Жанр: Боевик
У.е. откровенный роман
...ой бюрократии
и типажи земских чиновников и чиновниц, курирующих наши детские дома и приюты. Наши
литературные снобы обожают медлительно-дотошную подробность в описании быта и нравов
отечества, эдакое зоологическое, через микроскоп наблюдение за гущей жизни, в которой
копошатся черви мелких людишек с большими страстями.
Но я оставляю лауреатам "Триумфа" право составить бухгалтерскую отчетность
социальных язв нынешней российской действительности и, будучи литературным парвеню и
пенсионером-подполковником, ограничусь лишь теми мелочами, которые врезались в память.
Тем паче что мои корочки ФСБ и широкие связи капитана Володи Крашенинникова (которого я
напряг уже отнюдь не даром) легко открывали перед нами все двери. Поэтому в роддоме
Приволжского района, где рожала Полина, мы всего за сорок минут добрались до архива,
который хранится в шкафу больничной канцелярии, и выяснили, что рожденный 8 июля 1997
года Полиной Степановной Суховей младенец мужского пола, вес 3 кг 240 г, без родимых
пятен и видимых дефектов, группа крови вторая, без заявленного отцовства, был, в связи с
отказом роженицы от материнства, передан, по решению Отдела опеки Департамента
социального обеспечения нижегородской мэрии, в нижегородский Дом грудного ребенка № 4,
поселок Волжских автостроителей, улица Мархлевского, 2.
Еще через полтора часа, добравшись до этого поселка на "тойоте" Крашенинникова, мы
нашли и улицу Мархлевского, и забор с воротами под цифрой "2". Правда, за воротами был
слышен гомон детей, уже явно вышедших из грудного возраста. Я толкнул незапертую калитку
и увидел пятнадцать детишек от трех до семи лет, гонявших сдутый мяч во дворе старого
трехэтажного кирпичного дома. Хотя стоял апрель и было довольно тепло, градусов десять, я
все-таки удивился, насколько легко эти дети одеты - в какие-то линялые рубашки, тапочки и
стоптанные туфли на босу ногу. Впрочем, долго рассматривать их мне не пришлось -
повернувшись на скрип калитки, они вдруг все бросились ко мне с криком:
- Папа пришел! Папа пришел!
И буквально облепили меня, ухватили за штанины.
- Это ко мне папа! Это за мной папа! Папа, возьми меня! Нет, это мой папа!..
Знаете, когда дюжина детей бросается на вас с криком "Мой папа!", у вас крыша слегка
плывет. Потрясенный и растерянный, я стоял на месте, гадая, кто из этих мальков сын Полины,
когда из калитки появился Крашенинников, припарковавший наконец свою машину, и часть
детей тут же ринулась к нему, они и его ухватили за руки и ноги:
- Вот мой папа! Нет, это мой папочка!..
Тут с крыльца кирпичного дома тяжелой уткой сошла толстая пожилая нянька на
распухших ногах, бесцеремонно отогнала от нас детей и махнула рукой внутрь дома:
- Заведующая там. Вы, поди, насчет усыновления?
Мы не стали с ней объясняться, пошли искать заведующую. В здании шел ремонт, двери
детских палат и кухни были открыты настежь, в них гуляли сквозняк, запахи известки и
масляных красок, а в коридоре на каждом шагу попадались стремянки и ведра с белилами. Но
рабочих нигде не было - возможно, перерыв. С подсказки какой-то женщины в телогрейке мы
поднялись на третий, уже отремонтированный этаж, где был кабинет заведующей. Здесь, в
коридоре и в детских комнатах, была просто туча детей, человек двести.
- Почему они босые? - спросил я у заведующей чуть ли не вместо "здрасти".
- Потому что обуви нет, - просто сказала она. - На весь дом двадцать пар обуви, на
прогулку по очереди выпускаем.
Она была плотно сбитой моложавой брюнеткой с цепким взглядом, "химией" на голове и
золотыми кольцами на руках.
