Жанр: Социология и антропология
Культурология XX век энциклопедия Том 1-2.
...Must Choose. Tokyo; N.Y., 1976;
Постижение истории. М., 1991;
1996; Цивилизация перед судом истории. М.; СПб., 1996.
Лит.: Маркарян Э.С. О концепции локальных цивилизаций. Ер., 1962; Конрад Н.И.
Диалог историков // Конрад
Н.И. Избр. труды. М., 1974; Рашковский Е.Б. Востоковедная проблематика в
культурно-истор. концепции
А.Дж. Тойнби. М., 1976; Григорян Б.Т. Философия и философия истории // Философия
и ценностные формы
сознания. М., 1978; Семенов Ю.Н. Социальная философия А. Тойнби. М., 1980;
Губман Б.Л. Смысл истории.
М., 1991.
Б.Л. Губман
ТОТАЛИТАРНАЯ КУЛЬТУРА
- официальная культура тоталитарных режимов, исторически сложившихся в 20-30-е и
40-50-е гг.
(Россия/СССР, Италия, Германия, Китай, Сев. Корея, Вьетнам; в меньшей степени
это относится к странам,
где тоталитарный режим носил более умеренные и мягкие по отношению к культурным
процессам формы и
эволюционировал в сторону размывания тоталитарной специфики - Испания,
Португалия, Греция периода
"черных полковников", или просуществовал сравнительно недолго, а потому не успел
оказать глубокого
влияния на культуру, например в Кампучии). Несмотря на глубокие геогр., полит, и
этнонац. различия классич.
тоталитарных режимов (коммунистический при Сталине, Мао Цзэдуне, Ким Ир Сене;
фашистский при
Муссолини, нацистский при Гитлере и т.д.), порожденная ими Т.к. принципиально
сходна. Т.к. отличается
жесткой управляемостью сверху и опорой на массовый, аффектированный энтузиазм
260
снизу; политико-идеол. заданностью, клишированностью форм и апелляцией к
простейшим архетипам
архаич. (мифол.) сознания; преданностью (как правило, вынужденной и показной)
правящему режиму и его
вождям (что сопровождается низкой лестью и дешевой полит, конъюнктурой) и в то
же время
псевдодемократизмом, выражающимся в поэтизации безликого "простого человека" из
народа и
безудержной апологетике самих народных масс как воплощения вековой мудрости,
истор.
целеустремленности и внеистор. правоты.
Т.к. в любом ее истор., полит, или нац. варианте преследует гл. цель -
консолидацию и сплочение нации
вокруг властных структур гос-ва, персонифицирующих деспотич., жестокий и
беспринципный режим в трех
его конститутивных ипостасях (единств, полит. партия, узурпировавшая полноту
власти во всевозможных ее
аспектах и проявлениях; армия и военно-промышленный комплекс, оказывающиеся в
центре всей полит.,
экон., духовной жизни страны и безраздельно милитаризирующие ее хозяйство, быт,
науку, спорт, личную
жизнь ее граждан и т.п.; органы госбезопасности (тайной полиции),
монополизировавшие сферу
"засекреченной информации" (постоянно расширяющуюся) и потому получающие
неограниченные
полномочия в отношении сбора и хранения конспиративных сведений во всех областях
деятельности, а также
контроля за их распространением и возможности давления на все стороны обществ,
жизни. Т.к. держится на
пропаганде монополизированной партийной идеологии, военизированном жестоком
"порядке" и
апологии "силы", а также на преувеличенной роли гос. "тайны" и необходимости
"охранять" ее от
посягательств многочисл. внешних и внутр. "врагов" (гос-ва, нации, народа,
полит, строя). Особенно
эффективно Т.к. выполняет эти функции в чрезвычайных ситуациях, к-рые сама же
она и моделирует,
поддерживая напряженную атмосферу "осажденной крепости" в отношениях с внешним,
враждебным миром,
а внутри страны нагнетая нетерпимость к любой "инаковости" (в поведении,
деятельности, мыслях); насаждая
среди населения бдительность, подозрительность, "шпиономанию"; постоянно
организовывая идеол.
