Жанр: Детская
Волны Черного моря 2. Хуторок в степи
... нужна сильная власть, и покойный Петр Аркадьевич Столыпин,
царство ему небесное, был последним настоящим столбовым дворянином и
администратором, который еще мог спасти империю от революции. Вот именно
поэтому они его и кокнули. А наш государь - прости меня бог! - никуда не
годится. Тряпка... Ты меня не слушай, - строго обратилась она к Пете, - это
тебе еще знать не полагается. Ешь халву... Я вам скажу, - посмотрела она на
тетю воловьими глазами и понизила голос: - Он не помазанник божий, а просто
трус. Вместо того чтобы вешать и расстреливать этих субъектов, он струсил.
Разве человек в здравом уме и твердой памяти мог дать России конституцию и
позволить устроить эту позорную всероссийскую говорильню в Таврическом
дворце, где всякие еврейчики обливают помоями правительство и открыто
призывают к революции!
Тут она неожиданно так сильно взвизгнула, что на некоторое время в
соседней комнате замолчали канарейки.
- И они добьются! Вот попомните мое слово - революция будет, и даже
очень скоро, и тогда всех порядочных людей эти мерзавцы повесят на первых
попавшихся фонарях. А я не такая дура, чтобы этого дожидаться. Хватит с меня
черниговского имения. Как вам всем угодно, а я уезжаю за границу. Уезжаю и
проклинаю любезное отечество со всеми его социал-демократиями, фракциями,
резолюциями, стачками, маевками и пролетариями всех стран соединяйтесь!
Забирайте мою землю и хозяйничайте на ней как хотите, если, конечно,
грядущий хам вам это позволит!
Теперь она уже не говорила, а кричала во весь голос, и Петя с тяжелым
чувством страха и отвращения смотрел на ее глаза, бегающие, как у
сумасшедшей.
- Извините, - вдруг сказала она своим обыкновенным голосом. - Второй
взнос по векселю потрудитесь сделать моему нотариусу, он перешлет мне за
границу.
Тетя стала быстро собираться, поспешно натягивая перчатки и поправляя
шляпку. Мадам Васютинская не удерживала. Когда они выходили на улицу, то
увидели в палисаднике открытые проветривающиеся сундуки и шубы, развешанные
на веревках. По-видимому, мадам Васютинская действительно готовилась к
отъезду.
38. ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!
Скоро семейство Бачей переселилось на хуторок. Но это произошло не
сразу. Сначала переехал Василий Петрович, чтобы еще до наступления весны
вступить во владение хозяйством и привести его в порядок.
Тетя вместе с мальчиками должна была еще некоторое время оставаться в
городе, чтобы передать кому-нибудь квартиру и сдать на хранение мебель.
Мальчики продолжали по-прежнему ходить в гимназию, так как за их право
ученья успели заплатить в начале учебного года; что будет дальше - зависело
от того, насколько успешно пойдет хозяйство.
Снова стал захаживать Гаврик. Осенью он выдержал экстерном за три
класса, и теперь Петя готовил его к экзаменам за шесть классов, уже не
отказываясь получать по полтиннику за урок.
Гаврик продолжал работать в типографии "Одесского листка". Теперь он
был не рассыльным, а учеником-наборщиком и недурно зарабатывал. Иногда он
приходил вечером прямо с работы, распространяя вокруг себя едкий,
таинственный запах типографии. Он оказался очень способным учеником и уже
кое в чем обогнал своего учителя.
Приходя в квартиру Бачей, он уже не стеснялся, как прежде, держался
свободно и однажды даже принес полфунта карамели к чаю. Вручая тете
маленький кулек, перевязанный шпагатиком и прицепленный к верхней пуговице
его пальто, он сказал:
- А это позвольте вам презентовать к чаю. С получки. "Раковые шейки"
Абрикосова. Я знаю, вы любите.
