Жанр: Боевик
У.е. откровенный роман
...рэк - это кокаин в виде крошечного, меньше спичечной головки, камушка. Он
плавится под огнем, и запах этой плавки вдыхают. Хотя крэк вам сейчас ни к чему, это
наркотик домашний, он снимает бытовую озабоченность, гарантирует переход в эйфорию и
нирвану. Кроме крэка и экстази, последнее время все большую популярность приобретают
painkillers - сильнодействующие таблетки от боли, которые в отличие от экстази не
возбуждают, а расслабляют. Тысячи туристов да и местных бизнесменов снимают этими
таблетками свои стрессы - подчас весьма криминальные - и готовы платить врачам за
рецепты на эти лекарства или покупать их из-под полы у фармацевтов...
Все, мы с вами подошли к "B.E.D.". Итак, если есть желание оттянуться по настоящему,
по-флоридски, то экстази и A-ball вот, за любым углом и даже в самих ночных клубах. Только
будьте внимательны, это лишь кажется, будто тут нет полиции, а на самом деле здесь полно
переодетых "копов"-ментов и агентов ФБР, они пасут наркоторговцев, так что кому надо -
быстро и по-тихому, а потом - за мной, в "B.E.D."...
Что такое "B.E.D."? На самом деле это "bed", то есть кровать, а точки между буквами
хозяева клуба поставили просто так, для прикола. Хотя и кроватей здесь тоже никаких нет:
притемненный зал уставлен очень низкими столиками и очень широкими белыми оттоманками.
На столиках стоит шампанское, которое вы заказываете вместе со столиком и оттоманкой по
250 - 300 долларов за бутылку, а на оттоманках вы валяетесь, обнимаетесь и целуетесь со
своей избранницей. Правда, не под Чайковского, это вам не Большой театр и не японский
коровник, а под оглушительно-бурную барабанно-плясовую африкано-бразильскую музыку.
Рядом, буквально рядом, без зазора, под эту же музыку раскачиваются, прижимаются друг к
другу и шевелятся - не то в танце, не то в сексе стоя - все остальные, эдак четыреста или
пятьсот девушек молочно-восковой спелости, затянутых в полупрозрачные топики и
мини-мини, которые практически ничего не закрывают, но зато все подчеркивают.
Слева от входа - стойка бара, там дринк стоит 10 - 12 долларов, а если вы заняли
оттоманку со столиком, то должны заказать как минимум три бутылки шампанского. Но эти
цены никого не смущают, ведь вы для того и прилетели сюда, чтобы оттянуться и потратить
деньги, заработанные на биржевых спекуляциях, наркотрафике, нефтетрафике и других аферах.
Не так ли?
Шальные деньги и уходят на шалости курортного понта - курочек с meat market по цене
5 - 8 тысяч за три дня нежной дружбы или 10 - 15 тысяч за неделю вечной любви; на
вытянутые стреч-лимузины, которые здесь арендуют на всю ночь, чтобы ездить из клуба в клуб
(в этих лимузинах есть все - от музыки, наркоты и выпивки в холодильнике до кнопки
разделительной стенки, которой можно отгородиться от водителя и предаться неотложной
любви, не выходя из машины); а также на выпивку и еду - действительно замечательную в
"Опиум-гарден" и "Кроу-бар".
Впрочем, стоп! В "Опиум-гарден", что на углу Коллинс-авеню и Сэконд-стрит, и в
"Кроу-бар", что на углу Вашингтон и Эспаньол, мы идем в четверг, по четвергам здесь главная
майамская тусовка. Хотя я не уверен, что вас туда пустят. Дело в том, что по четвергам пускают
сюда далеко не всех, по четвергам тут особый фейс-контроль: перед входом в "Опиум-гарден",
огороженным канатом, стоит огромная толпа, но три рослых и стильно одетых
"гарда"-охранника, которые знают в лицо всю местную богему, пускают в клуб только ее, а из
незнакомых выбирают лишь юных красоток в сопровождении богатых спутников. А всякие
занюханные и одинокие старперы вроде меня могут попасть в эти клубы только по-русски -
сунув кому-то из "гардов" двадцатку в карман, а затем заплатив в кассу еще полтинник...
