тетечкой.
Но вот, как бы разорвав в клочья воздух над пароходом, раздался третий
гудок. Уезжающие и провожающие с облегчением замахали платками, шляпами и
зонтиками. Но они поторопились: пароход все еще не трогался с места.
На палубе снова появились помощники капитана и офицер пограничной
стражи с солдатами в зеленых погонах. Офицер стал раздавать пассажирам
паспорта, и тут только Петя заметил за его спиной господина, показавшегося
ему странно знакомым. Он был весь какой-то потертый, в соломенном картузе, с
грустными, собачьими глазами. Но вот он, неторопливо разглядывая пассажиров,
вдруг приложил к мясистому носу темное пенсне, и в тот же миг мальчик узнал
того самого усатого, - усы его, правда, теперь заметно поседели и висели
вниз, - который когда-то, пять лет назад, бегал по палубе "Тургенева" за
матросом Жуковым.
В это время сыщик как раз посмотрел на Петю, и глаза их встретились.
Нельзя было понять, узнал ли он мальчика, но сейчас же повернулся к офицеру
и сказал несколько слов на ухо.
Петя похолодел. Офицер, с пачкой паспортов в руке, подошел к Василию
Петровичу и, показав подбородком на Петю, спросил:
- Ваш сын?
- Мой.
- Так потрудитесь снять с его головного убора георгиевскую ленту; в
противном случае принужден буду вернуть вас на берег и привлечь к
ответственности за незаконное ношение вашим сыном военной формы. Это и у нас
запрещается, а тем более неуместно за границей.
- Петя, сию же минуту сними ленту!
- Извольте ваш паспорт... А ленточку позвольте мне. По возвращении
из-за границы вы можете ее получить обратно в канцелярии военного коменданта
порта.
Гаврик увидел с пристани, как Петя, окруженный солдатами с офицером,
снимает свою матросскую шапку.
- Тикай, Петька, тикай! - закричал он и очертя голову бросился к
сходням, но в ту же минуту понял свою ошибку, так как увидел, что Петя
снимает с шапки георгиевскую ленту и отдает ее офицеру, а шапку снова как ни
в чем не бывало надевает на голову.
Гаврик тревожно оглянулся по сторонам, но никто не обратил внимания на
его крик. Все были заняты церемонией махания платками.
Раздав пассажирам паспорта, офицер отдал честь и в сопровождении своих
солдат и усатого сошел по сходням на пристань, после чего раздалась веселая
итальянская команда и сходни убрали.
Вдоль борта побежали итальянские матросы в синих фуфайках, ловко убирая
концы; послышался прерывистый, канительный звон машинного телеграфа; в воде
под кормой, с золотой надписью "Palermo", в прорези руля повернулись красные
лопасти пароходного винта, забила буграми пена, палуба выровнялась под
ногами, пароход задрожал, и Петя увидел, как пристань со всеми ее
постройками, штабелями грузов и толпой провожающих сначала поехала вперед,
потом назад, потом каким-то образом переехала за другой борт, потом
вернулась на прежнее место, но уже значительно уменьшившись и все время
продолжая уменьшаться, как будто ее уносила вдаль широкая полоса малахитовой
пены, бегущая из-под кормы назад.
Петя уже с трудом различал в толпе Гаврика и тетю, махавшую зонтиком.
Из-за портовых сооружений стала медленно подниматься панорама города с
Николаевским бульваром, белой колоннадой Воронцовского дворца, повисшей над
обрывом, с городской думой и маленьким дюком де Ришелье, простершим руку
вдаль.
14. НА ПАРОХОДЕ
Вышли за волнорез и увидели его обратную сторону, обращенную в открытое
море, где в брызгах и пене разбивающихся волн сновало множество рыболовов с
длинными бамбуковыми удочками.
Теперь уже были видны Ланжерон, Александровский парк, остатки его
знаменитой старинной стены с арками и рядом - торгово-промышленная выставка:
целый город затейливых павильонов, среди которых возвышались высотой с
трехэтажный дом деревянный самовар чайной фирмы "Караван" и черная бутылка
шампанского "Редерер" с золотым горлышком.