кампании по борьбе с явными или потенциальными "врагами" в любой сфере или
выдвигая тот или иной
эталонный "пример для массового подражания" (энтузиазм в труде, боевая и
политическая подготовка,
борьба с "врагами" нации или народа, верность вождю и т.п.).
Т.к. в своей приверженности к мифол. архетипам консервативна и архаична; ее
любимые образы - атлет,
борец, вооруженный воин, готовые к преодолению трудностей, выполнению почетного
задания или подвига;
дородная мать-героиня, воплощающая плодородие земли и продолжение рода;
умиротворенный и
величественный вождь, снисходящий до общения с простым народом или взирающий на
него с высоты;
ликующие и воодушевленные массы,объединенные в торжеств. шествии, военном или
спортивном параде, в
боевом строю или трудовом порыве; семейная идиллия как символ всеобщего счастья
и пр. Нагнетание
идеол. лжи, помпезности, преувеличенного оптимизма, не только предваряющего
будущие проблемы, но и
подготавливающие их в сознании людей, культовой идеализации отд. людей,
ситуаций, идеологом требовало
от официальной Т.к. (в ее непосредственно политико-идеол., литературно-худ ож.,
архитектурных, филос.,
научных и иных формах) столь же преувеличенного жизнеподобия, показной
"правдивости" и самоочевидной
наглядности, понятности и доступности для самого непросвещенного,
малограмотного, идеологически
одурманенного субъекта культуры (каковыми в своем большинстве и были реципиенты
Т.к.), что создавало в
рез-те характерный эффект неразрывной спаянности правды и лжи в искусстве и
пропаганде, в философии и
науке, в повседневной жизни и полит, доктринах.
Фотогр. конкретность одушевлялась религ. пафосом, эмпирич. данные естеств. наук
дополнялись
философско-идеологизированной их интерпретацией, полит. акции наполнялись
нарочитой эстетизацией
(театрализацией, декламацией, броским украшательством, яркой зрелищностью);
настоящее проецировалось
в сияющее будущее и подкреплялось величественными аналогиями в героич. прошлом и
тем самым
мифологизировалось в качестве живой вечности "тысячелетнего гос-ва" и его
создателя, хранителя и
защитника - народа. В зримых чертах повседневности проступали контуры обещанного
всеобщего рая,
начинающего как будто реализовываться; должное заслоняло в сознании сущее.
Фактически в Т.к.
художественно-идеол. проект замещал реальность, и действительность превращалась
в огромное,
безграничное во времени и пространстве "произведение искусства", создаваемое
народом по манию полит,
демиурга мира, во всенародное эстетико-полит. действо, уходящее своими корнями в
мифол. глубины
истории, а своей вершиной уносящееся в необозримые дали утопии.
"Всеединство", небывалая целостность и непротиворечивость об-ва и его культуры
достигались при
тоталитаризме за счет включения и нагнетания до небывалого размаха
социокультурного механизма
селекции, отвергающего, изгоняющего, а подчас и обрекающего на уничтожение всего
того, что
противоречит художественно-полит. проекту идеального гос-ва, мешает его
функционированию,
препятствует его неограниченному росту и величию. Отсюда неизбежность насилия
как "повивальной бабки
истории" (Маркс), классовой или нац. борьбы, террористич. акций "устрашения",
"возмездия", идеол. и полит,
кампаний против "инакомыслящих" всех направлений и видов как инструментов
"переделки" об-ва, волевой
"перековки" человека из "старого" в "нового", создания принципиально "новых",
небывалых ранее явлений
культуры (философии, лит-ры, искусства, архитектуры, науки, техники, обществ.
сознания и поведения и т.п.).
Во всех этих и подобных "преобразоват." процессах культуре отводилась роль
"придатка политики",
"служанки" режима, и эта подсобная, вспомогат. роль культуры в достижении по261
лит., экон., военных или воспитат. целен не только идеологически обосновывалась,
но и всячески
стимулировалась методом "кнута и пряника".