Но уверяю вас, эти расходы - не зря. По четвергам здесь можно встретить любую
знаменитость - от Мадонны и Курниковой до Сафина, Сталлоне и ди Каприо. Кстати,
Мадонна внешне ничего особенного собой не представляет, а так - пигалица, и легенда
говорит, что охранник этого клуба как-то сказал ей: "Ты, крошка, потусуйся здесь еще малость
- говорят, что сегодня Мадонна приедет..."
А вообще "Опиум-гарден" - это потрясное место, два этажа затененных ресторанов и
танцевальных залов, оформленных в греческом стиле, с роскошными шторами, портьерами,
скульптурами, порталами и прочими атрибутами древнегреческого эпикурейства и разложения.
В каждом зале своя тусовка и своя музыка - электронная, хип-хуп и самая модная -
африканская. Прав был мой профессор: загляните в самые модные молодежные клубы -
Америка африканизируется, мексиканизируется, мусульманизируется и рэпируется, даже в
ночных клубах люди уже дергаются под африканские тамтамы...
Впрочем, не любо - не слушай, а тусоваться не мешай, ступай в "Кроу-бар", там
следующая возрастная ступень - от 30 и выше, адвокаты, врачи и "экзекьютивс", то есть
управленцы и менеджеры крупных компаний - танцует "техно-мьюзик"...
Что у нас осталось? Пятница, суббота и воскресенье. Сами понимаете, это святые дни, это
сезон закрытия деловых конференций и научных симпозиумов и, следовательно, лирических,
драматических и даже трагических прощаний sugar-daddies, сладких папаш, со своими юными
майамскими подругами. Сколько нежности, слез, мокрых платочков, шампанского,
прощальных ужинов на круизных яхтах и подарков из ювелирных лавок и бутиков от
парижских кутюрье! Сколько страстей, экстаза, прощальных клятв, эротических стриптизов и
бурных оргазмов! В ночном Майами вдоль набережной иллюминированы все яхты; казино
"Принцесса" совершает два рейса - днем и вечером; в городском концертном зале дают
заезжую оперу или мюзикл; а на Саус-Бич забиты все ночные клубы и рестораны - от
фешенебельных "Перл", "Спэйс" и "Опиум-гарден" до разночинных стриптизников
"Мадонна", "Дэжа-вю", "Лас-Вегас-кабаре", "Майами-голд" и "Дол-хаус". При этом "Спэйс"
работает нон-стоп, чтобы вы могли оттянуться перед отлетом в любое время суток, и
отъезжающие, выписавшись из своих отелей, прибывают сюда с чемоданами, гуляют, пьют,
танцуют и отдыхают в интимной прохладе "шампанских комнат" до последних минут...
А если вам хочется взбодриться "на дорожку" или оторваться "на посошок", то по дороге
в аэропорт, буквально в нескольких милях от него, есть неплохой стриптиз-клуб "Голд спрайт",
куда заезжают на такси и на лимузинах на час-полтора до вылета. Здесь, не извлекая чемоданов
из багажников такси, люди заряжаются зрелищем прощального стриптиза - той удивительной
смесью тропического загара, огромных денег, ночного порока и спроса на изысканную
женскую ласку, которая и есть флоридский коктейль кубино-бразильско-европейской красоты,
то есть девушек с вытянутым под метр девяносто станом, идеальными, как у кукол Барби,
ногами, совершенными бедрами, греческим бюстом, чувственными африканскими губами и
карибским музыкальным темпераментом. Их тела отмыты в самых дорогих шампунях, их ногти
обработаны в самых дорогих салонах красоты, их волосы сияют блеском волос египетских
цариц, их грудь подтянута и округлена у самых дорогих пластических хирургов, а их маленькие
татуировки выглядывают из-под их дорогого белья в таких местах...
Но - стоп, господа! Объявляется посадка на самолет, вылетающий из аэропорта Майами,
пассажиров просят пройти в самолет. До встречи, дорогие sugar-daddies, welcome to Miami, see
you soon!
