Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
...дился.
Даже в самые жаркие дни Петя старался не снимать плаща и носил его не
просто, а на испанский манер, закидывая угол через плечо. Если на Павлике
плащ выглядел, как скромная пелерина, то на Пете он превращался в
"альмавиву".
Павлик простодушно волочил за собой длинную палку, покрытую вишневой
корой; Петя опирался на нее, как на посох.
Иногда он мрачно улыбался, отходил в сторону и некоторое время одиноко
стоял на скале, рассматривая о высоты птичьего полета какую-нибудь
деревушку, с маленькой, хорошенькой кирхой на дне долины.
Однажды он уговорил отца подняться в горы в дурную погоду, когда
самопишущий барометр на площади Флюэлена чертил на бумажной ленте незаметно
вращающегося барабана зловещую ломаную линию.
- Но ведь там сейчас туман, вьюга, и мы ничего не увидим, только зря
потратим деньги на фуникулер, - говорил отец, который недавно с ужасом
выяснил, что круговые билеты не распространяются на линии фуникулеров.
Но Петя с жаром стал доказывать, что в хорошую погоду в горы
поднимаются решительно все, и тогда там нет ничего интересного, кроме
надоевших снеговых вершин и глетчеров, в то время как в дурную погоду, когда
все другие путешественники трусливо сидят внизу, в отелях, именно и надо
подниматься в горы, для того чтобы своими глазами увидеть снежную бурю в
июле.
- Ты пойми, что этого же никто, никто не увидит, кроме нас! -
настойчиво повторял Петя.
В конце концов он убедил отца, и они сели в косой, ступенчатый вагон
электрического фуникулера, который медленно повез их почти вертикально вверх
по зубчатым рельсам.
Как и следовало ожидать, кроме них, в вагоне не было других пассажиров.
Долго ползли по очень крутому склону, поросшему сначала сосновым лесом, а
потом еловым. Деревья плавно сползали вниз по диагонали, так что сначала
Петя видел над собой их корни, а потом под собой острые верхушки, увешанные
шишками, которые, уменьшаясь, скрывались внизу, в солнечном тумане жаркого
июльского дня. Иногда среди папоротников кипели белые лестницы водопадов.
Становилось свежей. Кончился лес. Сверху сползла последняя станция -
чистенький домик с мокрой крышей. Семейство Бачей вышло из вагона. Василий
Петрович порылся в бедекере, и они отправились дальше пешком в гору, среди
черных валунов, покрытых серебристыми лишаями.
Здесь уже замечались первые признаки тумана. Было трудно идти в
скороходовских сандалиях вверх по скользкой кварцевой щебенке. Каменистая
почва была покрыта стелющейся растительностью - цикламенами, альпийской
розой. И наконец, среди сырого мха Петя нашел первый эдельвейс, странный
мертвый цветок в виде звездочки, как бы вырезанной из белого сукна. Петя
сорвал его и прицепил к груди, засунув в вырез своей матроски.
Линия горизонта стала очень высоко и близко, и оттуда, переваливаясь,
полз серый туман. Все вокруг потемнело. Они вошли в облако. Стало очень
холодно. В одну минуту шерстяные плащи поседели от водяной пыли. Их охватили
густые сумерки. Подул пронзительный ветер, неся прямо в лицо потоки мелкого
ледяного дождя.
Василий Петрович сердито велел возвращаться назад. Но Петя решительно
продолжал шагать в гору, декоративно кутаясь в плащ и стуча железным
наконечником альпенштока по мокрым камням.
Стало еще холодней. Среди капель дождя замелькали сначала мокрые, а
потом и сухие снежинки. Мгновенно дождь превратился в снежную метель.
- Назад! Сию же минуту вернись! - кричал отец.
Но Петя уже ничего не слышал, упиваясь мрачной красотой этой июльской
вьюги. Он добежал до края обрыва, откуда в хорошую погоду обыкновенно
открывался вид на всю горную цепь, на снежные вершины Монте-Розы, Юнгфрау,
Маттергорна.
Теперь же ничего не было видно. Вверху, внизу и вокруг кружилась
метель, покрывая цветы и камни белоснежной пеленой.
- Зря только сгубили деньги, - бормотал отец, стараясь разглядеть хоть
малейший намек на знаменитую горную цепь.
- Ах, папа, ты ровно ничего не понимаешь! - с тоской воскликнул Петя. -
Даже досадно! Внизу лето, жара, а мы... а мы видим снег. Одни только мы!..