- Суховей? - сказала она. - Нет, такого у нас нет. Хотя я тут недавно, нужно
посмотреть журналы усыновления. Но сейчас мне некогда, я должна канадцев встречать... - И
она встала из-за стола, показывая, что вопрос закрыт.
- Минуточку! - сказал я жестко. - Сядьте! Канадцы подождут! Вы не поняли, что ли?
Я из Москвы, из центрального аппарата ФСБ...
Как ни говори, а все-таки приятно принадлежать к структурам власти: Хотя "КГБ"
когда-то звучало куда весомее, чем нынешнее "ФСБ", но восстановление вертикали власти все
же упрочило престиж нашей конторы в обществе - не до уровня прежнего беспрекословного
послушания, конечно, а примерно до осторожного желания "не связываться".
Здесь это выявилось наглядно - заведующая повела глазами по полу из стороны в
сторону, словно соображая, послать нас или не связываться, и остановилась на втором:
вздохнула, как стоик, и принужденно открыла ящик своего письменного стола.
- Хорошо. Когда, вы сказали, он сюда поступил?
- В июле 1997 года.
- Вот вам журнал, ищите сами! - И она выложила перед нами пухлый и потертый
канцелярский журнал с наклейкой и цифрами "1995 - 2000 гг.".
А сама, широко улыбаясь, пошла навстречу новым посетителям - молодой паре канадцев
и сопровождающей их переводчице из какого-то "Международного агентства помощи
бездетным родителям". И за те полчаса, что мы провели в ее кабинете, листая журнал передачи
детей на усыновление, таких посетителей было еще четыре пары - канадцы и американцы, все
в сопровождении гидов-переводчиц, которые возят иностранцев по российским городам и
весям, показывая детей в детдомах и приютах. И я понял структуру этого бизнеса. Несколько
частных и так называемых международных агентств поделили меж собой Россию на манер
братьев лейтенанта Шмидта и показывают богатым бездетным приезжим "своих" детей,
получая за их усыновление от двадцати до тридцати тысяч долларов за ребенка. При этом все
государственные учреждения - администрации детдомов, социальных комиссий и судов,
решением которых осуществляется каждое усыновление, совершенно чисты и вне любых
подозрений, поскольку никаких денег наше государство на продаже детей за рубеж не
зарабатывает. А если иностранцы платят что-то переводчикам за помощь в подборе детей,
оформлении документов и за скорость продвижения этих документов по официальным
каналам, то это их личное дело. А поскольку за год только американцы увозят из России
порядка двадцати тысяч детей, вы можете и без калькулятора подсчитать объемы этого
бизнеса...
Конечно, запись "Иван Суховей, р. 08/07/1997, выбыл 11/10/1997, по решению Отдела
опеки № 653 97" мы нашли буквально на пятой минуте знакомства с журналом усыновления, а
затем просто ждали появления заведующей, которая ушла на второй этаж показывать грудных
малышей прибывшим иностранцам - весьма молодым, тридцатилетним, я даже поразился, как
у таких молодых и, в общем, симпатичных пар может в этом самом сочном возрасте исчезнуть
надежда иметь своих детей.
- Грудных почти никто не берет, - расстроенно сказала заведующая, вернувшись. -
Все хотят от года до двух. И обязательно белобрысых. Просто расисты какие-то!..
Но мы с Крашенинниковым не стали входить в дискуссию. Белокожие американцы и
канадцы готовы лететь на край света и платить двадцать и тридцать тысяч долларов, чтобы
найти себе подобного - белокожего и конопатого - ребенка... интересно, кто может осудить
их за это? Россия, Украина, Белоруссия и Румыния - единственные нищие страны с белым
населением, вот они и летят к нам...
- А куда выбыл этот Иван Суховей? - показали мы заведующей запись в журнале.
- Это вы можете установить только в Отделе опеки...
И к вечеру, едва ли не силой взломав глухое сопротивление мужеподобной
председательши этого Отдела опеки, мы установили, что Ваня Суховей, р. 8/07/1997, мать -
Полина Степановна Суховей, отец - прочерк, по решению Народного суда п. Волжских
автостроителей от 9/10/1997, усыновлен гражданами США Гленом и Сементой Стилшоу, 12
Спринг-драйв, Ричборо, Нью-Джерси.