В рез-те интеллигенция, деятели культуры, ученые и инженеры в тоталитарном госве
сами становились
объектом целенаправленной селекции (наряду с партийно-гос. элитой отобранных и
политически
благонадежных ученых, художников, мыслителей формировалась когорта
"отверженных", нац. "изгоев" -
вредителей, пособников иностранных спецслужб, антинародных "декадентов и
формалистов", врагов или
идейно незрелых, вольно или невольно заблуждающихся, а потому требующих
насильственного
"исправления" и "перевоспитания"). В своем социокультурном "отборе" власти
ориентировались не только на
соблюдение неких политико-идеол. догм и шаблонов (вроде "партийности" и
"народности", "идейности" и
"правдивости", "нужности" или "понятности"), но и апеллировали к "здравому
смыслу", "обыденному
сознанию", к обществ. мнению "простого народа", рекрутируя из серой,
необразованной массы готовых
"критиков" совр. им философии, науки, лит-ры и искусства, обличителей
заблуждающихся "мастеров
культуры", носителей истор. правды и т.п. "Верх" и "низ" в культуре менялись
местами: народные массы
"поучали" и "просвещали" деятелей культуры, последние смиренно "учились" у
народа; тоталитарная власть
мотивировала свои решения и вкусы народными интересами и требованиями, симулируя
свое "служение
народу", народ же фактически становился пассивным материалом партийно-гос.
строительства, из к-рого
можно было, казалось, "лепить" любые фигуры в замысленном культурном проекте,
"отсекая" лишнее и
ненужное.
Именно те компоненты культуры и те культурные деятели, к-рые определялись
тоталитарными режимами как
"лишние" и "ненужные", "вредные" или "опасные", в конечном счете становились
носителями
антитоталитарных тенденций в истории культуры и способствовали внутр. распаду и
кризису тоталитаризма.
Так рождались антифашизм или антисоветизм, развивавшиеся и в условиях эмиграции,
за пределами
тоталитарных гос-в, вынуждавших оппозиционные силы выехать за границу, и внутри
страны - в качестве
диссидентского или иного обществ, движения, принимавшего полит, и культурные
формы сопротивления
тоталитаризму. Т. и Г. Манны, Брехт, Ясперс и Фромм в Германии; Гроссман,
Шаламов, А. Сахаров,
Солженицын в России - таковы лишь нек-рые характерные примеры культурного
противостояния
тоталитарной системе. Борьба прототалитарных и антитоталитарных сил в той или
иной нац. культуре
становилась магистральным направлением социокультурной борьбы 20 в. в масштабах
не только той или
иной страны, подавленной тоталитарным режимом, но и всего мира. Поэтому
поражение прототалитарных сил
в этой всемирно-истор. борьбе оказывается - рано или поздно - неизбежным.
Все тоталитарные режимы - правого (фашистского) и левого (коммунистич.) толка во
многих отношениях
почти неотличимо походят друг на друга и взаимно обучаются приемам и методам
"культурной работы" (в
декретировании культурных инноваций, управлении культурными учреждениями,
манипулировании сознанием,
организации культурно-идеол. кампаний и т.д.). Этим объясняется типологич.
сходство всех явлений и
процессов в культуре тоталитарного об-ва, где бы и когда бы оно ни возникало (в
философии и науке,
архитектуре и массовых зрелищах, лит-ре и искусстве, идеологии и культурной
политике). Типологич.
сходство характеризует все варианты Т.к. не только в фазе "расцвета"
тоталитаризма, но и в его истоках, и в
его крушении. Т.к. черпает свои идеи и образы, культурфилос. теории и модели в
культурных процессах
недавнего или отдаленного прошлого, нередко принципиально далеких от
тоталитаризма и непосредственно
его не приближавших.
Особое внимание следует уделить социокультурному генезису российско-советского
тоталитаризма.
Помимо его непосредств. теоретиков-основоположников - Ленина, А. Богданова
(создателя теории
"пролетарской культуры"), Троцкого, Бухарина, Луначарского, Сталина, различно
обосновывавших идеи
социалистич. "культурной революции" и новой - социалистической - культуры, идеи
революц.
