Жанр: Социология и антропология
Очерки социологии знания
...лась только одной системой значения: абсолютно
обоснованной признавалась одна, специфическая метафизика, хотя
только мыслители этой одной эпохи могли посчитать ее
беспроблемной. Позитивизм мог небезуспешно утаивать собственную
структуру значений от себя самого лишь потому, что культивировал в
той или иной области не более чем специализированную науку; в этих
обстоятельствах факт, что метафизические посылки специалистов в
каждой отдельной области исходили из мировоззрения и философии
истории ничуть не менее нежели посылки не-позитивистских
направлений, не мог быть никем не замечен. Мы, с другой стороны,
уже видим, что, по крайней мере, науки о культуре и исторические
дисциплины предполагают метафизику, т.е. некое приращение,
благодаря которому отдельные аспекты превращаются п тотальности,
и, по-нашему мнению, полезнее знать, а не игнорировать это
положение вещей. Однако, как уже отмечалось, это не означает, что
мы станем сторониться тех черт позитивизма, которые были
"неподдельны" и благодаря которым достигнут действительный
прогресс в истории мысли. Любая метафизика, которой суждено
возникнуть вслед за периодом господства позитивизма, усвоит и
"сублимирует" в какой-то форме "неподдельные" элементы
позитивизма. Но элементы, о которых идет здесь речь, принадлежат
иной материи, нежели эпистемологическая и методологическая
позиция позитивизма; как ни парадоксально это звучит, они
принадлежат его метафизической интенции, живому чувству которой
он дает теоретическое выражение. Позитивистский склад мышления
отмечен в истории теоретических дисциплин той самой постепенной
аберрацией, которая в области политики обозначается термином
"Realpolitik" ("реальная политика"), а в искусстве - "реализм",
аберрацией, оставившей след и в консервативной, и прогрессистской
мысли. Оба эти термина предполагают, что определенные сферы
жизни (скажем, экономика) все более и более выдвигаются в центр
опыта и обеспечивают основные категории для опытного
исследования прочих сфер. Упомянутая аберрация означает, что в
нашем случае онтологический акцент делается на "посюсторонности",
имманентности", а не на "трансцендентности". Как раз в подобном
имманентном" опыте мы ищем происхождение всех
трансцендентных" понятий. Однако можно отметить: антитеза между
имманентностью" и "трансцендентностью" как таковая все еще
выражена в терминологии, которая характерна для старой жизненной
позиции и, значит, не оправдывает полностью то, что в позитивизме
принципиально ново и подлинно.
Второй позитивистский принцип, ценность которого, можно
полагать, сохраняется в современном стиле мышления, - это то, что
мы называем позитивистским уважением к эмпирике. Оно - что,
однако, уже не связывается нами с верой в не-метафизическое
объяснение факторов мышления - состоит в том, что метафизические
сущности не могут нами восприниматься вне их принципиальной
связи со сферой опыта, который для нас представляет собой
первичную действительность мира. Это главная причина, почему для
нас неприемлем какой бы то ни было "скачок" за пределы
действительности, - даже в конструкциях предсуществовавшей
сферы истины и достоверности. Мы не претендуем на то, что
являемся в состоянии как-то дедуцировать структуры истины и
достоверности иначе, чем путем эмпирически обоснованного
преобразования структуры различных сфер мысли, как это
происходит в истории. Все основные типы новой метафизики несут
на себе отпечаток этой трансформации, результатом которой является
постепенное повышение онтологического уровня "имманентного" и
"исторического". Самый существенный шаг в направлении
позитивизма, возможно, сделал Гегель, отождествив "сущность",
"абсолют" с историческим процессом и связав удел абсолюта с
участью мирового развития. Даже если в деталях его предположения
неприемлемы, его общая позиция теснейшим образом примыкает к
нашему непосредственному ощущению.
Итак, мы полностью соглашаемся с Шелером в том, что
метафизика не исключена и не может быть исключена из концепции
мироздания и что без категорий метафизики невозможно обойтись,
интерпретируя исторический и интеллектуальный мир. Мы согласны
с ним и в том, что фактуальное знание и знание сущности
представляют собой две разные формы знания, но для нас
неприемлемо резкое разделение того и другого. Скорее мы думаем,
что знание сущности идет просто дальше и глубже в том же
направлении, что и фактуальное. Очевидно, что переход от
фактуального, эмпирического знания к интуиции сущностей
происходит постоянно. Этот дуализм "факта" и "сущности" составляет
полную параллель дуализму исторической науки и философии
истории. Налицо общая тенденция к резкому разграничению между
этими двумя дисциплинами, но, по нашему мнению, правильнее
думать, что "философия истории" по большей части уже врезана в
разные понятия, которые используются для характеристики частных
фактов, - понятия, играющие значительную роль в определении
содержания эмпирической науки. Мы всегда каким-то образом
руководствуемся "планом", "интеллигибельной структурой" истории,
когда помещаем пусть даже очевидно самый изолированный частный
факт в контекст.