Интересно, подумал я, сколько они заплатили за этого ребенка?
- Виктор, это Чернобыльский. Да, я уже здоров, больше того - я снова нашел эту
Полину. Адрес? Нет, адрес не дам, лучше я сам, с рук на руки ее тебе передам, так надежней.
Заезжай за мной - Беговая, 5. Да когда хочешь! Через час? Хорошо, я буду внизу, у подъезда.
Только это... Остальные деньги прихвати с собой...
Он приехал на двух черных "мерседесах" - "шестисотом" и внедорожнике.
"Шестисотый" был, конечно, бронированным. Не обращая внимания на пешеходов, оба
"мерса" въехали на тротуар и подкатили к моему подъезду. Один из телохранителей выскочил
из внедорожника, открыл трехпудовую заднюю дверь "шестисотого". В машине, на кожаном
сиденье - нога на ногу, в стильных туфлях из крокодильей кожи и в прекрасном светлом
костюме цвета сливочного мороженого - сидел рыжий Банников. Его лицо сияло
благополучием и самоуверенностью покорителя жизни.
- Садись, - жестом поманил он меня в машину.
Я сел, телохранитель закрыл за мной дверь.
- Где она? Куда едем? - спросил Рыжий.
- Сначала деньги, - сказал я.
Он изумился:
- Ты мне не доверяешь?
- Я хотел бы деньги...
Он усмехнулся:
- Но я не вижу Полину.
- Сначала деньги, - упрямо повторил я.
Он нахмурился:
- Ладно! - И, достав из кармана конверт, бросил мне на колени, сказал с сарказмом: -
Открой, пересчитай!
Я открыл, но пересчитывать не стал, конечно. Положил деньги в карман и взялся за
дверную ручку.
- Куда ты? - изумился Рыжий, и я услышал, как клацнули, запираясь, все двери
машины.
Теперь усмехнулся я:
- Пойдем. Ты же хочешь Полину. Она у меня в квартире, десятый этаж.
Процедура выхода Рыжего из машины потрясла даже меня. Сначала Рыжий сказал
начальнику своей охраны, который сидел на переднем сиденье рядом с водителем:
- Мне придется подняться с ним на десятый этаж.
- Какая квартира? - спросил тот у меня.
Я назвал.
Начальник охраны взял переговорник "воки-токи" и сказал в него:
- Я шестой. Подниметесь с господином Чернобыльским на десятый этаж, проверите
квартиру 119. Как понял? Прием.
Команда, сидевшая во внедорожнике, ответила, что приказ поняла, после чего из него
вышли три охранника - все не то из американской "Дельты", не то из нашей "Кобры", -
окружили меня и вошли со мной в подъезд. Двое тут же, не дожидаясь лифта, со скоростью
суперменов побежали по лестнице вверх, а третий сел со мной в лифт и нажал кнопку девятого
этажа.
- Десятый, - сказал я.
- Я понял, - сказал охранник.
На девятом этаже мы вышли, охранник крикнул вверх:
- Чисто?
Оказалось, что двое суперменов уже были там, один из них отозвался:
- Десятый чистый...
И спустя секунду уже другой голос крикнул еще выше:
- Одиннадцатый чистый!
- Пошли в квартиру, - сказал мне мой сопровождающий. И процедура повторилась:
один из суперменов остался на площадке у лестницы и лифта, а двое других вошли со мной в
квартиру, рыскнули по всем комнатам, заглянули даже под кровать и в шкаф. Полина, стоя у
окна, изумленно смотрела на них, она приготовилась встретить Рыжего, а вместо этого...
- Сейчас, - сказал я ей. - Это его охрана.
Пройдя по комнатам, старший - тот, который поднимался со мной в лифте, - отодвинул
Полину от окна, выглянул и в него, убедился, наверное, что на крыше напротив нет снайперов,
и сказал в "воки-токи":
- Я седьмой. Все чисто. Можно подниматься. Прием.
Затем один супермен занял пост у двери квартиры, второй - у лифта на лестничной
площадке, а третий уехал в кабине вниз за Рыжим.
