Жанр: Социология и антропология
Очерки социологии знания
... культуры вообще способны передавать
лишь смутные ощущения и эмоции. Фактически, однако, мы можем
различать больше оттенков выразительного и документального
значений, нежели знаем как идентифицировать их через посредство
теоретических концепций. Можно безошибочно отличить
88
"жизненную атмосферу", выраженную в произведении Моцарта, от
таковой Бетховена, но мы не в состоянии сформулировать это
различие теоретически. Поэтому даже при том, что понятий пока еще
не хватает, все же остается возможным внетеоретические различения
значения, и мы подчас знаем каким образом их произвести, следуя
эстетической интуиции. Ниже следует пример, показывающий, что
"жизненная атмосфера" произведения искусства является не просто
невнятным субъективным состоянием, но, неизменно, отчетливо
структурированным значением, даже если у нас нет понятия для его
теоретического обозначения.
"Сентиментальность" есть форма опыта весьма часто
встречающаяся в качестве выразительного значения. Очень часто
объективное значение (например, изобразительная репрезентация)
сопровождается в субъективном или выразительном измерении
качеством, которое можно обозначить как "сентиментальность ".
Итак, эта "сентиментальность" представлена и замечена еще
прежде того, как для того отчеканено понятие, и определенные
жесты, изобразительные репрезентации и мотивы безошибочно ее
выражают так, что она вполне отличима от некоторых родственных
эмоциональных черт, например печали или меланхолии. Но некогда
этой субъективной формы опыта не было самой по себе - не только
понятия как такового, но даже внетеоретической, интуитивной
формы опыта. Рассматривая произведения того времени, нельзя
говорить о сентиментальности даже в дотеоретическом смысле. В тот
период сентиментальность как таковая не существовала; и даже если
человек испытывал подобное состояние, то он или она не могли
идентифицировать его в качестве особой разновидности чувства (еще
менее того - интерпретировать проявления аналогичных чувств
других людей). Опыт как эталон внутреннего мира приобретает
специфический характер только в том случае, когда он отчетливо
вычленяется из недифференцированного потока опыта в том смысле,
что субъект способен постичь его значение (хотя не обязательно
теоретическое значение). Будучи выделено из простого потока
субъективных состояний, превратившись в нечто объективное -
именно таким образом значение становится значением,
субъективным ли, или объективным, в теоретически определенном
или внетеоретическом ряду. Мы обязаны признать эту сферу
внетеоретического значения как нечто промежуточное между теорией
и интуицией, если не хотим рассматривать все внетеоретическое п
качестве интуитивного и иррационального, - между просто
претерпеваемыми психическими состояниями (фактически
иррациональными) и областью теоретического значения мы имеем
эту широкую прослойку нетеоретических, но наполненных смыслом
структур опыта. К этой сфере принадлежит значительная доля
выразительного и документального значения, и оно открыто для
понимания даже при том, что соответствующие понятия пока что
отсутствуют. В ходе эволюции постепенно выковывается все больше и
больше понятий для обозначения его сути, и, таким образом, то, что
поначалу различалось в нетеоретическом смысле, позже становилось
возможным отождествить концептуально. В любом случае,
совершенно недопустимо исчислять генезис формы опыта со
времени, когда отчеканена концепция, которая его определяет.
3. Но область значения распространяется шире, нежели
теоретическое значение, вместе со сферой нетеоретического
значения, представленной продуктами культуры, которые признаны
официальной и академической традицией. Существует глубинная
культура, в структуре которой присутствует нечто вроде смысла; он
выделяется в простом потоке, он может стать интенциональным
объектом, он может быть представлен, он "воображаем в виде
значения" и по этой причине его тождество с иррациональной почвой
бытия все еще не установлено. Речь идет об вместилище моделей
опыта (того типа, ссылаясь на ряд. которых, мы уже отыскали какието
названия: возмущение, меланхолия, неуступчивость, настроение
fin de siecle - то, что получило название "numinous"' "* и т.д.); и они,
если только имеют собственную культурную историю, являются не
просто субъективно переживаемыми жизненными событиями, но,
несомненно, имеют значение и выделяются из жизненного потока как
явно значимые сущности. (Боль как вегетативное состояние, в
котором живут, не имеет истории; с другой стороны,
сентиментальность, по большей части, ее имеет.) Мы погружаемся в
сферу радикально бессмысленного, полностью иррационального
лишь тогда, когда забываем весь накопленный опыт, совершаем
поступки, не имеющие ясного смысла, оказываемся во мраке
неупорядоченного. И уже только из этого следует, что мы не
"понимаем" область неупорядоченного ни в каком смысле слова. Мы
* Конца века, "упаднического" (франц.).