Неужели ради этого не стоило подниматься?
- Ну, внизу лето, а вверху зима. Вполне естественно. Не знаю, что ты в
этом находишь особенного. В гористой местности это в порядке вещей. А ты
просто фантазер, и ничего больше.
Весь облепленный снегом, со снежинками на бровях и ресницах, Петя
стоял, скрестив на груди руки, в развевающемся плаще и с мрачным упоением
думал о маленькой девочке, которую так безжалостно с ним разлучили и увезли
в Париж, в Лонжюмо. Он упивался своей несчастной любовью и одиночеством,
хотя втайне и ликовал, представляя себя со стороны - страдающего, всеми
забытого, с эдельвейсом на груди, в грубом альпийском плаще, который не в
состоянии спасти его от холода.
- Довольно! Хватит! Полюбовались красивым видом, и будет! - сварливо
сказал отец. - А то еще, чего доброго, схватите воспаление легких.
- И пусть, и пусть! - сказал Петя, но тем не менее с большим
удовольствием повернулся спиной к неприятному ветру и побежал следом за
Павликом назад, вниз. По дороге на станцию фуникулера они наткнулись на
хижину пастуха, настоящее швейцарское шале с камнями на плоской крыше. Там
обогрелись и высушились перед камельком, а старая швейцарка за маленькую
никелевую монету дала им в узких белых стаканах холодное козье молоко.
Василий Петрович пил козье молоко и думал: "Как хорошо, как тихо! Как
спокойно! Может быть, в этом и заключается настоящее человеческое счастье:
жить на маленьком тихом клочке земли, в маленькой хижине, пасти коров,
варить сыр, дышать целебным горным воздухом и не чувствовать себя рабом
государства, религии, общества. Нет, наверно, был все-таки прав великий
отшельник и мудрец Жап-Жак Руссо!" Эти идеи, которые уже и раньше смутно
возникали в его утомленном мозгу, теперь приобрели удивительную, предметную
ясность. Они были так же вещественны и зримы, как белые капли козьего
молока, блестевшие у него в мокрой бороде.
Откровенно говоря, Петя испытал большое удовольствие, когда фуникулер
медленно погрузил их в теплую, сияющую солнцем долину и странная экскурсия
кончилась. В общем, несмотря на зря погубленные деньги, все были довольны.
- Н-да, все-таки, знаете, это было любопытное зрелище, - сказал Василий
Петрович, потирая руки. - Наконец-то мне довелось увидеть настоящие
эдельвейсы в природных условиях!
Был весьма доволен также Павлик, хотя по свойству своего характера
скрывал это. Он долго и таинственно возился в углу номера, что-то
старательно пряча и со стуком перекладывая в своем дорожном мешке. Как
выяснилось впоследствии, он не терял даром времени в Швейцарии.
Насмотревшись в витринах магазинов на множество драгоценных камней и
кристаллов, добытых в местных горах, мальчик смекнул, что здесь можно легко
разбогатеть, если только не зевать во время экскурсий и внимательно смотреть
под ноги, где сокровища валяются буквально на земле. Поэтому он тайно
натаскал в свой мешок множество камней, казавшихся ему весьма ценными.
Сегодня же, пока Петя был занят своими любовными переживаниями и пока отец
изучал альпийскую флору, Павлик нашел два довольно больших круглых
булыжника. Он был уверен, что эти булыжники набиты кристаллами аметиста.
Стоит их только распилить пополам - и можно наковырять целую кучу
драгоценных камней. Осторожный Павлик решил отложить эту операцию до
возвращения домой. Там он тайно продаст свои драгоценности, и тогда
осуществится его заветная мечта - он приобретет подержанный велосипед.
С этого дня Петя стал особенно страстно мечтать о Париже. Тайное
предчувствие говорило ему, что там он непременно снова встретится с "ней" и
тогда начнется какое-то новое, невероятное счастье.
Побывать в Париже входило в план путешествия, но сперва надо было по
возможности полнее использовать круговые билеты, дающие право ездить по всем
железным дорогам Швейцарии.
По правде сказать, Швейцария уже порядком-таки надоела семейству Бачей
вместе с ее сыром, молоком и шоколадом, с ее пансионами, фуникулерами,
коллекциями минералов, деревянными игрушками и красивыми видами, удивительно
похожими один на другой. Но делать было нечего: не зря же заплатили деньги
за билеты! И семейство Бачей продолжало ездить, пересаживаясь с поезда на
поезд, туда и назад, лишь бы оправдать расходы.