Я вынырнул из этого водоворота в конце февраля, когда в мотеле "Монако", куда я
прикатил из "Солид-голд" с бразильской девушкой Лолой, администратор отказался взять мою
российскую "визу" - на ней, как оказалось, уже не было ни копья! Правда, на комнату и на
девушку я какую-то наличность еще наскреб по карманам (в связи с обвалом на
международном финансовом рынке и дефицитом туристов в Майами цены тут сильно
снизились и на то, и на другое), но настроение у меня сразу же опустилось, причем
повсеместно, и я вернулся домой где-то в пять утра. Здесь я прослушал на автоответчике
очередную порцию матерных звонков Банникова и Харунова, требовавших завершения
операции, мысленно сверил их с газетными сообщениями о том, что усилиями силовых и
финансовых структур стран НАТО во всем мире арестовано и заморожено больше ста
миллионов долларов "Аль-Каиды" и других исламских экстремистских групп, и понял, что
пора кончать эту игру - Харунов или, точнее, Хаттаб уже дошел до ручки. Бен Ладену, если он
жив, и всем остальным арабским спонсорам Хаттаба уже не до Чечни, и потому, если хакерам
Хаттаба не удалось взломать защиту европейских банков и скачать с их счетов деньги, то
кожлаевские миллионы нужны этому Хаттабу как воздух. Война - это деньги, и не какие-то
у.е., а настоящая полновесная валюта. А когда ее нет, солдаты перестают воевать, генералы
перестают думать, а вождей вешают, как фашистов в Нюрнберге.
Телефон зазвонил коротким гудком, и тут же щелкнул, включаясь, автоответчик. Я
посмотрел на часы. Было 5.54 утра, а в Москве соответственно 13.54, конец обеденного
перерыва.
Прокрутив мое двуязычное приветствие с предложением "live your massage - оставьте
ваше сообщение, я вам обязательно позвоню", автоответчик переключился на запись, и я тут же
услышал родную русскую речь с узбекско-кавказским акцентом:
- Ты, -! Я твою - -! Какого - ты молчишь, -? Думаешь, мы тебя, -, не достанем? Да я
тебя лично буду в - - в этой - Флориде! Ты понял, -? Это мой последний звонок, - ! Если
ты сегодня же не позвонишь, -, считай себя на том свете, - в - , я твои -на пальмах
развешу!
Щелкнул, выключаясь, автоответчик. За узким подвальным окном занимался рассвет. Да,
по всем параметрам выходит, что пора закругляться, иначе моим - действительно угрожает
опасность.
Я выпил тоник, который нашел в баре, и уснул не раздеваясь. А проснулся где-то часов в
двенадцать, промыл зеленым "Antiseptic" вкус конюшни во рту и в гортани и потопал наверх
ставить точки над i.
Но там, во дворе, возле детских качелей, которые Глен перетащил сюда со двора своего
бывшего дома, выставленного теперь на продажу, я увидел следующую картину.
Полина, стоя на коленях перед Ивом, держала его за плечи и просила:
- Стой! Ну, стой, Ваня! Ну, пожалуйста!
Однако стоило ей отпустить руки, как мальчик падал. Причем не на бок падал и не вперед
или назад, а именно опадал, оседал на этих подкошенных в параличе и совершенно
безжизненных, будто ватных, ногах.
Полина подхватывала его в последний момент, поднимала, держала за плечи и,
заглядывая ему в глаза, требовала опять:
- Стой! Ну, попробуй стоять! Ну, вот же твои мышцы, вот! - И, одной рукой держа
мальчика, она второй теребила его икры, вроде и вправду слегка утолстившиеся. - Ну, постой!
Пожалуйста!
Потом отпускала руки и...
Глядя на нее своими непроницаемо-угольно-черными глазами, он опять оседал и валился
на землю.
- Блин! - в отчаянии вздергивала она его. - Ваня! Ты попробуй! Ну хоть минуту
постой!
Я подошел поближе, она повернулась на звук моих шагов и вдруг закричала в истерике:
- Уйдите! Уйдите!!!
- Что с тобой? Успокойся!
- Уйдите вон! - Она выпустила Ваню, он опять рухнул, неуклюже, как тряпичная кукла,
и лицом прямо в песок, и Полина рухнула рядом с ним лицом в землю и завыла, просто завыла
в голос, как русская баба где-нибудь в Твери: - У-у-у-у... У-у-у-у...