живем в этих поступках, держимся вместе с ними на плаву -
возможно, они окрашивают наши жизни, быть может, даже являются
наиболее жизненной частью нашего существования. Однако они
представляют собой интенциональные объекты, на самом деле мы не
"имеем" их ни в интроспекции, ни в наблюдении другого психэ. Мы
не понимаем этот сегмент нашей, психологической жизни в нас
самих, в других. Но если взять что-то, что в любом случае наполнено
смыслом, то, чтобы его понять, мы всегда можем положиться на
интуицию разума, которая почти столь же состоятельна, что и
понимание теоретических словесных значений. В этом отношении
между нашим собственным психэ и посторонним существует только
одно различие, а именно: мы не в состоянии воспринимать значение,
находящее отклик в ком то другом, без посредничества чувств. Между
двумя полюсами значения - полностью десубъективированным
теоретическим значением и открыто субъективированным
эмоциональным значением - существует непрерывность. И чем
значение ближе к эмоциональному, тем более субъективной будет его
окраска, более тесной связь с Здесь и Теперь индивидуального потока
психики.
4. Нам приходится довольно подробно остановиться на
значении - характере моделей субъективного опыта, так как они
составляют пласт, в котором постигаются выразительное и
документальное значение. Они связывают в новую форму тот
оптический и акустический материал, который уже оформлен
объективным значением.
Темп и ритм речи, драмы и музыки - вот что составляет этот
материал. Ритм и темп также являются упорядоченными узлами
(объективного) значения. Но из каких тогда элементов этого
объективного значения может быть осуществлен переход к
выразительному и документальному значению?
В данном отношении преобладающую важность имеет неКогда я желаю интерпретировать выразительное и
документальное значение того, что говорит мой приятель, на
теоретический смысл того, "что" он говорит, я обращаю меньше
внимания, чем на факт, "что" он сообщает именно этой и никакой
иной фразой, а также на то, "как" он говорит то, что он говорит. Точно
так же содержание картины как составляющая ее объективного
значения соответствует ее выразительному и документальному
значению лишь постольку, поскольку обнаруживается факт, что
.избрано именно это содержание. Это "как", в свою очередь, выходит
наружу только в крайне неуловимых проявлениях. В беседе
значительными могут стать, вслед за объективным содержанием,
такие вещи, как жестикуляция, выражение лица, быстрота речи; в
диалоге приобретают значение форма обмена фразами, т.е. в каком
отношении вопрос находится к ответу: "уклоняется" ответ от вопроса
или как бы "пронзает".
5. Итак, очевидно, значения ^оформленного опыта придают
объективному значению форму выразительного и документального
значения. А это влечет за собой следующий вопрос: представляет ли
собой элемент, постигаемый сперва в качестве объективного
значения (скажем, картина как чисто зрительный образ), к тому же
элемент выразительного и документального значения? Из того, что
говорилось выше, следует: эти два последние типа значения не просто
добавляются к первому; элемент, который нас в данном случае
интересует, когда его рассматривают под углом зрения оформленного
опыта, становится всецело новой единицей значения. Первичная
интерпретация может быть сохранена (и, конечно, должна быть
сохранена, так как она - объективная интерпретация), но, коль скоро
мы переходил к новой интерпретации, то сталкиваемся с совершенно
новым значением. Первое сохраняется в неизменной форме, но,
будучи "заключено в скобки", замещается всецело новым пластом
значения. В вышеприведенном примере, жест, который произвел мой
приятель, передает объективное значение "помощи". Если тот же жест
во всех его деталях рассматривать под. углом зрения выразительного
значения "сострадания", то он передает полностью иное значение. То
же самое происходит, когда поступок моего приятеля
рассматривается, исходя из его документального значения:
характерологическая категория "лицемерия" незамедлительно
наполняет его новым смыслом, не оставляя места ничему другому.