Но предположить подобную неразрывность, взаимопроникновение
этих двух типов знания не значит отрицать, что они
качественно и иерархически неодинаковы. Потому-то мы и
возражаем против возможности простого "скачка" из одного мира в
другой, которым подразумевается, будто соответственные структуры
совершенно оторваны друг от друга, против концепции, которая, повидимому,
вдохновлена идеей знания, основывающегося на
откровении.
Неудивительно, что, пытаясь охарактеризовать подход, исходя
из которого может быть построена социология знания, нам
приходится, коль скоро обсуждаются ее теоретические, философские
предпосылки, вдаваться в эту подробность. В конце концов,
проблема, стоящая перед нами, состоит именно в том, насколько
эмпирическая, научная трактовка вопроса подвержена влиянию
философской, метафизической позиции исследователя.
Расхождения между нашей концепцией социологии знания и
социологией знания, которой придерживается Шелер, разъясняют,
возможно, что оба мы озабочены одной и той же задачей, а именно
тем, что продукты мышления могут интерпретироваться не только
непосредственно, с точки зрения их содержания, но и косвенно,
исходя из того, что они зависят от действительности, в особенности от
того, какую они несут функцию. Это тот факт, что ставит нас перед
задачей развития социологии знания и культуры. К ней подходят с
разных философских позиций, из которых каждая приписывается
определенному социальному положению. Так как философская точка
зрения Шелера постулирует надвременную, неизменную систему
истин (позиция, которая практически всегда сводится к
провозглашению твердой законности чьего-либо собственного
исторически и социально обусловленного взгляда), то он приговорен
к тому, чтобы ввести - как мысль, пришедшую в голову слишком
поздно, - в эту недвижную, надвременную структуру "случайность"
социальных факторов. Но включить исторические и социальные
факторы органически в какую-либо систему, если принят такой
подход "свыше", невозможно. В этом случае история и надвременное
окажутся разделены пропастью.
228
Мы шли в противоположном направлении: для нас,
непосредственно данное - динамическая перемена точек зрения,
исторический элемент. На этом мы стремимся сосредоточить свое
внимание и использовать все возможности, которые это дает в плане
преодоления релятивизма. Тем самым в качестве первоначальной
задачи социологии знания подразумевается, что должен быть дан по
возможности точный отчет о сосуществующих в данный момент
теоретических взглядах и прослежено их историческое развитие. Ибо
даже личные точки зрения как таковые не "статичны", не остаются
всегда и повсюду неизменными, но, наоборот, неумолимый поток
истории выносит на поверхность все новые данные, которые требуют
своего объяснения и могут вызвать модификацию или даже распад
прежде существовавших теорий. Далее, один из важных аспектов
эволюции интеллектуальных взглядов - их вклад в общественный
эволюционный процесс в целом. Можно показать в ретроспекции,
каким путем каждая утопия, а равно каждый образ прошлой истории,
помогали формировать эпоху, в которой они возникали. Человеческое
мышление на каждой ступени своего развития содержит
экзистенциально определенную истину; она состоит в том, что в
каждый момент предпринимается попытка специфическим образом
нарастить "рациональность" социально-интеллектуального мира на
направлении, которое навязывается последующей ступенью
эволюции. Очередная задача социологии познания (правильно было
бы называть ее так) состоят в раскрытии этой функциональной роли
социально и экзистенциально окаймленного мышления на различных
стадиях реального процесса. Метафизическое допущение, которое
здесь делается (а мы желали бы подчеркнуть, что наша теория в самом
деле включает подобное допущение), состоит в том, что глобальный
процесс, в ходе которого возникают разные интеллектуальные
подходы, многозначен. Точки зрения, их содержание не сменяют друг
друга совершенно случайным образом, так как все это - части
многозначительного всеобщего процесса. Следовательно, в целом
проблема "абсолютной" истины совпадает с проблемой характера
унитарного значения данного процесса в его целостности; вопрос в
том, насколько мы в состоянии понять цель эволюции, которая может
быть увидена в данный момент времени. Мы уже обозначили ответ на
этот вопрос: настолько, насколько уже завершена эпоха, - конечно,
говорить о завершенности можно только в относительном смысле - в
той мере, что эпоха представляется в качестве завершенного образа
(Gestalt), мы можем специфицировать функциональную роль
структур мысли, релевантных цели, к которой направлен
эволюционный процесс. Постольку, поскольку это относится к
только что развертывающимся процессам, однако цель еще не дана и
нельзя сказать, существует in se или какими-либо предсуществующим
образом. В этом отношении мы находимся всецело in
statu nascendi и наблюдаем всего лишь столкновение
антагонистических устремлений. И наша собственная теоретическая
позиция принадлежит к одной из этих враждующих точек зрения, а
значит, мы можем видеть то, что развертывается, и то, что было в
прошлом, лишь частично и перспективистски, поскольку
интерпретация прошлого зависит от интерпретации текущего