Да, чуда не произошло. Кровь, которую Полина старалась травяными припарками
привлечь в сосуды и капилляры мышечной ткани ног мальчика, и массаж, с помощью которого
она разминала и разрабатывала эти мышцы, не наполнили его ноги силой...
Но я удивился не этому, я поразился тому, как изменилась сама Полина. От прежней
зеленоглазой нимфы, русалки и сказочной Аленушки остался только рост, ничего больше -
она исхудала до костей, она выглядела теперь как обметенная метла.
Впрочем, я, кажется, выглядел еще хуже.
- Зачем вы меня привезли сюда? Зачем? - хрипло рыдала она, валяясь в траве. - Я не
хочу жить!.. Не хочу-у-у!..
Обычно, когда женщина плачет, это сигнал к тому, чтобы ее пожалели, это у них, как у
детей, зов и требование любви.
Я шагнул вперед и погладил ее по голове, но она тут же с ненавистью отпрянула и даже
отползла по траве.
- Не-ет! Не трогайте меня! Я ненавижу вас! Ненавижу! Уйдите!
Я поднял Ваню, разбившего себе лицо, и отнес в дом. И там, умывая его под краном, я
вдруг ощутил какое-то странную мимолетную судорогу, прошедшую в икрах его ног. Словно
он напряг эти мышцы и тут же отпустил. Или мне это показалось?
Я отстранил его от себя, посадил на край раковины и посмотрел ему в глаза.
- Listen, boy! - сказал я ему по-английски. - Ты ее ненавидишь, да?
Он посмотрел на меня своими горящими ненавистью антрацитными глазами и тут же
отвел их в сторону.
Но я уже все понял и требовательно встряхнул его:
- No! Посмотри на меня! Ты уже можешь стоять, я знаю! Просто ты ее ненавидишь. И
меня тоже. Да? Говори! Я знаю, что ты можешь говорить! Ты ненавидишь нас за то, что мы
отняли тебя у мамы Сементы, правда? За то, что мама Семента бросила тебя, да?
И я повернулся к Полине, вошедшей в дом.
- Дура! - сказал я ей по-русски. - Он не верит, что ты его родная мать! И никогда не
поверит! Семента носила его на руках, как куклу, а ты отняла у него Сементу и еще требуешь,
чтобы он стоял и ходил! Понимаешь? Он назло тебе будет падать! Назло, понимаешь?!
Она застыла с открытым ртом.
- И в кровать он, наверное, писает уже, - сказал я. - Да? Она кивнула, в ужасе от такой
простой догадки.
Я отнес Ваню в манеж, посадил к игрушкам, и мне показалось, что в его узких, как у
Кожлаева, детских губах прячется улыбка злобного торжества. Словно он понимал и
подтверждал то, о чем я говорил по-русски.
Да, оказывается, вы можете свернуть горы, получить документ, который на основе
неопровержимых анализов ДНК будет свидетельствовать о том, что это ребенок ваш, родной,
кровь от крови и плоть от плоти, вы можете даже отнять его у приемной матери, победить его
парез и вдохнуть жизнь в его парализованные ноги, но это еще не значит, что вы вернули себе
своего СЫНА.
- Что же мне делать? - тоскливо говорила Полина.
Я не знал, что ей ответить. Ив не хочет быть Ваней, он не хочет "маму Полину" и не хочет
для нее ни стоять, ни ходить. Он боится стоять. Он знает, что, пока он не стоит и не ходит, его
будут носить на руках, жалеть и нянчить всю жизнь, как это делала mammy Cementa. И он
сделает все, что в его детской власти, чтобы вы вернули ему его прежнюю жизнь и прежнюю
маму. Он будет падать, разбивать себе лицо, писать и какать в штаны и в кровать, плеваться
манной кашей и не говорить с вами ни по-английски, ни тем паче по-русски - потому что он
хочет, чтобы вы вернули ему его прежнюю маму - Сементу. Что вы можете сделать? Показать
ему анализы ДНК, полученные из Гамбурга? Объяснять ему? Лупить его? Что?
Я молча ел овощной суп, который налила мне Полина.
- Я получила все документы, - сказала она. - Теперь я его законная мать. Но что
толку?
Я молчал. Она знает, что она должна делать, это было оговорено еще в декабре.