Объективная форма значения лишь в одном отношении располагает
определенным преимуществом над другими, а именно, в ее смысл
можно проникнуть без помощи других значений, тогда как они не
могут выстраиваться самостоятельно и, чтобы стать очевидными,
нуждаются в объективном значении, хотя оно и "заключается в
скобки", как только они становятся предметом размышления.
Картина или статуя должны существовать поначалу qua Организации
зрительного пространства, до поры выразительное и документальное
значение удерживаются поодаль; жест моего приятеля должно
интерпретировать как пример "помощи", до того как он будет
расцениваться как проявление сострадания или пример притворства
(мимоходом можно отметить, что в этом случае жест в качестве
организации зрительного пространства остается не в счет, так как
данный его аспект совершенно так же не относится к делу, как
акустический образ произнесенного слова к его концептуальному
значению), Объективное значение - это всегда первый пласт
значения, релевантный и доступный, интерпретации, но он не всегда
состоит в информировании визуального или акустического субстрата,
как то происходит в искусстве.
6. То, что мы здесь имеем тогда, это не элементы или
самодостаточные "узлы значения", формирующие новые целостности,
когда к ним добавляются другие узлы. Отнюдь не тот же самый
"элемент" входит то в объективное, то в документальное, то в
выразительное значение. Предположить подобное - значит исказить
состав значения, приняв огрубленную пространственную метафору за
выражение его сущности. Тут нет частей, которым предстоит
интеграция, наоборот, что то может быть частью лишь будучи понято
в соответствующей ему целостности. Все, что остается неизменным, -
это просто материальный субстрат (цветовое пятно, линия) и даже
это, в той мере. в какой может рассматриваться как определенное
"нечто", безусловно является частью целого; а при появлении нового
целого, часть как таковая также трансформируется.
Фазы, которые здесь описаны как образующие непрерывный
ряд, психологически, конечно, могут испытываться одномоментно. Я
в состоянии наблюдать цветовое пятно сразу с точки зрения
колористической композиции и эмоционального заряда. Наша
склонность разрушать Gestalts" значения на атомистический лад
может быть объяснена только неоправданным парадигматическим
предпочтением языка слов. Последний создает впечатление, будто
более емкие единицы значения (предложения или системы
предложений) складываются наподобие мозаики из отдельных
фонетических единиц (слов с их концептуальным значением), как
если бы отдельные понятия имели бы свои собственные твердо
В качестве (лат.).
' Образы (нем.).
обусловленные значения вне систем. Все таки, даже в теоретическом
языке дело никогда не обстоят полностью так, а там же, где
теоретические понятия действительно имеют некоторую остаточную
самостоятельность, было бы ошибкой считать, что значение когдалибо
имеет структуру подобного рода в атеоретической сфере.
До сих пор наш теоретический отчет о структуре значимых
объектов мог создать впечатление, что существуют самостоятельные
"элементы" или "единицы значения", которые последовательно
входят в более общие, наподобие образа, комплексы. На этой ступени
нашего исследования, однако, следует преодолеть такой взгляд на
положение вещей и показать, как каждая фрагментарная "единица"
уже "упакована" в универсуме интерпретации (AutTassungsganzheit)
всякий раз, когда она понимается как таковая. Этот "универсум"
предписывает модель, повинуясь которой все прочие единицы
должны размещаться в изображении, как будто обкатанными. Если
подумать о "языке тела", физиономической интерпретации, которая
составляет гораздо более тесную аналогию структуре культурных
значений, нежели принципиальное средство теоретического
значения, язык слова, это положение станет понятней.