В Берне они постояли возле глубокой ямы, на дне которой, на задних
лапах ходили знаменитые бернские медведи, выпрашивая у посетителей подачки.
Подъезжая к Люцерну, видели на зеленом лугу большой желтый дирижабль
"Вилла Люцерн".
Где-то на Фирвальдштетском озере их настигла страшная гроза, и они
видели зловещие отражения молний в воде, ставшей в одну минуту почти черной.
В Лугано их поразил совсем итальянский характер города - с трескучей
скороговоркой толпы, с макаронами, мандолинами, фиасками кьянти и ледяным
аранжадом.
В Шильонском замке, который своими островерхими башнями как бы вырастал
из озера на фоне зубчатой вершины Дандемиди, они видели знаменитое
подземелье с железным кольцом, с каменными колоннами и фальшивой надписью
Байрона, выцарапанной на одной из них.
В каком-то городке Немецкой Швейцарии покупали для тети легкое одеяло
из чесаного шелка-сырца. На какой-то станции в их вагон шумно ввалилась
толпа толстых тирольских стрелков в коротких штанишках и широких зеленых
подтяжках, которые, надев на дула ружей шапочки с фазаньими перьями,
потрясали ими над головой и горловыми, переливчатыми голосами, подражая
флейте, пели свои тирольские "иодели".
Было еще множество других впечатлений, но они слились с одним
постоянным чувством необходимости все время ехать дальше.
Но вот настало время отправляться в Париж, и вдруг Василий Петрович
заколебался. Сидя в маленьком номере дешевой женевской гостиницы, он долго
подсчитывал ресурсы, покрывая колонками бисерных цифр клочок почтовой
бумаги.
- Когда же мы наконец поедем в Париж? - сказал Петя с нетерпением.
- Никогда! - отрезал отец.
- Но ведь мы же решили. Ведь ты же обещал.
- Решили, а теперь я отменяю это решение.
- Но почему же?
- Потому, что у нас мало денег. Какой может быть Париж, когда уже
август на носу, и вот Татьяна Ивановна пишет, что у Файга с первого числа
начинаются какие-то осенние приемные испытания, да и вам с Павликом довольно
уже бить баклуши и пора перед новым учебным годом освежить в памяти целый
ряд предметов. Одним словом, будет! Погуляли - хорошенького понемножку!
- Папочка, ты, наверно, шутишь! - взмолился Петя.
- Я сказал! - пробормотал отец.
Видя, что отец перешел на свой обычный тон, Петя сделал еще одну
попытку поколебать его решение.
- Но ты же дал слово, и нечестно с твоей стороны теперь отказываться! -
развязно и довольно дерзко сказал Петя.
- Как ты смеешь в таком тоне говорить с отцом! Молчать! Мальчишка! -
крикнул Василий Петрович и схватил мальчика за плечи, чтобы хорошенько его
потрясти, но, вероятно, вспомнив, что они находятся за границей, ограничился
лишь одним коротким рывком, после чего все семейство вдруг почувствовало
глубокое облегчение: слава тебе господи, вопрос окончательно решен, и не
нужно больше путешествовать, а прямо ехать через Вену в милую Одессу.
Только сейчас все поняли, как они безумно устали и как им, в сущности,
уже давно надоело без передышки трястись в поездах, ночевать в гостиницах,
покупать открытки, бегать по картинным галереям, говорить по-французски,
вместо борща и вареников питаться жеманными швейцарскими супчиками и тонкими
ломтиками твердого жаркого с прокисшим гарниром.
Им хотелось выкупаться в море, съесть добрую "скибку" сахарного
монастырского кавуна, напиться из кипящего самовара чайку с клубничным
вареньем и горячими бубликами, на которых так аппетитно тает ледяное
сливочное масло.
Словом, их страстно потянуло домой, и на другой же день они уехали.
Они так торопились, что даже Вена, где они все-таки задержались на два
дня, не произвела на них никакого впечатления. Они уже пресытились. В памяти
осталась лишь картина, которую они увидели в окно вагона, уезжая из Вены:
багровая полоса заката и бесконечно длинный силуэт города с башнями,
шпилями, флюгерами и колоссальным крутящимся колесом аттракциона
увеселительного сада Волькпратер, которое возвышалось над всем городом и
казалось странным символом Вены.