Только после всех этих предосторожностей Банников - в сопровождении начальника
своей охраны и еще двух телохранителей - поднялся в мою квартиру.
И я пожалел, что до сих пор не встретился ни с кем из своих приятелей с Петровки и не
выяснил подробности покушения на Кожлаева, когда Рыжий был начальником его охраны.
Наверняка при выходе Кожлаева из "Планеты "Голливуд"" таких предосторожностей не было.
- Выйди на кухню, мне нужно поговорить с ней наедине, - сказал мне Рыжий, садясь на
стул, который подставил ему охранник.
Я посмотрел Полине в глаза и вышел из гостиной на кухню. Охранник вышел за мной и
плотно закрыл за собой дверь. Рыжий и Полина остались одни, и мне оставалось только гадать,
как она справится с этим испытанием. Хотя я потратил полночи, готовя ее к этому. Честно
говоря, то была очень странная ночь. Хотите - верьте, хотите - нет: мы лежали с ней в одной
постели, но теперь, после своего фиаско прошлой ночью, я не чувствовал к Полине никакого
вожделения. Или на меня так подействовали эти босые дети, которых Полина и ей подобные
сбрасывают в детдома, словно отбросы?
Но дело есть дело или, как теперь говорят, бизнес есть бизнес.
Заложив руки за голову и глядя в темный потолок, я старался быть предельно
деликатным, я говорил:
- Пойми, этот город живет только погоней за деньгами. Нет ничего другого - ни
дружбы, ни любви, ни отдыха, ни даже секса. Да, дорогая, я говорю как эксперт, как ветеран
Управления по борьбе с экономической преступностью: нет ни одной, даже самой малой зоны,
угла, закутка, где все, что делают и чувствуют эти люди, они бы не пересчитывали на у.е.
Женщины продают себя на улицах, в клубах и казино, а мужчины... Мужчины - это еще
большие проститутки, они продают даже мужскую дружбу. Причем на каждом шагу - на
каждом! Этот Рыжий был лучшим другом Кожлаева, но я не удивлюсь, если узнаю, что именно
он заказал его. И я прекрасно понимаю, как тебе отвратительно, несносно его увидеть. Но
пойми: он найдет тебя - так или иначе. С моей помощью или без нее, он все равно выйдет на
тебя рано или поздно. Так почему бы нам вдвоем не заработать на этом? Тем паче что сына
твоего он все равно уже не достанет, ребенок в Америке! Скажешь ему правду, только и всего.
И я честно разделю с тобой свой гонорар. А семь штук за десять минут не зарабатывает,
наверное, даже Анна Курникова. Ну, договорились?
- Не знаю...
- Что значит "не знаю"? Рыжему нужно знать только две вещи: это его сын или
Кожлаева и где ребенок? Скажешь ему все как есть, и он отвяжется. Вот увидишь!
- А если нет?
- Что значит "нет"? Если есть только пятьдесят шансов из ста, что это ребенок
Кожлаева, неужели он попрется за ним в США? И что он сможет там сделать? Похитить
ребенка из Америки, когда весь Интерпол будет поднят на ноги? Это же абсурд!
- Вы думаете, он его не тронет?
- Конечно, нет! Свой гонорар я потребую авансом, и ты получишь ровно половину за
вычетом моих расходов. Тебе нужны семь тысяч долларов?
Она молчала.
- Договорились? - настаивал я.
- Д-да...
После этого я потратил еще час, репетируя с ней все варианты ее диалога с Рыжим, а
затем встал с ее постели и направился в свою комнату.
Она повернулась на бок и сказала мне вслед:
- Подождите...
Я остановился и посмотрел на нее.
- А это... - сказала она негромко. - А там не было его фотографии?
- Чьей фотографии? - спросил я безжалостно, хотя сразу понял, кого она имела в виду.
- Ва... Ваниной... - произнесла она еле слышно.
- Нет, - сказал я, - не было.
И ушел в свою комнату. Но и проваливаясь кирпичом в сон после столь долгого дня с
поездкой в Нижний Новгород, я, мне казалось, слышал, как Полина всхлипывала в своей
комнате.