На выставке играл симфонический оркестр, и вечерний бриз, трепавший на
белых флагштоках сотни цветных флагов и вымпелов, доносил иногда до парохода
его торжественную скрипичную бурю, нежно смягченную расстоянием.
Петя не уходил с палубы, весь охваченный восторгом выхода в открытое
море. Единственное, что немного омрачало его радость, это были георгиевские
ленты, оставшиеся в кармане пограничного офицера. А как бы они сейчас
пригодились!
Ветер крепчал, красиво надувая и полоща за кормой итальянский флаг, и
мальчик с горечью представил себе, как прекрасно могли бы струиться и
щелкать длинные концы его георгиевской лепты.
Впрочем, и без этого свежему морскому ветру было много возни с Петиным
костюмом. Ветер трепал воротник Петиной матроски, надувал ее на спине и
раздувал просторные рукава, тесно застегнутые на запястьях. А то, что шапка
теперь была без ленты, может быть, даже и к лучшему: она с некоторой
натяжкой могла сойти за берет пятнадцатилетнего капитана из романа того же
названия, но имела перед ним то преимущество, что под ее подкладкой лежало
письмо.
Словно желая доставить Пете как можно больше радости, судьба подарила
ему в этот изумительный день еще одно незабываемое впечатление.
- Смотрите, смотрите: летит! - закричал вдруг Павлик.
- Где летит? Кто?
- Да Уточкин же!
Петя совсем забыл, что именно на сегодня был назначен так долго
ожидаемый перелет Уточкина из Одессы в Дофиновку. При благоприятных
метеорологических условиях смелый авиатор должен был подняться на своем
"фармане" с территории выставки, пролететь одиннадцать верст по прямой над
заливом и опуститься в Дофиновке. Не каждому мальчику посчастливилось бы
увидеть такое зрелище не с берега, а именно с моря.
Петя и все пассажиры, выбежавшие из своих кают на палубу, увидели
невысоко над водой аппарат Уточкина, который только что оторвался от земли и
теперь, стрекоча мотором, медленно приближался к пароходу. Он пролетел
совсем недалеко за кормой, так что в лучах заходящего солнца были отчетливо
видны велосипедные колеса аэроплана, медный бак и между двумя желтыми
полупрозрачными плоскостями согнутая фигурка самого Уточкина с ногами,
повисшими над морем.
Поравнявшись с пароходом, отчаянный Уточкин сорвал с головы кожаный
шлем и помахал им в воздухе.
- Ура! - закричал Петя и тоже было сорвал с головы шапку, но, вспомнив
про письмо, нахлобучил ее еще крепче.
- Ура! - закричали пассажиры, размахивая кто чем мог, и летательный
аппарат, уменьшаясь, стал удаляться по направлению к Дофиновке, оставляя над
заливом синюю струйку отработанного газа.
До этого времени Петя если и уезжал куда-нибудь из Одессы, то не дальше
Екатеринослава, где раза два гостил у бабушки, или Аккермана, возле которого
они каждый год проводили лето, - в Будаках, на берегу моря. В Екатеринослав
ездили на поезде, а в Аккерман на пароходе "Тургенев", который казался чудом
техники.
Теперь он плыл из Одессы в Неаполь на океанском пароходе. "Палермо",
строго говоря, не был океанским пароходом. Но так как было известно, что ему
случалось совершать рейсы и по океану, то Петя, сделав маленькую натяжку,
уверил себя и с жаром уверял других, что "Палермо" настоящий океанский
пароход.
Путешествие должно было продолжаться около двух недель - довольно долго
для быстроходного лайнера, каким он изображался во всех проспектах и
объявлениях.