От Вены до русской границы плелись мучительно долго, чуть ли не двое
суток, так как, верный своему принципу экономить на проездных билетах,
Василий Петрович решил не тратиться на скорый поезд "шнельцуг", а взял
билеты на "персоненцуг" - то есть пассажирский. Этот самый "персоненцуг",
несмотря на вполне приличное, даже красивое название, на поверку оказался не
пассажирским поездом, а товаро-пассажирским.
31. ТАК ВСТРЕТИЛА ИХ РОССИЯ
За время путешествия по Швейцарии Петя и Павлик сделались опытными
железнодорожными пассажирами. Они научились безошибочно определять скорость
поезда по телеграфным столбам. Например, если от одного до другого столба
можно было неторопливо отсчитать: раз, два, три, четыре, пять, шесть, - то,
значит, поезд шел со скоростью примерно тридцать верст в час. В Швейцарии
поезда ходили сравнительно быстро. Между столбами было пять. Попадались
поезда, когда между столбами было четыре и даже три. Очутившись же в
австрийском "персоненцуге" и посчитав столбы, мальчики убедились, что поезд
плетется, как черепаха: между столбами оказалось десять. Столбы не мелькали
в окне один за другим, а каждый столб долго проплывал мимо, лениво таща за
собой жиденькие провода, на которых сиротливо сидели ласточки, а следующий
столб так долго не показывался, что иногда казалось, что его и вовсе никогда
не будет. Поезд подолгу стоял на всех станциях и полустанках. Плацкартных
мест не было. Днем и ночью ехали, сидя на твердой деревянной лавке вагона
третьего класса, переполненного пассажирами.
Это уже не были хорошо одетые, вежливые и доброжелательные пассажиры
швейцарских поездов - туристы и фермеры. Это была австрийская беднота:
странствующие ремесленники со своим инструментом, резервисты, солдаты,
торговки, ветхозаветные евреи в люстриновых лапсердаках, белых чулках, с
такими длинными закрученными пейсами, что казалось, они нарочно приклеены.
Было много славян - чехов, поляков, сербов; иные в национальных
костюмах. Они курили вонючие сигары и фарфоровые трубки с длинными висячими
чубуками и зелеными кисточками. Закусывали сухой австрийской колбасой с
чесноком и перцем, отчего весь вагон провонял тяжелым, местечковым запахом,
как его назвал Василий Петрович, покрутив носом, - "амбрэ".
Разговаривали на смеси различных славянских языков и диалектов, среди
которых еле слышалась немецкая речь.
Большинство пассажиров ехали на короткие расстояния. На каждой станции
одни выходили, другие входили. Один раз на какой-то остановке в вагон вошел
старик шарманщик в зеленой охотничьей куртке с пуговицами из необделанного
оленьего рога, похожий на австрийского императора Франца-Иосифа. Он сел в
углу, стал крутить ручку шарманки и сыграл подряд десять венских вальсов и
маршей, после чего снял с плешивой головы свою ветхую тирольскую шапочку и,
по-королевски милостиво кланяясь, обошел пассажиров, но ему никто ничего не
дал, кроме какой-то заплаканной женщины, которая вынула из портмоне
несколько медных геллеров, завернула их в бумажку и положила в шляпу
шарманщика, после чего он, кряхтя, взвалил на спину свой разукрашенный
оборванным стеклярусом органчик и вылез из вагона на ближайшей станции.
Поезд поехал дальше, а в Петиных ушах долго еще не умолкали щемящие
звуки старой шарманки. Они как нельзя больше соответствовали душевному
состоянию мальчика, бедности и какой-то грустной неустроенности окружающих
его чужих людей, вечерним сумеркам и стрекотанью вагонного фонаря, куда
австрийский кондуктор в мягком кепи вставил зажженный огарок, багрово
озаривший часть деревянного простенка с красной запломбированной ручкой
тормоза Вестингауза.
На другой день, измученные дорогой, они стали приближаться к русской
границе. Шел мелкий дождик. Пассажиры по-прежнему выходили на каждой
станции, но в вагон уже больше не входил никто. На лавке, где сидело
семейство Бачей, освободились места, но едва Василий Петрович постелил плащ
и приготовил вместо подушки дорожный мешок, для того чтобы уложить
изнемогающего Павлика, как вдруг откуда ни возьмись появился австрийский
солдат, который отпихнул Павлика, во весь рост рухнул на лавку, вытянул ноги
в больших подкованных сапогах, положил голову на дорожный мешок и в тот же
миг заснул, храпя на весь вагон.
- Как вы смеете... милостивый государь! - закричал высоким голосом
Василий Петрович, побледнев от негодования. - Вы - невежа!