Беда, свалившаяся на семейство Бачей, как бы еще больше сблизила
Гаврика с Петей. Гаврик не только сочувствовал Пете, а, что гораздо важнее,
вполне понимал его положение. Впрочем, на всю эту историю у него был свой
особенный, совершенно определенный взгляд, который он свободно высказывал.
То, что Василия Петровича выгнали из училища Файга, было хотя и очень
неприятно, но неизбежно, потому что лучше подохнуть с голоду, чем работать у
такого паразита и хабарника. В этом Гаврик вполне одобрял Василия Петровича.
А то, что за полцены загнали пианино и взяли в аренду хутор, - этого он
решительно не одобрял, так как не мог поверить, чтобы интеллигентное
семейство смогло собственными силами обрабатывать землю.
- Да вы же в этом деле ровно ничего не понимаете, только натрете себе
на руках мозоли и прогорите. Тоже мне столыпинские отрубники! - прибавил он
с улыбкой.
Петя заметил, что за последнее время Гаврик любой вопрос сводил к
политике.
- Да, но что же было отцу делать? - сказал он с раздражением.
- Что делал, то и делать. Учить людей наукам. Учитель должен учить.
- А если запрещают?
- Ну, брат, учить людей не запретишь.
- Каких людей? Где они?
- Нашлись бы, если поискать, - уклончиво сказал Гаврик. - Ну, давай
заниматься дальше.
Иногда после занятий Петя шел немного проводить Гаврика и, бывало,
провожал его до самых Ближних Мельниц. По дороге они много разговаривали, и
Гаврик уже не был так скрытен, как раньше. Петя узнал, что в городе
существует комитет Российской социал-демократической рабочей партии,
состоящей из беков и меков. Беки - это большевики, а меки - меньшевики.
Между ними идет размежевание. Терентий и вся его компания принадлежат к
бекам.
В Праге недавно кончилась партийная конференция, где тот же самый
Ульянов, он же Ленин, он же Фрей, которому через Петю посылали письмо,
победил меков, и теперь есть настоящая революционная партия рабочего класса.
- А революция будет? - спросил Петя, вспомнив мадам Васютинскую, ее
страшные глаза, бегающие, как у сумасшедшей.
- Все будет, - сказал Гаврик. - Дай только соберемся с силами. Будет
вам и белка, будет и свисток.
Однажды он вытащил из кармана грязный полотняный мешочек, наполненный
чем-то тяжелым, и повертел перед Петиным носом.
- Видал? - сказал он, подмигивая.
- Что это? Ушки? - спросил Петя с удивлением. Он никак не предполагал,
что Гаврик до сих пор может заниматься подобными глупостями.
- Ага, - утвердительно сказал Гаврик. - Может, сыграем? - И глаза его
лукаво сощурились.
Петя протянул руку:
- А ну, покажи.
- Не лапай, не купишь, - строго сказал Гаврик и спрятал мешочек за
спину.
Петя понял, что это не ушки, а что-то совсем другое.
- Это, наверно, такие самые ушки, от которых когда-то чуть не
взорвалась вся наша кухня, - сказал Петя, вспомнив, как подпрыгнули на плите
кастрюли и как повисла прилипшая к потолку лапша.
- Не совсем такие, но вроде, - сказал Гаврик, которому, видимо, очень
хотелось похвастаться, но он никак не мог решиться. - Еще, брат, посильнее!
- Покажи! - взмолился Петя, сгоравший от любопытства.
- Только не сейчас.
- А когда же?
- Не будь таким любопытным, - сказал Гаврик и спрятал мешочек глубоко в
карман штанов.
Петя обиделся и больше уже не просил - всю дорогу молчал.
Но когда друзья дошли до депо, Гаврик завел Петю за угол; оглянувшись
по сторонам, вынул мешочек и развязал его зубами. Он высыпал что-то на
ладонь и протянул к глазам Пети. Это были какие-то металлические палочки -
штифтики, - от которых сильно пахло типографией.
- Литеры, - таинственно сказал Гаврик.