Дело в том, что, продавая Василию Петровичу билеты, синьор в серой
визитке весьма ловко умолчал о том, что "Палермо" пароход не вполне
пассажирский, а, скорее, полугрузовой и должен делать продолжительные
остановки в портах следования. Но это выяснилось только в Константинополе,
где началась первая длительная погрузка, а до Константинополя плыли быстро и
со всевозможным комфортом.
Петя сразу с головой окунулся в упоительную жизнь океанского парохода.
Здесь все, каждая мелочь, волновало его своей особой ультрасовременной
технической целесообразностью, соединенной со старинными романтическими
формами парусного флота.
Ровный, непрерывный, напряженно дрожащий звук паровых и электрических
машин в тысячи индикаторных сил сливался со свежим, живым шумом волны, также
непрерывно льющейся, волнисто бегущей по железным бортам. Крепкий ветер,
насыщенный всеми запахами открытого моря, вольно посвистывал в вантах, и тот
же самый ветер, раздувая брезентовые рукава вентиляционных кожухов, врывался
в их разинутые жерла и потом дул то горячими, то холодными сквозняками
машинного отделения и грузовых трюмов.
Здесь смешивались самые различные запахи: теплый, уютный запах
полированного красного дерева кают-компаний и запах риполина, которым были
выкрашены переборки коридоров; ароматы ресторана и дух горячей стали,
машинного масла и сухого пара; смолистопеньковый запах матов и свежий запах
соснового экстракта, которым опрыскивали из пульверизатора кафельные
отдаленные комнаты с горячей и холодной водой. Здесь были тяжелые,
качающиеся медные бра, со свечами под стеклянными колпаками и элегантные
матовые плафоны электрического освещения; стальные трапы, и решетки
машинного отделения, и дубовая лестница с натертыми воском фигурными
перилами и точеными балясинами, двумя широкими маршами ведущая в салон.
В первый же день Петя облазил весь пароход, все его таинственные
закоулки и глубины угольных ям, где круглые сутки слабым накалом светились
электрические лампочки, дрожа в проволочных сетках, как в мышеловках.
Чем глубже под палубу уводили мальчика почти отвесные трапы с очень
скользкими, добела вытертыми стальными ступеньками, тем становилось неуютнее
и грязнее. Под ногами сочилась черная, масляная вода, и тошнило от
оглушительного стука машин, шороха гребного вала, безостановочно
вращающегося в своем масляном ложе, и тяжелого трюмного воздуха.
В подводной части парохода жили и все время трудились механики,
смазчики, кочегары. Иногда открывалась железная дверь кочегарки, и тогда
Петю обдавало нестерпимым зноем топок. В адском пламени спекшегося
раскаленного угля проворно двигались фигуры кочегаров с длинными ломами в
руках. Петя видел их черные, потные лица, облитые багровым светом, и
чувствовал ужас от одной только мысли остаться здесь хотя бы на пять минут.
Он поскорее шел дальше, скользя по стальным половикам, держась за
маслянистые стальные поручни, спускался и поднимался по трапам, стараясь
выбраться из этого страшного мира. Но не так-то легко это было сделать.
Оглушенный грохотом и тонким звоном тысячи индикаторных сил пароходной
машины, разбушевавшейся где-то совсем рядом и лихорадочно сотрясающей тонкие
переборки, Петя попадал в помещения, существование которых трудно было себе
представить.
Петя знал, что, кроме пассажиров классных, есть еще палубные, но
оказалось - существует еще одна категория пассажиров, так называемых
"трюмных". Они не имели права выходить даже на самую нижнюю палубу, где
обычно везли скот. Они ехали на дощатых нарах в самой глубине одного из
недогруженных трюмов.
Петя увидел груды какого-то грязного восточного тряпья, на котором
сидели и лежали измученные качкой, дурным воздухом, полутьмой, шумом машин
несколько турецких семейств, куда-то переезжающих вместе с детьми, медными
кофейниками и цыплятами в больших деревянных клетках.
С трудом выбрался Петя на верхнюю палубу, на свежий морской воздух, и
долго еще не мог прийти в себя.