Но солдат лежал как чугунный, ничего не слыша и ничего не понимая, и
вдруг стало ясно, что он тяжело пьян. Это окончательно взорвало Василия
Петровича.
- Вы наглец! Слышите? Сию же минуту освободите не принадлежащее вам
место!
Солдат открыл водянисто-голубые глаза, подмигнул, издал громкий,
неприличный звук и снова захрапел.
Тогда Павлик стал изо всех сил колотить кулаками по голенищам грубых
солдатских сапог с двойным швом, крича:
- Окаянный! Окаянный!
Солдат медленно приподнялся, некоторое время с изумлением смотрел на
Павлика, видимо не зная, как поступить - засмеяться или рассердиться, - но в
конце концов рассердился, закипел, взял Павлика за лицо растопыренной
пятерней с черными ногтями и, брызгая слюной и топорща рыжие усы, стал
грозно кричать по-немецки:
- Поди прочь, русская свинья, молокосос! Ты здесь не хозяин, здесь,
славу богу, не Россия, и я тебе оторву уши за оскорбление австрийского
мундира!
На шум неторопливо пришел кондуктор.
- Уберите отсюда этого пьяного нахала! - кипятился отец.
Но кондуктор стал на сторону солдата и, выпятив грудь, строго заявил
отцу, что здесь нет плацкарт и каждый пассажир может занимать себе любое
свободное место; а если русский господин будет оскорблять австрийский
мундир, то он вышвырнет его вон из поезда со всеми его детьми и бебехами. Он
так и сказал: "Мит алле киндер унд бебехен хинаус!"
Услышав об оскорблении мундира, Василий Петрович не на шутку струхнул.
- Ты, знаешь, рукам воли не давай! - пробормотал он Павлику и стал
вытаскивать из-под солдата плащ и дорожный мешок.
Солдат же, гремя своим тесаком, повернулся на другой бок и снова с
присвистом захрапел на весь вагон.
Впрочем, на следующей станции он вскочил как встрепанный и, ворча про
себя разные австрийские проклятия по адресу русских свиней, покинул вагон.
Семейство Бачей сидело, как оплеванное. Василий Петрович побледнел, и
бородка его тряслась. Однако ничего нельзя было поделать.
Перед самой границей в вагоне, кроме семейства Бачей, оставался лишь
один пассажир, который сидел в углу, обхватив с одной стороны дорожную
корзинку, а с другой - портплед с подушкой и старым стеганым одеялом.
По-видимому, это был тоже русский и по внешности принадлежал к типу
эмигрантов.
Было заметно, что он очень волнуется, хотя и старается казаться
спокойным. Он даже делал вид, что дремлет. Скоро через вагон прошел
австрийский жандармский офицер, отобрал паспорта, и Петя видел, как у
пассажира дрожали руки, когда он отдавал свой паспорт.
Поезд, визжа тормозами, остановился. Семейство Бачей вытащило свои вещи
на грязный пустынный перрон, прошло через вокзал и очутилось в холодном зале
для таможенного досмотра. Здесь находился длинный решетчатый прилавок,
составленный из ряда добела потертых рельсов, и за этим прилавком стояли
несколько русских таможенных чиновников и русский жандармский ротмистр в
голубом мундире с серебряными аксельбантами.
Когда багаж был разложен на прилавке, начался досмотр. Как всегда при
соприкосновении с представителями власти, Василий Петрович почему-то ужасно
раздражался и нервничал, хотя для этого, собственно, не было никаких
оснований. Он испытывал острое чувство унижения своего человеческого
достоинства.
Петя видел, как отец долго не попадал ключиком в замок, когда отпирал
чемодан.
- Кофе, табак, духи, шелковые изделия везете? - спросил таможенный
чиновник, равнодушно проводя рукой с обручальным кольцом по разложенным на
прилавке вещам.
- Потрудитесь лично удостовериться, - вспыхнув, проговорил отец,
сдерживая дрожание нижней челюсти. - А я не обязан... отдавать вам отчет...
Можете поступать по закону...
Таможенный чиновник вяло порылся в чемодане; пожав плечами, вынул
несколько булыжников из Павликиного мешка, повертел их в руках, засунул
обратно и проследовал дальше.
- Откуда изволите следовать? - строго спросил жандармский ротмистр,
слегка звякнув шпорами.
- Как видите, из Австро-Венгрии.
- Изволили также посетить Швейцарию? - спросил жандармский ротмистр,
учтиво показывая рукой в серой замшевой перчатке на плащи и альпенштоки.