Петя не понял.
- Типографский шрифт. Буквы.
До сих пор Петя еще никогда не видел настоящего типографского шрифта.
Правда, в детстве ему однажды подарили игрушечную типографию "Победа" -
жестяную плоскую коробочку, в которой помещались несколько десятков
резиновых букв и подушечка, пропитанная штемпельной краской. Вытаскивая
буквы особыми железными щипчиками, можно было набрать несколько слов и
получить неровный лиловый отпечаток с полосками между строк. Но это было,
конечно, совсем не то.
- И ты сам умеешь набирать и печатать? - спросил Петя.
- Спрашиваешь!
- И будет так же точно, как в газете?
- И будет так же точно, как в газете.
- А ну, набери что-нибудь.
- Что-нибудь набрать? - спросил Гаврик и задумался. - Ну ладно,
что-нибудь наберу. Только пойдем подальше.
Они обогнули депо, пролезли под товарными вагонами, сбежали вниз с
высокого железнодорожного полотна и очутились в глубоком кювете, поросшем
сухим, прошлогодним бурьяном. Здесь они сели на землю, и Гаврик, вынув из
кармана стальную штучку с медным зажимом, которую назвал "верстатка",
довольно быстро стал складывать литеры в длинную строчку.
Потом он достал огрызок карандаша и натер буквы графитом. Он снова
порылся в своих бездонных карманах, вынул кусок чистой газетной бумаги,
приложил к ней набор и постучал по ней кулаком.
- Готово! - И он протянул Пете бумажку, не выпуская ее, впрочем, из
пальцев.
"Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" - прочел Петя странные слова,
слабо, но четко оттиснутые на бумаге настоящими газетными буквами.
- Что это? - спросил Петя, восхищенный ловкостью и быстротой, с которой
Гаврик все это проделал.
- А вот то самое, - сказал Гаврик и, разорвав бумажку на шестнадцать
частей, пустил клочки по ветру. - Но имей в виду! - строго прибавил он и
поднес к Петиному лицу указательный палец, пахнущий керосином.
- Можешь не сомневаться.
Гаврик вплотную подошел к Пете и, дыша ему в ухо, быстро прошептал:
- Я этого шрифта уже накрал пятнадцать мешочков.
39. НА НОВОМ МЕСТЕ
В конце марта тете наконец удалось довольно выгодно передать квартиру.
Теперь нужно было спешно вывозить куда-нибудь обстановку и переезжать.
Посоветовавшись с Терентием, Гаврик предложил, для того чтобы не тратиться
на мебельный склад, пока что перевезти мебель к ним на Ближние Мельницы, в
сарайчик, где до окончания экзаменов мог бы поселиться и Петя.
Это было очень удобно, и тетя согласилась. Сама же она вместе с
Павликом решила на это время переехать к своей старой институтской подруге.
И вот в один прекрасный день во двор въехали две пароконные подводы,
так называемые платформы, и из квартиры Бачей стали выносить обстановку.
Почему-то всем казалось, что мебели очень много и она никак не
поместится на двух платформах. Но на поверку вышло, что на второй платформе
даже еще осталось много свободного места. Обстановка, которая всегда
казалась Пете дорогой и нарядной, - в особенности гостиная, обитая
золотистым шелком, - когда ее вынесли из квартиры, поставили вверх ногами на
платформе и обвязали грубыми канатами, вдруг потеряла свой богатый вид.
При ярком солнечном свете сразу стали видны все ее дефекты, поломки и
потертости. Особенно жалкий вид имел умывальник со сломанной педалью и
трещиной поперек мраморной доски. Бронзовая столовая лампа со снятым
абажуром также потеряла всю свою красоту, а главная ее красота - шар с
дробью, брошенный вместе со своими цепями на дно платформы отдельно от
лампы, и вовсе казался никому не нужным, каким-то глупым, старомодным.