- Мы уезжаем в Небраску... - сказала она.
- Что? - Я изумленно поднял голову от тарелки.
- Мы не можем здесь жить, тут все ужасно дорого. Глен нашел работу в Небраске.
- Ты собираешься с ним жить?
- Да. Собираюсь.
- Ты что - его любишь?
- Ну... - Она отвела глаза. - Какая разница? Он хороший человек...
- Я тоже хороший человек.
Она досадливо поморщилась:
- При чем тут?.. - и села к столу. - Смотрите. Если я поеду в Россию, что меня ждет?
Рыжий меня убьет, Ваню отдаст какой-нибудь бабке, а его наследство переведет на себя. Я же
слышала ваш разговор про Масика, который попал под машину...
- А я? - сказал я. - Ты меня не учитываешь.
- И вас он тоже убьет. Зачем ему свидетели?
Нужно признать, она была недалека от истины. Хотя у меня на этот счет были кое-какие
другие соображения, но я еще не мог их доверить ей. И поэтому я сказал:
- Знаешь, у нас в академии был учитель, полковник Маневич, он говорил, что все нужно
делать по этапам. Наш следующий этап: развод с Гленом, чтобы ты могла легально вывезти
отсюда ребенка.
- А если я откажусь?
- Вывезти ребенка или развестись с Гленом?
Она молчала.
- Знаешь, - сказал я, - тебе совсем не обязательно ехать с ребенком в Россию...
- А куда же?
- Мы можем поехать в Европу. В Италию, например. Или в Брюссель...
Я знал, что это слабый довод, но других у меня пока не было. Полина усмехнулась:
- На какие шиши?
- У нас будут деньги...
- Нет. - Она встала. - Я никуда не поеду, ни в какую Италию. Хватит. У меня есть сын
и есть муж. Пусть он американец...
- Но он хороший человек, - усмехнулся я и тоже встал. - Спасибо. Суп был
замечательный. Когда вы собираетесь ехать?
- Не знаю... Глен сказал: через неделю.
- Неужели ты думаешь, что я тебя отпущу?
Она усмехнулась:
- А что вы будете? Драться? Так вы не в России, вы тут приезжий. - И она ушла в
гостиную, достала из кладовки складной массажный стол.
У Вани, по ее расписанию, наступал час массажа.
Это был такой новый и не предвиденный никем поворот, что я был вынужден доложить о
нем начальству. Факс Банникову (я не хотел объясняться по телефону ни с ним, ни с
Харуновым) выглядел просто:
Полина отказывается разводиться с Гленом. Они собираются переезжать в Небраску,
где Глен нашел новую работу. Прошу дать мне еще неделю на дополнительные усилия. О
результатах сообщу. Павел.
Докладную в другую инстанцию пришлось кодировать, она выглядела так:
Petya@mail.ru. Форс-мажорные обстоятельства требуют играть флоридский вариант.
Немедленно высылайте гарантийное письмо. Оно должно быть у меня через 24 часа. Пол.
Что чувствуют космонавты перед взлетом? И что будут чувствовать астронавты, покидая
чужую планету - пусть даже самую прекрасную?
Я стоял у окна, смотрел на эти гребаные пальмы и цветущие кактусы, на зеленую траву и
чистые мостовые Сэндвилла и думал: нет, в раю жить нельзя! Даже sugar-daddies не
выдерживают здесь дольше недели - при всех их деньгах, яхтах и замечательных флоридских
девочках особого карибско-бразильско-европейского розлива. Пусть здесь тепло и солнечно,
пусть вместо наших нахальных серых воробьев и каркающих черных ворон здесь летают
пеликаны, зеленые попугайчики и красногрудые кардиналы, пусть тут круглый год можно
плавать в изумрудно-зеленом океане и загорать на золотых пляжах, но - "где-то далеко идут
грибные дожди"...