- Как видите, - сказал Василий Петрович со скрытой иронией.
- Литературу везете?
- Что вы имеете в виду?
- Я имею в виду женевские или цюрихские социал-демократические издания.
Должен предупредить, что провоз через границу подобной антиправительственной
нелегальщины может повлечь для вас самые серьезные последствия.
Но не успел Василий Петрович раскрыть рот, чтобы ответить на это
что-нибудь язвительное, как вдруг жандармский ротмистр повернулся спиной и
проворно пошел, почти побежал к тому самому пассажиру, который ехал в одном
вагоне с семейством Бачей.
Пассажир этот теперь стоял у железного прилавка, окруженный несколькими
таможенными чиновниками, которые быстро вынимали из его корзины разные
вещи - студенческие диагоналевые брюки, косоворотки, штиблеты, кальсоны, - а
также мяли и щупали его стеганое одеяло.
- Никифоров! - негромко крикнул жандармский ротмистр, и в тот же миг
возле него появился небольшой человечек в штатском с большими ножницами в
руке. - Давай одеяло!
Человечек в штатском подошел к прилавку и опытным движением стал вдоль
и поперек пороть одеяло.
- Вы не имеете права портить мои вещи, - сказал пассажир тихо и
побелел, как полотно.
- Не извольте беспокоиться, не испортим, - сказал жандармский ротмистр
и, запустив руку в прореху, стал двумя пальцами брезгливо вытаскивать из
одеяла одну за другой пачки тонкой, папиросной бумаги, густо покрытой
убористой печатью.
Прибежали еще два человека в котелках и взяли пассажира за руки. А он,
густо покраснев, вдруг рванулся всем телом и, озираясь по сторонам, стал
кричать слабым голосом:
- Передайте товарищам, что меня взяли на границе, моя фамилия Осипов!
Передайте, что я Осипов!
Его поспешно увели в какую-то боковую дверь с вырезанным вензелем
железной дороги: "Ю.-З. ж.д.".
- А остальных прошу пройти на перрон для дальнейшего следования по
назначению, - сказал жандармский ротмистр и стал раздавать остальным
пассажирам паспорта.
Семейство Бачей прошло сквозь вокзал на противоположную сторону, где
стоял русский поезд с табличками "Волочиск - Одесса", и русский дежурный по
станции в красной фуражке подошел к медному колоколу и дал второй звонок.
Так встретила их Россия.
32. ДРАГОЦЕННЫЕ КАМНИ
А на другой день они уже ехали с вокзала вместе с тетей на двух русских
извозчиках домой мимо Куликова поля и Афонского подворья, которые показались
Пете очень маленькими и какими-то провинциальными.
Провинциальной также показалась и тетя в незнакомой, по-видимому совсем
недавно купленной, преувеличенно большой модной шляпе и юбке "шантеклэр",
так узко стянутой внизу, что в ней можно было ходить лишь крошечными
шажками.
Петя заметил, что тетя хотя и обрадовалась их приезду, но выражала свою
радость гораздо сдержаннее, чем обычно, когда они возвращались осенью из
Будак. Было похоже, что она втайне чем-то недовольна. К своему удивлению,
Петя вдруг понял причину ее недовольства: в глубине души тетя была просто
обижена, что ее не взяли с собой за границу.
В ее обращении с Василием Петровичем и мальчиками сквозило нечто слегка
ироническое. Несколько раз она назвала их "наши знатные путешественники", а
когда Петя стал описывать снежную бурю в горах, то тетя произнесла в нос:
"Воображаю".
Большой дом, в котором они жили, показался маленьким, а квартира -
тесной и темноватой. Шелковое швейцарское одеяло, привезенное в подарок,
тоже не произвело впечатления. Вообще первое время в доме чувствовалась
некоторая неловкость.
Впрочем, очень скоро она исчезла, и все пошло по-старому, без всяких
происшествий, если не считать таинственного исчезновения Павлика на другой
день после приезда и его появления поздно вечером, голодного, измученного,
со следами высохших слез на осунувшемся лице.
- Боже мой! Что случилось? - воскликнула тетя и всплеснула руками,
увидев своего любимчика в таком плачевном виде. - Где ты пропадал?
- Лучше не спрашивайте, - мрачно ответил Павлик.
- Но все-таки?
- Ходил в город.
- Зачем?
- Ох, лучше не спрашивайте!
- Ты меня пугаешь!
- Я ходил продавать драгоценные камни.
- Какие камни? -
...Закладка в соц.сетях