Но больше всего был поражен Петя видом книжного шкафа, называвшегося в
семье Бачей "библиотека Василия Петровича". Теперь, когда он был без книг и
лежал на боку, Петя с неприятным удивлением заметил, что он ничтожно мал,
почти как игрушечный, а все книги - вместе со знаменитым энциклопедическим
словарем Брокгауза и Ефрона, "Историей Государства Российского" Карамзина,
Пушкиным, Лермонтовым, Толстым, Гоголем, Тургеневым, Достоевским,
Некрасовым, Шеллером-Михайловым и Помяловским - представляли собой
какой-нибудь десяток стопок, крепко перевязанных шпагатом. В общем, это уже
была не обстановка, а просто подержанная мебель, домашние вещи.
Петя сел на козлы первой платформы рядом с возчиком - показывать
дорогу. На второй, держа в руках зеркало, в котором косо, как-то обморочно
отражалась улица, поехала кухарка Дуня с распухшим от слез носом.
Тетя, стоя рядом с Павликом возле распахнутых ворот, крестилась и
зачем-то махала платочком. По дороге Петя все время боялся, что его могут
увидеть знакомые гимназисты. Ему было неловко в этом признаться самому себе,
но он стыдился обстановки и того, что им приходится перебираться на Ближние
Мельницы, где, как известно, живут только "бедные". Ему нелегко было
привыкать к мысли, что теперь они тоже стали бедными.
Терентия и Гаврика не было дома. Подводы встретили мать и дочь
Черноиваненки. Мотя суетилась больше всех и провожала каждую вещь, которую
переносили через палисадник в сарайчик, уже давно приготовленный для мебели.
- Ой, Петечка, смотрите какие у вас красивые стулья! - говорила она с
искренним восхищением, трогая шелковую обивку кресел, в некоторых местах
протертую до белых ниток.
Появился Женька с ватагой местных мальчишек. Они тотчас атаковали
платформу, становились босыми ногами на спицы колес, трогали руками
бронзовый шар от лампы, крутили кран умывальника, а Женька даже влез на
козлы, схватил вожжи и, сделав отчаянное лицо, крикнул на лошадей:
- Тпррр, проклятущие!
Но сейчас же получил по шее, и вся ватага бросилась врассыпную по
немощеной улице, поднимая первую мартовскую пыль.
Когда мебель была водворена в сарайчик и платформы уехали, кухарка Дуня
взвалила на плечи узел со своими вещами и иконами и отправилась пешком прямо
через степь на хуторок, до которого отсюда было не так далеко.
- Ну вот, вы теперь поживете у нас на Ближних Мельницах! - сказала
весело Мотя и, заметив грустное выражение Петиного лица, прибавила: - А что?
Может быть, вам здесь не нравится? Так ничего подобного. Здесь очень, очень
хорошо. Сейчас уже за выгоном в степи появились подснежники, а скоро в
балках вырастут и фиалочки. Можно будет иногда ходить собирать букеты.
Скажете - нет?
Скоро пришел из типографии Гаврик и украдкой показал Пете новый мешочек
со шрифтом.
- Уже шестнадцатый, - сказал он, подмигивая.
- Смотри, когда-нибудь поймаешься, - сказал Петя.
- Ну что ж, такое дело, - вздохнул Гаврик. - Ничего не поделаешь.
Но тут же резко переменил тон и бесшабашным голосом запел озорную
песенку одесских окраин: "Как поймали-налатали - зец, зец, зец!"
Хотя слова этой песенки на первый взгляд и могли показаться довольно
бессмысленными, но Петя всегда чувствовал в ней какое-то скрытое значение,
какой-то отчаянный, боевой вызов.
Потом они устраивали в сарайчике, среди аккуратно сложенной мебели,
уголок для Пети - постель, стол с лампой, полочку для книг. Так как в
сарайчике оказалось довольно много свободного места, то Гаврик перетащил
сюда также и свою койку, чтобы жить вместе с Петей.