Для пассажиров первого и второго классов жизнь на пароходе шла по
твердо заведенному порядку: в восемь часов утра пожилая горничная в
крахмальной наколке входила в каюту и, сказав баритоном: "Буон джорно",
ставила на столик поднос с кофе и булочками; в полдень и в шесть часов
вечера по коридору бесшумной рысью проносился официант с салфеткой под
мышкой и, по очереди стуча в двери кают, кричал скороговоркой итальянской
commedia dell'arte, раскатываясь на букве "р":
- Пр-рего, синьор-р-ри, манджар-р-ре! - что значило: "Пожалуйте
кушать".
Для пассажиров первого класса полагался еще пятичасовой чай и поздний
ужин. Но семейство Бачей, принадлежавшее к той золотой середине
человеческого общества, которая обычно ездит во втором классе, было лишено
этого преимущества.
Это оставило в душе неприятный осадок, в особенности у Пети и Павлика:
за обедом пассажирам первого класса, кроме десерта, подавалось очень вкусное
сладкое, даже иногда мороженое, а пассажиры второго класса довольствовались
лишь одним десертом, состоящим из сыра и фруктов.
Первый и второй классы столовались в разных салонах. Во втором классе
за табльдотом председательствовал старший помощник, а в первом - сам
капитан, личность, недоступная для простых смертных, поэтому несколько
таинственная: его даже проныра Павлик видел за весь рейс всего несколько
раз.
Зато старший помощник - весельчак и, судя по его глянцевитому
лилово-розовому носу с древнеримской горбинкой, пьяница - был в полном
смысле душа общества. Он так мило щипал Павлика под столом и называл его
"маленьким руски", так предупредительно передавал дамам сыр и подливал
мужчинам вина, так скрипел белоснежным, туго накрахмаленным кителем,
поворачиваясь направо и налево и оделяя всех обедающих своими простодушными
улыбками!
За обедом подавались настоящие итальянские макароны под томатным
соусом, жаркое с гарниром "фаджоли", то есть фасолью, затем десерт - круглые
мессинские апельсины с веточками и листиками, сморщенные лилово-зеленые фиги
и свежий миндаль, который не кололся щипцами, а свободно разрезался столовым
ножом вместе с его толстой зеленой шкуркой и еще мягкой скорлупкой.
Несколько смущало то обстоятельство, что кушанья подавал официант. Он
просовывал мельхиоровое блюдо с левой руки, держа его на весу, и надо было
самому себе брать, и от застенчивости брали гораздо меньше, чем хотелось.
Но решительно не понравилось и даже испугало Василия Петровича то, что
к обеду полагалось вино - по бутылке на троих. Правда, это было слабенькое,
довольно кислое итальянское винцо, и пассажиры пили его пополам с водой, но
все равно Василию Петровичу показалось это ужасным. Увидев в первый раз
перед своим кувертом толстую бутылку без этикетки, он затряс бородой и чуть
было не крикнул лакею: "Уберите эту гадость!" - но вовремя сдержался и
ограничился тем, что демонстративно отодвинул от себя вино.
Но впоследствии, попробовав его и убедившись, что пароходное общество
вовсе не имело в виду спаивать своих пассажиров второго класса крепкими,
дорогими винами, разрешил детям, чтобы не пропадало добро, за которое было
заплачено, подкрашивать воду несколькими каплями вина.
Это ежедневное подкрашивание и составляло для Пети и Павлика одну из
главных радостей обеда.
Из тяжелого запотевшего графина, насквозь промерзшего в пароходном
рефрижераторе, в большой бокал наливалась ледяная вода, а потом туда
прибавлялась тонкая струйка вина.
Вино смешивалось с водой не сразу. Оно сначала кружилось гарусными
нитями, а уже потом распускалось, и тогда вода окрашивалась в яркий
рубиновый цвет, а на крахмальной скатерти вспыхивала розовая качающаяся
звезда.