преобразования мира по "законам красоты" и высшей духовности вынашивали рус.
символисты, идеи
революц. разрушения старого мира и культуры прошлого несли рус. футуристы; свою
лепту в концепцию
революц. обновления России внесли бывшие "легальные марксисты", а позднее авторы
сборника "Вехи", -
П. Струве, Бердяев, Булгаков, Франк, А. Изгоев, а также др. рус. либералы, не
принимавшие бурж.
цивилизацию Запада и вслед за Герценом и рус. народниками искавшими для России
особый, некапиталистич.
путь.
Особенно велика роль в формировании прототалитарных концепций национально-истор.
развития трех
великих рус. мыслителей вт. пол. 19 в. - Вл. Соловьева, К. Леонтьева и Н.
Данилевского. Первому из них,
Вл. Соловьеву, принадлежит основополагающая идея "всеединства", легшая в
основание Т.к. и оправдавшая
ее селекционный характер. Ко второму, Леонтьеву, относится авторство концепции,
оправдывающей
"деспотизм внутр. идеи" в обществ., гос. и культурной жизни; объясняющей гос-во
как "машину", "частями",
"колесами" и "винтами" к-рой являются отд. человеч. особи; восхваляющей "эпохи
цветущей сложности", в
к-рые обостряются до предела социальные и культурные противоречия, обществ,
неравенство, укрепляется
единоличная тиранич. власть и появляются "гениальные демагоги". Третий,
Данилевский, доказывал
универсальность и исключительность славянско-рус. культурно-истор. типа как
"непоколебимоустойчивого"
(в к-ром синтезируются деятельность религ., культурная, полит. и
общественно-экон. как
органич. взаимосвязанное целое), базовым компонентом к-рого оказывается "полит.
могущество",
обеспечивающее самобытность нации и требующее принесения других компонентов "в
жертву
гос-ву", "закрепощения всех сил народных исключительно полит, целям", ведения
народа "от племенной воли
к гражд. свободе путем полит, дисциплины". Все три взаимополемич. точки зрения
обосновывают
идеократич. характер идеального гос-ва, создание к-рого возможно и необходимо в
России, ибо
подготовлено всей предшествующей рус. социальной и культурной историей.
Н. Бердяев в своих работах "Истоки и смысл рус. коммунизма" и "Рус. идея" шел в
осмыслении генезиса
отечеств, тоталитаризма еще дальше: он усматривал среди оснований Т.к. традиции
рус. деспотич. гос-ва,
восходящие к моек. государям 16 в. и Петру Великому; изначальный синкретизм нац.
миросозерцания,
сохраняющего целостность и неразделимость ("тоталитарность") всех аспектов
картины мира в религ. идее;
коллективизм и общежительность ("коммюнотарность") рус. народа, выделяющие его
среди других народов,
преодолевших рецидивы общинного образа жизни; наконец, рус. мессианскую идею,
принимающую разл.
истор. формы ("Москва - Третий Рим", "Москва - Третий Интернационал"). Т.о.,
получалось, что Т.к. ("рус.
коммунизм") фактически имманентна рус. социокультурной истории и органически
соответствует самому
менталитету рус. народа, т.е. составляет метафизич. фундамент рус. истории,
обусловливающий "судьбу
России" в прошлом и будущем. Несмотря на чрезмерную абсолютизацию общей логики
истор. развития
"рус. коммунизма" у Бердяева, в его концепции коммунистич.
"запрограммированности" рос. истории (или,
по-другому, "предрасположенности" рус. истории к коммунизму) есть глубокий
культурфилос. смысл. По
аналогии с концепцией Т.к. в России Бердяева можно предполагать, что у итал.
фашизма и нем. нацизма, у кит.
и корейского коммунизма есть свои культурно-истор. предпосылки и закономерности,
обусловившие
сначала формирование и затем - рано или поздно - разрушение и распад Т.к.