Пришел с работы Терентий. Он молча поздоровался с Петей, по-хозяйски
заглянул в сарайчик; неодобрительно ворча, по-своему, более экономно,
переставил мебель, подложил под книжный шкаф кирпич, чтобы он не шатался,
после чего в сарайчике оказалось еще больше свободного места.
- Только вы здесь живите, братцы, аккуратно. Чтоб у меня без баловства!
А то знаю я вас: курить начнете, друг другу будете мешать учить уроки... Вам
теперь, - сказал он, обращаясь к Пете, - придется сильно нажимать, а то они
вас порежут на экзаменах. Они вашему батьке не простят Ближенского. Имейте в
виду: это все одна шайка. Вот попомните мое слово! Ну да ладно...
Он снял через голову кожаную сумку с инструментом, скинул замасленную
куртку и подошел к лоханке, которая стояла на табурете у забора. Мотя подала
ему кусочек стирального казанского мыла с синими жилками и, став на
скамеечку, стала поливать из кувшина на его большие черные руки.
Он мылился, фыркал, подставлял лицо и шею - отмывался от железной грязи
и копоти. Он мылся очень долго, до тех пор, пока не стал свежим и розовым,
как поросенок. Затем снял с Мотиного плеча вышитое деревенское полотенце и
так же долго, с видимым удовольствием вытирался.
А в это время Петя с тревогой размышлял над значением его последних
слов, в справедливости которых не сомневался, так как уже давно сам
чувствовал нечто весьма холодное, недоброе в выражении лиц директора и
инспектора всякий раз, когда он проходил мимо них и глубоко кланялся, шаркая
ботинками по плиткам гимназического коридора.
Теперь уже Петю не удивило, что Терентий так хорошо осведомлен обо всех
их обстоятельствах и даже знает историю с Ближенским. В его глазах Терентий
уже был не только простым мастером-слесарем железнодорожных мастерских, хотя
и хорошо зарабатывающим, но все же всего лишь рабочим. Петя уже отлично
понимал, что в той, другой, скрытой жизни Терентия, которая называлась
"партийной работой", Терентий был не только важнее и значительнее, например,
его отца, Василия Петровича, но гораздо значительнее, важнее и директора
гимназии, и господина Файга, и попечителя учебного округа, и даже, может
быть, самого одесского градоначальника Толмачева.
Затем все вместе обедали, вернее - ужинали, причем жена Терентия совсем
по-деревенски вынула из печки рогачом сначала чугунок с постными щами, а
потом громадную сковородку картошки, жаренной на подсолнечном масле. И то и
другое ели деревянными ложками. Хлеб был черный, солдатский, очень вкусный.
Кроме того, на столе лежало несколько стручков красного перца и головка
чесноку. Но их употребляли только Терентий и Гаврик. Красный перец они клали
в щи, а чесноком натирали корочку черного хлеба.
Не желая отставать от своего друга, Петя тоже положил себе в тарелку
огненно-красный, лакированный стручок и размял его ложкой.
- Ой, не делайте этого! - испуганно простонала Мотя.
Но Петя уже успел проглотить ложку щей и теперь сидел со слезами на
глазах, с высунутым языком, и ему казалось, что он дышит пламенем.
- Может быть, тебе еще чесночку немножко натереть? - спросил Гаврик,
сделав невинные глаза.
- Иди ты к черту! - с трудом выговорил Петя, вытирая слезы и кашляя.
Вставая после обеда из-за стола, Петя, как благовоспитанный юноша,
перекрестился на темную икону святого Николая, ту самую, которую он видел в
детстве в хибарке покойного дедушки Черноиваненко, а потом, шаркнув ногой,
поклонился сначала хозяйке, затем хозяину и сказал:
- Покорнейше благодарю! - на что хозяйка ласково ответила:
- На доброе здоровье. Извините за обед.
Так началась жизнь Пети на Ближних Мельницах.