...Рыжий вошел на кухню стремительно, просто ворвался.
- Ты! Сука! - заорал он мне и даже схватил меня за грудки. - Да я тебя счас размажу,
бля!
Но я был готов и к этому, я знал, что все рыжие в бешенстве первым делом сатанеют и
только потом думают.
- Спокойно, - сказал я. - Остынь. В чем дело?
- Козел! Я тебя просил ездить в детдом? Я тебе заказывал искать ребенка?
- Я просто сэкономил тебе время. По-моему, мне за это полагаются премиальные. И
кстати, вот отчет о моих расходах. Мы договаривались...
- Да пошел ты! - перебил он. - Засунь себе этот отчет знаешь куда?
И, хлопнув дверью, Рыжий вышел из квартиры, охранники вызвали ему лифт.
Я сунул руку в карман пиджака, достал конверт с деньгами и стал стопками по десять
сотенных отсчитывать на стол семь тысяч долларов.
Полина вошла в кухню и смотрела на мои руки.
- Семь, - сказал я. - Как обещал.
- Спасибо, - ответила она. - Я могу идти?
- Конечно. У тебя есть куда?
Она усмехнулась:
- С такими деньгами? - И минут через двадцать, уже стоя в двери в своей шубке и
высоких сапожках почти до причинного места: - До свидания! Ой, совсем забыла! Вчера, пока
вас не было, к вам приходили.
- Кто?
Она усмехнулась. Теперь она снова была выше меня на целую голову, даже странно, что я
не замечал этого все предыдущие дни. И ночи...
- Угадайте! - сказала она.
- Понятия не имею.
- Имеете. Ваша соседка сверху. Спрашивала, почему вы ей не звоните. И очень
интересовалась, кем я вам прихожусь.
- И что ты сказала?
- Сказала, что я ваша племянница. Но она не поверила. Так что желаю удачи. Чао!
Часть третья
Перелом
Прошло почти два месяца. За это время я сделал две ошибки - стал part-time любовником
своей соседки банкирши Инны Соловьевой и по совместительству ее же наемным работником.
Наверное, эти определения требуют пояснений.
По-английски "part" - это часть, доля, a "time" - время, но на русский это переводится
не как "временный" любовник, а означает, что я был таковым только частично, то есть в
определенное время суток, а именно - днем. Днем - причем в любое время: утром, в полдень
или еще позже - она могла позвонить и сказать: "Я буду через пятнадцать минут!" Это
означало, что она едет с работы в суд, в Торговую палату, в Центробанк, в Белый дом или на
переговоры с каким-нибудь крупным банковским клиентом (или, наоборот, из суда, из
Центробанка и т.п.) и по дороге на двадцать минут свернет в мою постель. Причем все
происходило просто по Бабелю. "Я, - писал Исаак Бабель в одном из своих парижских
рассказов, - не знаю, когда она успевала снять перчатки". Инна же приезжала не только без
перчаток, но часто и без трусиков. Не знаю, как она ухитрялась снять их в машине, - у нее был
свой "БМВ" с пожилым водителем молчаливее ледяной статуи генерала Карбышева, - и я не
представляю, как она, сидя на заднем сиденье, освобождалась при нем от трусиков, но факт
остается фактом: она влетала в мою квартиру со словами "У меня всего двадцать минут!" - и
тут же, в прихожей, набрасывалась на меня, как кошка на сметану.
Первый раз меня это просто потрясло.
Вот как это было. Спустя несколько дней после ухода Полины я, конечно, позвонил этой
Инне. (Несколько дней ушло у меня на то, чтобы хоть чуть-чуть привести в божий вид себя и
квартиру - купить новые гардины, постельное белье, половики и посуду, починить давно
рассохшиеся стулья и бачок в туалете, повесить в гостиной современную картину, а в ванной -
новую пластиковую занавеску с цветочками...) После первых - по телефону - "Здравствуйте,
как поживаете?" я не стал размусоливать, а "по-соседски" сразу пригласил ее на чай. Она
ответила без всякого кокетства: "Спасибо, я с удовольствием приеду, я буду у вас в 16.30". Мне
показалось, что это рановато для лирического свидания, но я не стал спорить, а, как мог,
накрыл на стол - фрукты в старой маминой вазе, конфеты "Коркуновъ", армянский коньяк
"Наири" и ликер "Бэйлис".