Исследование феномена тоталитаризма как типа цивилизации, возникшего в 20
в.,началось в кон. 30-х гг.
(под впечатлением успехов гитлеровской Германии и сталинского СССР в гос.
строительстве и идеол.
манипулировании, а также в рез-те политики гос. террора, ставшей "стержнем" всей
общественно-полит,
жизни в этих странах) и впоследствии возобновилось после окончания Второй мир.
войны, когда нацистский
режим в Германии пал, а коммунистич. режим в Советском Союзе укрепился и
распространился на Вост.
Европу и Д. Восток. Ставшие классическими труды по тоталитаризму в его "канонич.
варианте" - X. Арендт,
К. Фридриха и 3. Бжезинского, Р. Арона, В. Гуриана и др. - делали
преимущественный акцент на социальнополит.
и политико-идеол. стороны тоталитарных режимов. Однако все перечисленные
и др. исследователи
тоталитаризма оказались неспособными объяснить предпосылки и причины
возникновения и распада, краха
тоталитарных режимов, сохранение их "следов" и трудно изживаемые последствия в
культуре, обществ,
сознании и структурах поведения. Речь идет, т.о., о типол., парадигмальных
характеристиках Т.к.,
объясняющих генезис тоталитаризма и функции тоталитарных режимов гораздо
отчетливее и глубже, нежели
социально-полит. атрибуты тоталитаризма - генезис и тенденции ценностносмысловой
эволюции Т.к.
В совр. исследованиях Т.к. (а через нее и тоталитаризма) ведущее место занимает
изучение
мировоззренческих, мнимо-, псевдо- и квазирелигиозных мотивов и их комбинаций в
культуре, влияющих на
становление и динамику обществ, (в т.ч. массовых) ментальностей и настроений,
лежащих в основании
соответствующих типов культур и происходящих с ними истор. и функциональных
изменений. В этом
отношении симптоматично выдвижение на первый план исследований тоталитаризма
концепции "полит,
(светских, секулярных) религий", составляющих смысловой "стержень" Т.к. (для крой
характерны культ
полит, власти, некритич. восприятие полит, мифов и идеологом, религиоподоб-ное
сознание и поведение
масс и т.п.), генезиса и эволюции полит, утопий в 20 в., а также механизмов
полит. инструментализации
религии и религ. легитимации полит. власти. Именно в таком ключе развиваются
совр. исследования Т.к. на
Западе и в России, толчком для к-рых послужили "бархатные революции" в странах
Вост. Европы, крушение
советского коммунистич. режима и последующий распад СССР. Среди основоположников
концепции "полит,
религий" следует назвать Р. Гвардини и Э. Фёегелина, идеи к-рых сегодня
разрабатывают X. Майер, X. Линц,
К. Баллестрем, X. Моммзен, У. Матц и др. В русле отеч. культурфилос. традиции
феномен "светской
религиозности" (объясняющий генезис Т.к.) исследовали - вслед за Н.А. Бердяевым
- Ю.Ф. Карякин, А.
Мень, Э.Я. Баталов, Ю.Н. Давыдов, З.И. Файнбург, В.А. Чаликова и др. Несомненно,
что дальнейшее
изучение Т.к. возможно лишь как междисциплинарное исследование - на стыке
культурологии, политологии,
социологии, философии и религиоведения.
Лит.: Оруэлл Д. "1984" и эссе разных лет. М., 1989; Бжезинский 36. Большой
провал: Рождение и смерть
коммунизма в двадцатом веке. Нью-Йорк, 1989; Зиновьев А. Зияющие высоты: В 2 кн.