Скажете, что это пошло, банально и mauvaiston, но я стоял у окна и чувствовал себя
Тихоновым из "Семнадцати мгновений весны". И даже когда я ездил в "Home depot" за еще
одной торпедой-контейнером сжатой пены "FFE"... или получал по электронной почте
очередные инструкции от "Пети"... или подключал эту торпеду "FFE" к системе
sprinklers-распылителей... или расписывался в приеме пакета экспресс-почты "DHL" (блин, до
чего же американцы любят аббревиатуры!)... или прятал содержимое этого пакета за решетку
кондиционера в своем бэйсменте... или стирал из памяти ноутбука все свои дневниковые записи
и потуги на роман - в самом деле, ну кому нужна эта писанина?., или прислушивался по ночам
к каждому шороху за окнами... или смотрел, как Полина и Глен пакуют свои чемоданы и
картонные коробки с игрушками Ива, - этот мотив из фильма Юлиана Семенова и Татьяны
Лиозновой, эта простенькая, как унылый подмосковный дождь, мелодия Микаэла Таривердиева
все не отлипала от меня, а всплывала во мне, словно поплавок на рыбалке с Федей Синюхиным.
Да, там, дома нам снятся жаркие страны, теплые пляжи и языки океанских прибоев, по
которым можно бегать босиком даже в марте, когда в Москве минус 20° и окна черствеют от
инея. Но здесь...
Ладно, признаюсь еще в одной слабости.
Когда 3 марта, вечером, Глен притащил на своей "тойоте-терсел" небольшой прицеп
"U-hold" для их чемоданов и ящиков, уже сложенных у парадной двери для утренней погрузки
и вояжа в Небраску, я сказал:
- Глен, мне нужно с тобой поговорить.
- Конечно, - тут же ответил он с испугом. - Я готов.
- Мы должны говорить при Полине, позови ее.
Он послушно поднялся на второй этаж и спустился с Полиной.
- Сядьте. - Я показал им на пустой стол в гостиной.
Они сели за стол. За окном ветер кренил и трепал верхушки пальм, к Флориде
приближался очередной ураган. Полина смотрела на меня как на врага, но я проигнорировал
это, я сказал:
- Глен, ты помнишь Виктора? Ее жениха, с которым она сюда приехала?
- Да, конечно, - ответил он.
- Ты знаешь, что он бандит?
Глен пожал плечами:
- Да, Полина мне сказала. Но это уже не имеет значения...
- Имеет. Он может прилететь в любой момент и убить тебя.
- Я так не думаю...
- А ты подумай.
- Я думал. Если он не прилетел за ней в январе и феврале, то сейчас тем более...
- А если он прилетит?
- Я буду с ним драться.
- Ты? - удивился я.
Глен сунул руку под пиджак и извлек из-под мышки пистолет.
- Ого! - сказал я. Это было как раз то, чего я опасался даже больше, чем рыжего
Банникова. - Можно посмотреть?
Глен, поколебавшись, отдал мне пушку - совсем неплохой немецкий "НК", "Hekler &
Koch USP Compact" американского калибра .45АСР с несколько потемневшим серебряным
верхом. Я вынул обойму, понюхал дуло. Глен и Полина напряженно следили за моими руками.
Судя по запаху, из пистолета стреляли не так давно. Глен, конечно, купил его вовсе не ради
Банникова, а для защиты от меня.
- Подержанный, - сказал я. - Где ты его взял?
- В Холландэйл. Там есть магазин и тир.
Я кивнул, я знал это место, там есть любое оружие от "маузеров" и "узи" до
"Калашникова".
- Почем? - спросил я.
- Двести баксов, - ответил Глен.
- Что вы хотите от нас? - по-русски сказала Полина, не выдержав этой игры.
Я повернулся к ней и тоже перешел на русский:
- А что ты родная мать Вани, ты ему тоже сказала?
- Да! Сказала! А что?
Практически у меня не оставалось никаких козырей, но я еще потянул паузу, потом
произнес:
- Н-да... Ну что ж... - и развел руками. - Вы свободны...
Глен потянулся за пистолетом, но я сунул обойму в карман.
- Нет, пушку ты получишь утром.
Глен посмотрел на меня, словно примериваясь, броситься на меня или нет, и я
усмехнулся:
- Остынь. Я профессионал.
Он расслабился. А я повторил:
- Ты получишь свой пистолет. Утром. Спокойной ночи...
- Спокойной ночи, - ответил он.
- Сволочь! - по-русски сказала мне Полина. - Я тебя ненавижу...