Да, забыл сказать, что и сам успел в парикмахерскую, а новые белые и голубые рубашки,
костюм "Bernini", туфли "Bally" и лосьон "Fillips" (все из Третьяковского проезда) у меня уже
были - все-таки я срубил с Рыжего немало, у меня было шесть тысяч долларов! И я решил, что
жить нужно сегодня, сейчас, а не откладывать на завтра, как я это делал все двадцать пять лет
своей по-идиотски самоотверженной работы на родное отечество, за что меня соответственно и
наградили пенсией, которой хватает только на картошку, капусту и сырок глазированный...
впрочем, об этом я уже тоже писал, не буду старчески повторяться.
Короче, к четырем часам я еще раз пропылесосил квартиру, принял душ, оделся в голубую
новенькую рубашку, галстук в красную крапинку и светло-серый костюм "Bernini" и так -
причесанный, благоухающий и разодетый, как в Большой театр, - встретил свою гостью. Дело
было, если вы помните, в середине апреля, в Москве грянуло очередное похолодание, и Инна
вошла ко мне в своей меховой шубке и сапожках.
- Здравствуйте, заходите, - сказал я. - Раздевайтесь. Она испытующе смотрела мне в
глаза снизу вверх:
- Можно сразу?
- Конечно. Давайте я вам помогу, - сказал я, не ожидая подвоха, и протянул руки,
чтобы помочь ей снять шубку. И тут она, не отрывая взгляда от моих глаз, каким-то
заторможенно-медленным движением расстегнула эту шубку, отбросила ее назад и...
Она оказалась абсолютно голой, в одних сапожках - худенькая пигалица с крохотной,
как абрикосы, грудкой, с крупными темными сосочками торчком и с вызывающе хохочущими
черными глазками...
Я легко поднял ее на руки, поцеловал в губы и ощутил, как она липкой обезьянкой
прильнула ко мне всем своим невесомым тельцем и с силой обвила меня своими ножками.
В этом легоньком, не больше, кажется, сорока килограмм, теле было как минимум три
килограмма ума и образования, а все остальное - дикое, ненасытное и неутомимое
вожделение, которое - когда бы она ни появлялась: утром, днем или в самом конце рабочего
дня - извергалось из нее ежеминутными или, точнее, безостановочными оргазмами. То есть за
двадцать или максимум тридцать минут моего стойкого противостояния ее напору, скачке и
вскрикам, оглашавшим, я думаю, весь дом, она испытывала по меньшей мере двести оргазмов.
А накричавшись, искусав и обсосав мне пальцы, плечи и все остальное и оросив меня и постель
своими обильными соками, она босой девчонкой убегала в душ, быстро смывала с себя все
следы нашего греха и, облачившись в строгий деловой костюм и шубку, наклонялась к моей
постели, воробышком чмокала меня в щеку и исчезала, зажав в кулачке свои трусики. Эти
трусики, я думаю, она натягивала прямо в лифте, а затем в машине немедленно принималась
листать свои деловые папки и мчалась на очередное судебное заседание или переговоры с
клиентами, которые всегда выигрывала - всегда!
Тем временем я - довольно крупный мужчина весом 84 килограмма, но абсолютно
пустой, мертвый и без сил - проваливался в сон и приходил в себя только к вечеру...
Как долго это могло продолжаться?
Как долго я мог ежедневно, с утра до вечера, пребывать в состоянии повышенной боевой
готовности и безвылазно торчать в своей квартире в непрестанном ожидании ее звонка, набега
и яростной атаки ее узенькой щели и жадного питончика внутри ее?