В физиономистике бесспорно приоритет принадлежит целому,
и из самостоятельных частей оно, подобно мозаике, не складывается.
Если мы думаем о лице с характерными чертами, которые нельзя
описать словесно, но тем не менее можно правильно понять в их
уникальности - такой, как например, лицо св. Анны у Леонардо, -
ясно, что "значение" целого, этого уникального характера вмещается
ни во рту и ни в глазах а только во всех чертах лица вместе и сразу.
Cachet' не соединяется из физиономических фрагментов с их
собственным значением, она - целое, которое сообщает каждому
фрагменту его специфическую функцию и тем самым его значение и
субстанцию.
6. КАК МИРОВОЗЗРЕНИЕ МОЖНО РАССМАТРИВАТЬ
НАУЧНО?
В двух предыдущих разделах мы попытались, во-первых,
показать, что значению культурных продуктов принадлежит свойство,
которое может быть охарактеризовано как документальное значение,
^Печать (франц.).
и, во-вторых, описать способ, которым это документальное значение
схватывается в дотеоретическом непосредственном опыте. Теперь
перейдем к методологическому обсуждений некоторых работ, в
которых предпринята попытка составить научное представление о
мировоззрении (Weltanschauung), исходя из документального анализа.
Наше обсужение ограничим несколькими примерами, по-видимому,
типическими, ряда подходов; их отбор, впрочем, не предполагает
суждение о их ценности сравнительно с другими подходами.
После того как показано, что в любом продукте культуры дано
документальное значение, отражающее мировоззрение, у нас есть
основания полагать, что мировоззрение и документальное значение
доступны для научного исследования. Правильно понимаемый
позитивистский метод требует того, чтобы это положение было бы
доказано; поэтому мы также придерживаемся принципа, согласно
которому наука в состоянии рассматривать только то, что дано
заранее. В том, что документальное значение фактически дано, могут
усомниться лишь те, кто путает этот строго понимаемый позитивизм с
односторонним позитивизмом, ориентированным исключительно на
естествознание, те, кто непреклонно считает, что позитивно данное -
это лишь физическая или, в лучшем случае (чрезвычайно
великодушная уступка, на которую они вдут), психическая данность.
В противовес этому мы обращаемся к феноменологическому
принципу, соответственно которому любая сфера реальности
располагает собственным типом "данности" и область "значения" не
ограничивается ни физическими "вещами", ни психическими
явлениями, локализованными в повременной последовательности
личного опыта.
Мы можем тогда уловить присутствие документального
значения в любом продукте культуры, особенно в произведении
искусства, как установлено; но тем самым выполняется самое важное
условие в смысле возможности намного контроля относительно
утверждений о мировоззрении, так как непосредственное
интуитивное восприятие величины - в нашем случае, прямого
присутствия документального значения -представляет собой как
источник подлинного богатства, так и основу для контроля над
теоретическими утверждениями. Устраните плоскость
документального значения, и каждая работа утратит свой особенный
морфологический характер. Отсюда, все, что нам следует сделать, это
выработать наиболее подходящие понятия, позволяющие ближе всего
теоретически приблизиться к предмету, с тем чтобы увидеть, где
лежит трудность теории. В непосредственном эстетическом
наслаждении произведением мы приобретаем "знание" о нем в
определенном смысле - такое наслаждение подразумевает также
наличие "чего-то вовне" (чтобы избежать здесь термин "объект"), чегото,
что мы можем опознать и узнать. Но если "знание" предстоит
определить как теоретическое знание, заключенное в понятиях и
логических связях, наша методологическая проблема состоит в
стремлении обнаружить, каким образом данные, схваченные
дотеоретической интуицией, возможно перевести в теоретические
понятия.