Вставали рано, в седьмом часу утра. Умывались во дворе, сливая друг
другу из кувшина очень холодную колодезную воду. Пили чай вприкуску и
съедали по большому ломтю черного хлеба, толсто намазанного кислым сливовым
повидлом.
Затем все трое мужчин - Терентий, Гаврик и Петя - отправлялись на
работу. Они выходили вместе за калитку, и как раз в это время отовсюду
начинались фабричные гудки - нескончаемо длинные, требовательные и вместе с
тем равнодушные. От их монотонного хора дрожал туманный воздух мартовского
утра.
По всем Ближним Мельницам скрипели и хлопали калитки. Улица наполнялась
фигурами людей, торопливо шагающих на работу. Их становилось все больше и
больше. Они догоняли друг друга, на ходу здоровались, соединялись в
небольшие группы.
Терентий шагал быстро, молчаливо, только инструменты позванивали в его
сумке. Петя и Гаврик едва за ним поспевали. Большинство рабочих здоровались
с Терентием, и ему то и дело приходилось отвечать, машинально приподнимая
над своей большой, круглой головой маленькую кепочку с пуговкой, как у
велосипедиста. Скоро Терентий присоединялся к какой-нибудь группе,
сворачивал в переулок, и Петя с Гавриком уже продолжали свой путь вдвоем.
У вокзала они прощались. Петя поворачивал направо, в гимназию, а
Гаврик, небрежно притронувшись большим пальцем к козырьку своей кепочки,
такой же точно, как у Терентия, продолжал идти прямо через весь город в
типографию.
В гимназии Петя все время испытывал чувство какой-то странной
неловкости, робости и отчуждения. Он сторонился товарищей и лишь на большой
перемене, отыскав Павлика, очень серьезно здоровался с ним за руку, и
некоторое время братья молча прогуливались по гимназическому залу, держа
друг друга за кожаный пояс, причем у Павлика было весьма серьезное, даже
строгое выражение лица.
Возвратившись домой, на Ближние Мельницы, Петя в своем сарайчике тотчас
начинал учить уроки и занимался с таким ожесточенным старанием, точно
готовился к сражению.
Вечером возвращались с работы Терентий и Гаврик, и тогда сейчас же
садились обедать. После обеда Петя гонял Гаврика по-латыни, а Гаврик, в свою
очередь, гонял по всем предметам Мотю, которая, оказывается, готовилась
поступать в четвертый класс городского училища.
Ложились спать поздно, часов в одиннадцать. Потушив лампу, Петя и
Гаврик еще некоторое время разговаривали в темноте. Впрочем, разговаривал
главным образом Петя. Гаврик больше отмалчивался, уткнувшись в подушку. Он
любил после работы хорошенько поспать.
40. ПОДСНЕЖНИКИ
Несколько раз Петя пытался поведать Гаврику о своей заграничной любви,
но каждый раз, когда он, наскоро описав Везувий и голубой грот на Капри, где
такое волшебное подводное освещение, что руки и лица людей кажутся
сделанными из синего стекла, уже начинал в неопределенных выражениях
описывать волнующую сцену первой встречи на неаполитанском вокзале,
оказывалось, что Гаврик давно спит и даже посвистывает носом. Все же один
раз Пете удалось рассказать свой роман, пока Гаврик еще не успел
окончательно заснуть.
- А потом что? - мутным голосом спросил Гаврик, скорее из вежливости,
чем из любопытства.
- А потом - ничего, - вздохнул Петя. - Потом мы навсегда расстались.
- Это, конечно, довольно досадно, - сказал Гаврик, откровенно зевая. -
А как ее зовут?
- Как ее зовут... - загадочным голосом протянул Петя, находясь в крайне
затруднительном положении, и прибавил с оттенком тайной горечи: - Ах, да
какое это имеет значение!
- Ну хоть, по крайней мере, какого она цвета: черненькая, беленькая? -
спросил Гаврик.