- Good night, - ответил я ей по-английски и, не вставая со стула, смотрел, как они
плечом к плечу стали подниматься по лестнице в свою спальню.
Вздохнув, я посмотрел в темное окно, иссекаемое дождем, и поплелся вниз, в свой
бэйсмент. Телефон молчал третьи сутки, и автоответчик светился крохотным непрерывным
огоньком. Я вылущил из обоймы пули и ссыпал их одну за другой в унитаз. Я не боялся, что он
засорится, я знал, что пользоваться этим агрегатом мне уже не придется. После этого я положил
пистолет в свой тайник за решетку кондиционера, выжал из бутылки "Hennessy" остатки
коньяка себе на язык и на грудь, бросил бутылку рядом со своим диваном, погасил свет и лег
спать не раздевшись.
Конечно, уснуть я не мог, как ни пытался. Если они не явятся до утра, то либо я полный
остолоп, либо...
Наверное, я все-таки уснул под шум дождя и ветра, потому что не услышал шагов за
окном, а проснулся только от звука их шагов на первом этаже. Если вы не умеете летать, то
скрыть свое перемещение по американскому дому невозможно, хотя тут всюду лежат
синтетические ковры. Впрочем, это я уже говорил...
Я взглянул на фосфоресцирующие в темноте стрелки часов на столе. Было 4.20 утра, и
ураган за окном стихал.
Судя по их осторожным шагам, их было трое. Двое тихо, как ангелы, взошли на второй
этаж, а третий двигался ко мне замедленной походкой рыси. Интересно, кого они будут брать
раньше - меня или молодоженов? На их месте я бы начал с меня - хотя бы из уважения к
моему армейскому званию.
Так и есть - наверху ни звука, а дверь в мой бэйсмент тихонько скрипнула.
Кажется, я буду иметь дело с профессионалом - после скрипа целую минуту ни звука, ни
шороха.
Потом - узкий луч фонарика по стене... по полу... по пустой бутылке "Hennessy" на полу
возле меня...
Я закрыл глаза и заставил себя сконцентрироваться на дыхании, оно не должно
прерываться и обязано выглядеть тяжелым, как у пьяного.
Конечно, светить мне в лицо он не стал, а все так же кошачьи-рысьи приблизился к
дивану, постоял надо мной, принюхиваясь, и наконец сунул мне в ухо дуло пистолета. Но ему
пришлось больно вдавить пистолет в мою ушную раковину, прежде чем я "спьяну" разлепил
глаза.
- Тихо! - сказал он шепотом. - Без фокусов. Вставай.
Я повел глазами из стороны в сторону, словно примеряясь, куда мне броситься, но он еще
сильнее вдавил пистолет в ухо и предупредил:
- Даже не вздумай!
Я расслабился, покорно сел на диване.
- Вставай. Медленно... - сказал он, отступив на шаг и держа пистолет в руке.
Теперь я по абрису его фигуры понял, что это не один из показушных Шварценеггеров
Банникова, а кто-то из Сталлоне Харунова.
- На стул!
Я сел на стул к своему компьютеру.
- Ноги вместе! Руки за спину!
Я повиновался.
Он надел мне на руки петлю из капронового троса и затянул его с такой силой, что руки
должны онеметь через минуту.
- Ноги!
Я послушно поднял ноги, он затянул их таким же капроновым тросом.
Потом липкой лентой заклеил мне рот от уха до уха. И сказал куда-то в микрофон,
спрятанный у воротника:
- Первый готов. Давайте остальных. - Только после этого он облегченно выдохнул,
включил свет, отбросил ногой пустую бутылку "Hennessy" и презрительно добавил уже для
меня: - А еще полковник, блин! Вот почему мы в Чечне столько мудохаемся!
Отвечать было нечем - рот был залеплен. К тому же наверху уже раздался шум,
испуганный вскрик Полины и мужские голоса:
- Лежать! Не двигаться! Don't move!.. Так, одевайтесь!..
Через минуту еще два Сталлоне притащили в бэйсмент полуодетых Глена и Полину с
залепленными ртами. Их руки были связаны такими же, как у меня, капроновыми тросами.
Сталлоне, который брал меня, снова доложил в микрофон:
- Первый! Первый! Я второй! Все в порядке: взрос
...Закладка в соц.сетях