М., 1990; Сахаров
А.Д. Тревога и надежда. М., 1990; Репрессированная наука. Вып. 1. СПб., 1991;
Джилас М. Лицо
тоталитаризма. М., 1992; Добренко Е. Метафора власти: Литература сталинской
эпохи в историческом
освещении. Мюнхен, 1993; Гройс Б. Утопия и обмен. М., 1993; Сойфер В. Власть и
наука: История разгрома
генетики в СССР. М., 1993; Тоталитаризм: что это такое? (Исследования зарубежных
политологов): ч. 12.М.,
1993; Хайек Ф.А. Дорога к рабству. М., 1992; Арон Р. Демократия и
тоталитаризм. М., 1993;
Голомшток И.Н. Тоталитарное искусство. М., 1994; Геллер М., Некрич А. Утопия у
власти: История
Советского Союза с 1917 года до наших дней: В 3-х кн. М., 1995; Шенталинский В.
Рабы свободы: В
литературных архивах КГБ. М., 1995; Геллер М. Концентрационный мир и советская
литература.
Лондон, 1974; М., 1996; Арсланов В.Г. Ответы культуры на вызов времени: СССР.
30-е гг. Очерки. М., 1995;
Арендт X. Истоки тоталитаризма. М., 1996; Поляков Л.Е. Арийский миф. СПб., 1996;
Пленков О.Ю. Мифы
нации против мифов демократии: немецкая политическая традиция и нацизм. СПб.,
1997; Totali-tarism / Ed. by
C.J. Friedrich. N.Y.; Camb. (Mass.), 1964; "Totalitarismus" und "politische
Religionen". Konzepte des
Diktaturvergleichs. Paderborn; Munch.;
W.; Z., 1996.
И. В. Кондаков
ТОФФЛЕР (Toffler) Олвин (р. 1928)
- амер. футуролог. В 1957-59 - Вашингтон, корреспондент ряда газет и журналов.
1959-61 - редактор
"Форчун". В 1965-67 работал в Новой школе социальных исследований и др. научных
центрах США, в 1965
- проф. Корнеллского ун-та, ряд лет был консультантом разл. обществ, и гос.
учреждений. Т. - один из
наиболее известных теоретиков постиндустриального, или супериндустриального,
информац. об-ва (об-ва
"третьей волны"). Наряду с Д. Беллом и 3. Бжезинским он понимает под
индустриализмом преимущественно
высокий уровень промышленного производства, а под переходом к постиндустриализму
-
деиндустриализацию об-ва по мере роста непроизводств, сферы. Исходит из анализа
амер. модели
капиталистич. развития. Свою теорию он называет "практопией" (практич. утопией),
подчеркивая отличие
созданной им картины обществ, жизни от идеализированных утопических образцов и
от мрачных прогнозов
антиутопий. Его футурологич. установка имеет практич. значение: реальности
сегодняшнего дня
рассматриваются и осмысливаются через призму будущего.
В эволюции воззрений Т. два периода, различающиеся трактовкой общей темы. В
ранних работах
"футурошок" (1970) и "Экоспазм" (1975) внимание акцентируется на кризисных
тенденциях, имеющих
всеобщий характер и вызванных ускорением темпов развития и усложнением обществ,
системы. В более
поздних работах "Третья волна" (1980), "Предпосылки и прогнозы" (1984),
"Смещение власти" (1990)
продолжен анализ кризиса индустриального об-ва, но осн. внимание уделено
становлению нового
социального порядка на следующем, супериндустриальном этапе' эволюции.
В молодости Т. был марксистом, но в своих футурологич. работах уже во многом не
разделяет воззрения
Маркса (как, впрочем, и М. Вебера) на законы функционирования и развития об-ва.
Он отвергает их
утверждение об обязат. возрастании уровня организации об-ва на совр. стадии
развития.
Как и во всех других теориях постиндустриального об-ва, история цивилизации
подразделяется у Т. на три
периода, или волны: аграрную, возникшую 10 тыс. лет тому назад в рез-те перехода
к оседлому земледелию;
индустриальную, продолжительностью около 300 лет, и совр., начавшуюся в 50-е гг.
в США, а затем в
странах Зап. Европы и Японии в связи с развитием информац. технологии.