- Она не черненькая и не беленькая, а скорее всего... как бы это тебе
объяснить... каштановая. Вернее сказать, темно-каштановая, - стараясь быть
как можно более точным, ответил Петя.
- Ага, понимаю, - пробормотал Гаврик. - Ну, давай уже спать.
- Нет, подожди, - сказал Петя, фантазия которого только еще начинала
разыгрываться. - Нет, ты подожди, не спи. Я хочу, чтобы ты мне посоветовал
как друг: что мне теперь делать?
- Напиши ей письмо, - сухо сказал Гаврик. - Ты ее адрес знаешь?
- Ах, да какое это имеет значение! - грустно ответил Петя.
- Ну, раз ты ее любишь, - рассудительно заметил Гаврик.
- А что такое - любить? - разочарованно сказал Петя и не совсем кстати,
с легким завываньем процитировал: - "Любить? Но на время не стоит труда, а
вечно любить невозможно!"
- Ну, так не морочь мне голову и не мешай спать! - простонал Гаврик,
повернулся на другой бок и накрыл себе голову подушкой.
Больше от него уже ничего нельзя было добиться.
Петя долго не мог заснуть.
В маленьком высоком окошке сарайчика виднелся зеленоватый серп месяца.
Петя слышал, как несколько раз скрипела калитка. Вполголоса разговаривая, во
дворик входили и выходили какие-то люди.
- Только вы идите вокруг, через Сортировочную, - произнес голос
Терентия, и Петя понял, что у него опять гости.
Петя стал думать о заграничной девочке, но никак не мог ее представить.
Было что-то весьма неопределенное: черная ленточка в косе, уголек, влетевший
в глаз, вьюга в горах - и больше ничего. Оказывается, он ее просто забыл.
В сарайчике было довольно холодно. Петя снял со стены швейцарский плащ
и укутался им поверх одеяла. Теперь он представил себя одиноким путником, в
убогой хижине пастуха. Вот он лежит, завернувшись в плащ, всеми забытый, с
измученной душой и разбитым сердцем. А та, которую он так любил, в это
время, быть может... Петя сделал последнее усилие, чтобы вообразить "ее" и
что она, быть может, делает в это время, но вместо этого в голову полезли
посторонние мысли о близких экзаменах, о предстоящей жизни на хуторе и, как
это ни странно, о Моте, с которой - в самом деле! - не худо было бы
как-нибудь сходить в степь за подснежниками.
До сих пор ему никогда и в голову не приходило, что Мотя может быть
предметом романа. Теперь это казалось вполне естественным, и он даже
удивился, как это ему не пришло в голову раньше. В конце концов она была
довольно хорошенькая, она его любила, в чем Петя не сомневался, а главное,
она всегда была рядом.
Эти мысли приятно волновали Петю, и, вместо того чтобы заснуть в
слезах, он заснул с томной, самодовольной улыбкой, а проснулся с бодрым
чувством чего-то нового и очень приятного. Придя из гимназии, он не стал
готовить уроки, а подошел к Моте, лепившей вместе с мамой вареники с
картошкой, и сразу приступил к делу.
- Ну, так как же? - сказал он со снисходительной улыбкой.
- А что? - спросила Мотя робко, как всегда, когда она разговаривала с
Петей.
- Забыла?
- А что? - повторила Мотя еще более робко и милыми, невинными глазами
слегка исподлобья посмотрела на мальчика.
- Ты, кажется, хотела собирать подснежники.
Она зарумянилась. Ее пальцы стали быстро щипать края вареника.
- Вы правду говорите? - спросила она.
- Ну конечно, - сказал Петя. - А если не хочешь, так не надо.
- Мама, вы без меня управитесь? - спросила Мотя. - Я обещала Пете
показать, где у нас тут растут подснежники и фиалочки.
- Идите, деточки, идите погуляйте, - ласково ответила Мотина мама.
Мотя стремительно бросилась за занавеску, на ходу развязывая ф
...Закладка в соц.сетях