На этой стадия также, те, кто в качестве стандарта принимает
степень точности, достигнутую в естествознании, будут настаивать на
полной концептуализации объекта, "т.е. полном объяснении объекта,
исходя из теоретических концепций. Они не допустят, чтобы, если это
условие не удовлетворено, что-то считалось бы "знанием". Категории,
которые позволяют наиболее полное объяснение, исходя из теории,
это форма, отношение и закон. Но мы вынуждены были бы отречься
от возможности знания в огромных областях исследования, если бы
буквально придерживались столь жесткого стандарта, вместо того
чтобы вспомнить, что любая такая область устанавливает требования,
пределы и характер возможного теоретического анализа таким
образом, что критерии точности не могут быть перенесены из одной
области в другую. Одни данные возможно интерпретировать
математически, другие - описать, исходя из разных, но все же
единообразных правил, третьи - уникальны, и тем не менее в них
проявляется внутренний закон их уникальной структуры, могущая
быть концептуализована внутренняя последовательность. Наконец,
есть и такие, в отношении которых все теории ограничиваются
"указанием", "приближением" или "очертанием" определенных
соответствий, поскольку их самостоятельная характеристика уже
осуществлена вдотеоретическом опыте.
В предыдущем разделе мы убедились, что непосредственный
эстетический опыт фиксирует различные пласты значения, но не в
состоянии разделить их: на этом уровне все пласты даны в
"психологической одновременности". Поэтому непосредственный
опыт может вмещать одновременно различные пласты, которые
только путем абстракции разделяются с точки зрения богатства и
глубины, морфологической конкретности и физиономической cachet,
рядом с которыми абстрактно чистые секвенции одногоединственного
пласта должны показаться безжизненной
схематизацией. Однако было бы принципиальным недоразумением,
если бы теории приписывалась (как это предполагает
вышеупомянутая крайняя позиция) единственно задача
воспроизводства на концептуальном уровне того, что во всем
богатстве уже понято в непосредственном опыте. Эта задача, если
только она вообще разрешима, относится к искусству, а не к теории; и
хотя для исторических и критических сочинений в их лучших
образцах характерны пассажи, в которых налицо стремление
исчерпывающе конкретно передать богатство произведений, это не
"передача", а нечто другое, составляющее сущность научной
"рационализации". Подобные пассажи служат просто для того, чтобы
сделать структуру различных продуктов культуры очевидной. Объект
чисто эстетической интуиции как таковой предпосылается
теоретическому анализу; он должен быть дан прежде всего прочего, и
если мы заняты теоретическим анализом, то обязаны постоянно
возвращаться к нему, возобновлять с ним. знакомство; но это только
"предпосылка" для теории, и ее воссоздание никогда не является для
науки существенной проблемой. Наука занята поиском объяснения
тотальности культуры как "произведения" человека, а не ее
воссозданием. Нельзя ожидать от наук о культуре ни полной
реализации, ни воссоздания прошлого. Их задача и возможности
указывают на третий путь.
Как мы видели, в самом непосредственном опыте содержится
множество элементов теоретического значения, а до-теоретическое
восприятие заряжено начальным отражением, которое, однако, не
обязательно каким-то образом затемняет непосредственно данный
интуитивный Gestalt. Некоторые детали, будучи освещены теорией,
могут представляться даже более живо, и теория способна помочь нам
разглядеть в текущих "фактах" ряд вещей, которые иначе стираются,
как только гаснет вспышка интуиции. Но тогда то, в чем научный
анализ действительно применим к продуктам культуры, это прежде
всего придание им устойчивости, прочности, четких контуров,
До сих пор в центре внимания наук о культуре,, например
истории искусства, было главным образом объективное значение. Мы
обратили внимание на то, каким образом история стиля
конституирует свой собственный законный научный объект путем
выделения определенных аспектов произведений искусства и
систематического их изучения, каким образом в иконографических
исследованиях инвентаризируются мотивы изображения и
прослеживается их письменная история. В исследованиях этого рода
непосредственно данная "монада" -единство конкретных частей
отдельных произведений, растворяется в процессе абстракции, в
результате чего объекты выстраиваются на более высоком уровне
генерализации.