15. СТАМБУЛ
Самым сильным впечатлением в первые дни путешествия - да, впрочем, и
потом - был вид открытого моря. День и две ночи - между Одессой и Босфором -
не было видно берегов. Пароход шел полным ходом, в то же время как бы
неподвижно оставаясь в центре синего круга.
И, когда в полдень солнце стояло над головой, Пете трудно было понять,
в каком направлении движется пароход. Было что-то упоительное в этой мнимой
неподвижности, в отсутствии на горизонте земли, в этом торжестве двух синих
стихий - воздуха и воды, - в которых как бы купалось все Петино существо,
освобожденное от грубой власти земли.
На рассвете второго дня Петя проснулся от беготни над головой. Звонил
пароходный колокол, машина не работала, и в непривычной тишине слышалось
свежее, булькающее движение воды вдоль борта. Петя посмотрел в иллюминатор и
в легком утреннем тумане близко увидел высокий зеленый берег с маленьким
маяком и казармой под черепичной крышей.
Петя быстро оделся и побежал наверх. На спардеке рядом с капитаном
стоял турецкий лоцман в красной феске, а пароход самым малым ходом
втягивался в зеленое ущелье Босфора. Оно то расширялось, то сужалось, как
извилистая река. Иногда берег так близко придвигался к пароходу, что Пете
казалось - можно дотянуться до него рукой и потрогать надмогильные столбики
мусульманского кладбища, беспорядочно и косо белеющие между черными
кипарисами, маково-красный флаг с полумесяцем над таможней или дерновые
кронверки береговых батарей.
Это уже была Турция - заграница, чужбина, и вместе с острым
любопытством Петя вдруг почувствовал мгновенный прилив никогда не испытанной
им раньше острой тоски по родине, и это чувство уже не проходило до тех пор,
пока Петя не вернулся в Россию.
Солнце уже поднялось довольно высоко, и жаркое отражение воды бегало по
всему пароходу, от ватерлинии до кончиков мачт, когда вошли в Золотой Рог и
остановились на константинопольском рейде.
С этой минуты семейством Бачей овладел род безумия, свойственный всем
неопытным путешественникам. Им захотелось немедленно, не теряя ни одной
минуты драгоценного времени, осмотреть все без исключения
достопримечательности этого единственного в мире города, длинная панорама
которого, полная знойного мерцания муравьиного движения толпы, так близко
стояла перед глазами, со своими куполами приземистых, но тем не менее
высоких мечетей, окруженных пиками минаретов.
Плюнув на завтрак и с нетерпением дождавшись, когда жуликоватый
турецкий чиновник, получив несколько серебряных пиастров, поставил в
паспорте какую-то закорючку, оказавшуюся, впрочем, знаком Османа, семейство
Бачей спустилось по внешнему трапу и, раздираемое на части
разбойниками-лодочниками, наконец кое-как упало на бархатные подушки ялика и
было за две лиры привезено на набережную.
Все дальнейшее слилось для Пети в ощущение одного бесконечного,
мучительно знойного трудового и в то же время праздничного дня, состоящего
из чередования оглушительного, поистине восточного базарного шума и поистине
восточной, скучной религиозной тишины огромных, как площади, пустынных
дворов вокруг мечетей и каменного, музейного холода внутри них. Но и там и
здесь надо было все время платить лиры, пиастры, пары и меджидие - монеты,
восхищавшие мальчиков турецкими надписями и странным знаком Османа.
В Турции семейство Бачей впервые столкнулось со страшным явлением
гидов, то есть проводников, показывающих туристам достопримечательности
города. Гиды преследовали их в продолжение всего путешествия. Были гиды
греческие, итальянские, швейцарские. При всех своих национальных
особенностях, они имели одну общую черту - назойливость. Но у
константинопольских гидов эта назойливость достигала высшего предела.
Едва ступив на мостовую константинопольской пристани, семейство Бачей
сразу же подверглось нападению гидов. Так же как и лодочники, гиды рвали их
на части, оспаривая, кому достанется добыча. Это была настоящая уличная
свалка, почти побоище, на которое, впрочем, никто не обращал внимания, как
на зрелище вполне обычное.