Как долго я мог мириться с положением дневного любовника, к которому забегают на
полчаса, хищным вампирчиком высасывают из него всю силу и убегают, оставляя ему для сна
несколько дневных часов и целые ночи томительной бессонницы, полной приливов
неутоленного и ревнивого желания? Оказывается, в этом деле аппетит действительно приходит
во время еды, и после первого дневного блюда к ночи просыпается чудовищный голод. Даже у
пенсионеров...
Но почему она не приезжала ко мне на ночь? Был ли у нее еще один ночной любовник или
даже несколько ночных любовников? Я не знал этого, она говорила, что ей приходится
работать с ее юридическими документами допоздна, до трех часов ночи, и это у нее самое
продуктивное время. Мол, она, как Маргарет Тэтчер, вообще спит не больше четырех часов в
сутки и, следовательно, ей нужно спать за городом, на даче, на свежем воздухе. И что она, еще
в детстве поняв, как ей не повезло с ростом, решила во всем остальном быть perfect, the best -
самой лучшей. И стала такой - лучшей студенткой юрфака МГУ, лучшей аспиранткой,
лучшим адвокатом и лучшей любовницей, ведь все - даже искусство любви и умение развить
мускулы влагалища - можно освоить, пользуясь соответствующей литературой... А что
касается своей верхней, надо мной, квартиры, то она раздумала ее продавать - рынок
недвижимости в Москве сейчас замер, ведь весной денежные люди покупают только
загородные дачи. Зато к осени цены на московские квартиры круто взлетят, - так что с
продажей лучше не спешить, над ней не каплет...
Честно говоря, мне это было уже безразлично. К началу мая я осоловел от такого образа
жизни, стал манкировать обязанностями дневного любовника и уходить из дома сразу после
завтрака. Было ли это результатом привыкания к Инне или первым звонком импотенции? Не
знаю...
Поскольку деньги у меня были, я бродил по книжным магазинам, выставкам и просто по
весенней Москве. В мае, если вы помните, в Москве вдруг сразу стало 22 - 24 градуса тепла,
на День Победы выпала просто жара, и даже регулярные авиакатастрофы и взрывы в метро не
омрачили москвичам, и особенно юным москвичкам, этот праздник. После шести месяцев
зимы, грязи, тяжелой зимней одежды и обуви Москва враз обнажилась, как моя Инна в первую
минуту нашего свидания; и четырнадцати-пятнадцатилетние москвички, вылупившиеся из
зимы, словно ландыши из-под снега, совершенно вызывающе шастали по городу в узких
"топиках" и мини-юбчонках, оголив на всеобщее обозрение свои неизвестно откуда выросшие
ноги, а также плечики, плоские животики и пупочки, украшенные новомодным пирсингом.
Хотя я был сыт своей Инной, а все же эдаким жуиром поглядывал на эту младую, но уже
созревшую поросль, явственно представляя себе, что и как можно и нужно делать с ними в
постели. Они, следует сказать, довольно по-взрослому реагировали на эти взгляды - сначала,
правда, с удивлением вскидывали глаза на мои седины, но затем с проникновенным вопросом
заглядывали прямо в душу. И я бы, наверное, решился ответить на этот вопрос кой-кому из них,
но именно в тот момент, когда я уже был готов сделать первый шаг, у меня звонил мобильный
телефон - это Инна словно телепатически улавливала рискованность ситуации.
- Ты где? - спрашивала она вместо "здрасти", и в ее низком, глухом голосе было
больше чувственности и секса, чем во всей оголенности этих новомайских див.
Я честно говорил, что я на Арбате, или в книжном на Кузнецком мосту, или в
выставочном зале на Манеже.
- Я хочу тебя... Прямо сейчас... - шептала она мне на ухо. - Бери машину и домой, я
уже в дороге. Ты знаешь, как я тебя хочу? Сказать тебе?..
Знаете, когда вам 56, а ей 30, и она открытым текстом говорит вам в ухо, как она вас
хочет, это, я уверяю, еще действует. Вздрюченный, я ловил машину и мчался домой, и если я -
не дай Бог - попадал в пробку и опаздывал, мой мобильник просто раскалялся от ее звонков.
Однако через пару недель и это перестало р
...Закладка в соц.сетях