Научный, систематический анализ документального значения
также следовало бы провести по линии некоторых элементов
значения, отделив их от окружения и переплавив в действительно
доступные установлению объекты более высокой генерализации при
использовании соответствующих категорий и концептуализации.
Проблема состоит в том, как выпутать документальное значение,
которое всегда предоставлено в конкретных произведениях, из сети
объективного и выразительного значений и атрибутировать его
соответственно субъекту или ego'
Другими словами, критический вопрос состоит в том, каким
образом всеобщность, которую мы называем духом, мировоззрением
эпохи возможно отделить от различных "объективаций" этой эпохи,
как теоретически описать его. Отчасти схожая проблема возникает,
когда речь заходит о биографии'*'.- и там задача состоит главным
образом в реконструкции внутреннего мира субъекта из его внешних
проявлений и содержащихся в них фрагментов значения. Точно так
же, как в случае биографии, весь материал (произведения, действия,
записи, письма) рассматривается как "исповедания", а
эгоцентрическая имманентная структура каждой его части - так как
это определено его объективным значением - разрывается так, что
любая интересующая нас часть может использоваться единственно
как пособие для воссоздания внутреннего мира субъекта, так что в
реконструкции "мировоззрения", духа времени весь материал
принужден служить совершенно новой цели, а самодостаточная
"монада", единство отдельных произведений, оказывается вне поля
зрения. Точно так же, как любое отдельное свидетельство биографии,
как единичная сцена спектакля, вырванная из контекста и
рассматриваемая как исповедание автора, приобретает совершенно
новое значение в свете ее функции в биографии в целом, каждый
...'"
объект культуры, рассматриваемый как средство передачи
документального значения, приобретает полностью новое значение,
когда он рассматривается в контексте мировоззрения эпохи. Отсюда
парадоксальный результат для всего теоретизирования: мы понимаем
целое благодаря части, а часть - благодаря целому. Мы понимаем "дух
эпохи" из его отдельных документальных проявлений и
интерпретируем отдельные документальные проявления на основе
того, что знаем о духе эпохи'". Все это дополнительно подкрепляет
утверждение, которое было сделано раньше: в науках о культуре часть
и целое даны одновременно.
В таком случае методологическая проблема могла бы быть
окончательно сформулирована следующим образом: как возможно
описать единство, которое мы ощущаем во всех принадлежащих к
одному и тому же периоду произведениях научно, в терминах,
поддающихся контролю и верификации?
Одна из уже отмеченных трудностей состоит в том, что
тотальность мировоззрения (того самого, что "документировано")
находится за горизонтом культурной объективация и не выражается
какой-либо взятой отдельно сферой культуры. Следовательно, мы
обязаны исследовать все сферы культуры и сравнивать их разные
объективации с помощью одного и того же набора документальных
критериев.
Итак, наша первая задача состоит в том, чтобы выработать
понятия, приложимые (подобно системе координат) к любой области
культурной деятельности, - понятия, делающие возможным
задаваться значительными вопросами в отношении искусства в той же
мере, что и литературы, философии, что и политической идеологии и
т.д.
Второй камень преткновения для сравнительного изучения
культуры кроется в том обстоятельстве, что культура находится в
процессе исторической эволюции, а значит используемые для
сравнения различных областей культурной деятельности в их
синхронном взаимопересечении понятия должны также служить
целям "продольного" анализа стадий, которые сменяют друг друга во
времени. Иными словами: в состоянии ли мы формулировать
"вездесущую" проблему и определить понятия для ее рассмотрения
таким образом, чтобы было возможно очертить два разных
поперечных сечения: одно в направлении различных сфер культурной
деятельности, второе - последовательных стадий культуры, И если
так, откуда возьмутся эти понятия - из философии или же из
разнообразных наук релевантных искусству, религии и т.д.? Ибо
полученная в итоге теоретическая картина будет фактически
варьироваться в зависимости от того, у какой дисциплины
заимствуются ключевые понятия, которые используются в сравнении.
А теперь удостоверимся в методологических при
...Закладка в соц.сетях