Анализируя кризис индустриализма, Т. констатирует его всеобщий характер и
подчеркивает, что это имеет
гораздо большие революц. последствия, чем открытые полит, выступления. В работе
"Третья волна"
показано, что кризис охватил все системы индустриального об-ва: нац. гос-во,
экон. и финансовую системы,
социальные и полит, институты, ценности. В своей последней книге "Смещение
власти" Т. указывает на распад
существующих властных структур на всех уровнях и зарождение принципиально новых.
Происходит и
коллапс технократич. планирования, но особенно большое значение имеет экологич.
кризис индустриального
об-ва, вызванный его разрушит, воздействием на природную среду.
Новое об-во "третьей волны" возникает в рез-те более глубокой и значит,
трансформации, чем
индустриальная революция. Т. видит здесь второй великий поворот в истории
человечества, сравнимый
только с переходом от варварства к цивилизации. Происходит пересмотр кода
цивилизации, все шесть
параметров индустриального об-ва меняются на противоположные: стандартизация
заменяется
многообразием, наступает децентрализация, утверждается принцип минимизации,
вместо синхронизации труда
- скользящий график работы, отказ от концентрации производства, полиорганизация
вместо специализации.
Происходит "смещение власти", т.е. меняется соотношение трех ее ист. источников
- принуждения,
богатства и знания. В об-ве "третьей волны" знание становится определяющим
фактором функционирования
власти.
Т. анализирует изменения в осн. сферах об-ва: техносфере (энергетика,
производство, распределение),
социосфере (социальные и полит, институты, система ценностей), структуре власти,
инфосфере (система
социальной коммуникации и информации).
Межличностные отношения в новом об-ве становятся все более неустойчивыми, носят
кратковременный
характер. Семья эволюционирует к новым, разнообр. формам. На смену ценностям
индустриальной эпохи
приходят менее долговечные и более эфемерные ценности. Единая идеология
индустриального об-ва уходит
в прошлое, в новом об-ве согласие утрачено, оно не может прийти к единому
стандарту поведения, языка,
правил. Устанавливается "мозаика" ценностных ориентации, отражающая высокий
уровень дифференциации
социальной структуры об-ва. Классы распадаются на более мелкие образования -
социальные группы,
каждая из них обладает своей "миникультурой" и характерным образом жизни,
благодаря чему происходит
"взрыв субкультур".
В условиях отмирания индустриальной цивилизации люди обостренно переживают
чувство одиночества,
утрату структурного порядка в своей жизни, исчезновение ее смысла и значения. На
этой почве рождается
такое удивит, явление, как всплеск возникновения новых сект и культов. Они
компенсируют эти утраты, что
со264
здает для них возможность требовать от своих членов почти полного подчинения.
"Ради теплоты и внимания,
ожидающих людей в сектах, они часто готовы порвать отношения со своими семьями и
прежним кругом
друзей, отдавать свои заработки секте, отказаться от наркотиков и даже от
секса".
Т. анализирует негативные и позитивные тенденции религ. плюрализма в условиях
широкого распространения
новых религ. движений, используя для этого метафору "рынка спиритуальных
товаров". Речь идет о
предложении беспрецедентно большого выбора вероучений и религиозно-мистич.
практик для
удовлетворения чрезвычайно широкого спектра индивидуальных и обществ,
потребностей, начиная от
разнообраз. методик достижения экстаза до самых причудливых картин мироздания,
от новых форм
монашеских объединений до полувоенных религ. об-в и тайных орденов. Худшие
опасения о возможности
использования подобных "спиритуальных товаров" для осуществления террористич.
актов и антигос.
заговоров вскоре подтвердились. Т. оказался прав, взирая с тревогой на появление
пестрого и шумного
многообразия новых сект и отмечая, в частности, полную неподготовленность
лидеров уходящей в прошлое
индустриальной эпохи к встрече с политич. экстремизмом новых религ. объединений.
Тем не менее он
убежден, что в самой гуще этого спиритуального супермаркета взойдут семена новой
позитивной культуры,
соответствующие требованиям нашей эпохи.
В работе "Предпосылки и прогнозы" Т. отверг обвинения нек-рых зап. марксистов в
технологич. и экон.
детер
...Поділитися у соцмережах