Со страшными проклятиями на всех языках и диалектах восточной части
Средиземного моря гиды вырывали друг у друга бумажные манишки, со зверскими
лицами замахивались тросточками, пихались локтями, становились задом и
лягались.
В конце концов семейство Бачей досталось одному, наиболее влиятельному
гиду, оттеснившему своих соперников при содействии знакомого полицейского.
Он был в визитке, сильно полинявшей под мышками, в штучных полосатых брюках
и красной феске. Его воинственно раздутые ноздри и жгучие усы янычара
выражали решимость умереть, но победить, в то время как во всем остальном
лицо и в особенности испуганные глаза с абрикосовыми мешочками улыбались в
страстном желании немедленно показать туристам решительно все
достопримечательности Константинополя: Перу, Галату, Илдыз-киоск, Фонтан
змей, Семибашенный замок, древний водопровод, катакомбы, бродячих собак,
знаменитую мечеть Айя-София, мечеть султана Ахмеда, мечеть Сулеймана, мечеть
Османа, Селима, Баязета и все двести двадцать семь больших и шестьсот
шестьдесят четыре малых мечети - одним словом, все, что только пожелают
осмотреть туристы.
Он втолкнул их в пароконный фаэтон, сверкающий раскаленной медью, а сам
стал на подножку и, дико озираясь по сторонам, велел кучеру гнать во всю
мочь...
Вечером до такой степени измучились и устали, что, пока наконец
добрались до парохода, Павлик заснул уже в лодке и матросу пришлось нести
его по трапу, до самой каюты.
Василий Петрович был не на шутку встревожен, даже удручен безумными
издержками этого дня, не говоря уже о том, что даром пропали оплаченные
завтрак и обед. Было решено повести себя завтра умнее: обойтись без гида,
своими средствами. Этому должно было способствовать то, что ночью "Палермо"
перевели с рейда к пристани, где он пришвартовался для погрузки в числе
десятка других пароходов.
Трудно было себе представить, чтобы гид отыскал их в этой однообразной
пароходной тесноте. Они заснули мертвым сном в тесной, нагретой за день
каюте, под грохот лебедок и при движущемся свете разноцветных рейдовых
огней, проникавшем сквозь иллюминатор.
Разбуженные зеркальным блеском утреннего солнца и снова увидев перед
собой волшебную панораму Стамбула, Василий Петрович и мальчики поторопились
сойти на пристань. Это был последний день их стоянки, и надо было
воспользоваться им как можно лучше.
Первый, кого они увидели на пристани, был гид, радостно приветствующий
их взмахами бамбуковой трости над головой, а немного в стороне стоял фаэтон
с покорной фигурой меднолицего македонца на козлах.
И повторился вчерашний день, с тем лишь добавлением, что под видом
достопримечательностей гид стал таскать их по базарам и знакомым лавочкам,
уговаривая покупать сувениры. Покупка сувениров оказалась столь же опасной и
разорительной, как и осмотр достопримечательностей. Но семейство Бачей,
оглушенное впечатлениями, уже вступило в ту стадию туристской горячки, когда
люди теряют всякую волю и с лунатическим бездумьем подчиняются всем прихотям
своего гида.
Они покупали пачки грубо раскрашенных открыток с видами тех же самых
достопримечательностей, от которых изнемогали в действительности. Они
платили пиастры и лиры за кипарисовые четки, за какие-то литые стеклянные
шары с разноцветными спиралями в середине, за тропические раковины, за ножи
для разрезания и алюминиевые перья, точно такие же, какие можно было купить
в Одессе на выставке.
В ограде греческого монастыря афойские монахи всучили им за шесть
пиастров желтый деревянный ящик с громадным увеличительным стеклом, через
которое надо было рассматривать виды Афона.
Они очнулись лишь перед европейским кварталом Константинополя - среди
роскошных магазино
...Закладка в соц.сетях