процесса. Уже подчеркивалось, что это необязательно приводит к
иллюзионизму, к отрицанию реальности исторического процесса. Но
абсолютистскую доктрину в старом смысле невозможно вывести из
этих предпосылок, не сделав "скачка" и не гипостазировав чьей-либо
собственной жизни, а тогда мы не можем даже преследовать
подобную абсолютистскую точку зрения, которая, в конце концов,
есть не что иное как гипостатизация структурной модели статической
концепции истины. По нашему разумению, в статическую "истину in
se" можно еще верить до той поры, пока нет мужества признать, что
единственной системы, которая постепенно строится в ходе
историко-культурного процесса, как в случае системы физикоматематической
науки, не существует. В ходе исторического процесса
мысль постоянно отправляется от все новых и все более емких
главных идей. Сама идея "возвышенного диалога" душ всех времен,
как ее понимает Шелер, может случиться даже в утопической
фантазии только для тех, кто верит в одну систему истины. Однажды
признав, что подобный диалог не может состояться таким простым
способом, даже если не по другой причине, то потому, что любое
слово в разных культурах имеет разное значение, так как его
экзистенциальная функция в каждом случае различна, однажды
осознав это, приходишь к выводу, что идея, соответственно которой
каждая эпоха содержит в себе "сублимированно" противоречия всего
исторического процесса, к ней приведшего, "утопична". Самое
большее, что дает экстраполяция структурного положения,
наблюдаемого сегодня, - это убеждение, что нынешняя вражда
антагонистических теорий и подходов, свойственные им попытки к
включению в себя конкурирующих точек зрения указывают на
присущую человеческому мышлению тенденцию давать объяснения
всей действительности, тенденцию, которая не достигает своей цели,
ибо полностью всеобъемлющий систематизирующий принцип все
еще не открыт. Это обстоятельство должно быть отражено в
"ограниченности" частных подходов, фактического мышления. До сих
пор, мы убеждаемся, действительность всегда шире, чем она
преподносятся в частных подходах, и, хотя не исключено, что главная
теоретическая идея, которая фактически позволит осуществить
синтез всего процесса, в конечном счете будет найдена, нет
оснований предполагать, будто этот великий синтез относится к
сфере предсуществующего. Нельзя, если и не по другим причинам, то
потому, что действительное положение вещей, которое могло бы
вызвать подобный синтез, еще не материализовалось. Наша "утопия"
финального всеобщего синтеза выше утопии предсуществующей
статической истины, так как она исходит из фактической структуры
исторической мысли, тогда как точка зрения оппонентов отражает
неисторический склад ума в сочетании с одной статической теорией.
Можно было бы начать с этих посылок и все же преодолеть
релятивизм "скачком", или провозгласив собственную точку зрения
финальной фазой всей динамики (как поступил Гегель), или
предположив, что в будущем мысль более не будет обусловлена
экзистенциально. Однако это свелось бы к "рестабилизации"
изначально динамической концепции. Как только абсолютная
позиция занимается против хода истории, мысль становится
фактически статичной; суть динамизма состоит не в признании того,
что история есть изменение, но в знании того, что чей-либо
собственный подход не менее динамичен, нежели все прочие.
Следовательно, для радикально динамической: концепции
единственно возможным решением является признание: чья-либо
собственная точка зрения, пусть даже относительно, конституируется
в элемент истины. Или, характеризуя различие между решением
Шелера и нашим метафорически, можно было бы сказать так:
согласно нашему взгляду, над историческим процессом Око Господне
(т.е. он не бессмыслен), тогда как Шелер должен подразумевать, что
он сам взирает на мир Господним Оком.
Простой структурный анализ двух доктрин показывает, что
присущие им антиномии преодолеть полностью невозможно. Шелер,
который полагает абсолют вначале, никогда не достигает динамики
(он не может перебросить мост между статикой и динамикой); другая
концепция, которая начинается с фактического замещения одной
точки зрения другой, не в состоянии достигнуть абсолюта - по
крайней мере, в той самоуверенной форме, в которой он однажды был
преподнесен статичной мыслью. Но если признание пристрастности
любой точки зрения, и в особенности своей собственной, могло бы
придать теории Шелера самопротиворечивость, подобное же
признание на самом деле не только не ведет к внутреннему
противоречию нашей теории социология знания, но представляет
собой как бы ее подтверждение.
Так как современное суммарное знание прирастает в тесной
зависимости от реального социального процесса, а сам этот процесс
достигает всеобщности антитетически и неупорядоченно, то
неудивительно, что непосредственно открываются лишь
пристрастные интеллектуальные течения, которые противоречат друг
другу и определяют всеобщность лишь как сумму этих
антагонистических пристрастных течений. Согласно Гегелю'"', там,
где одновременно возникает несколько философских течений, нам
приходится иметь дело с различными аспектами совокупности,
образующей подлежащую им всем всеобщность, и лишь ввиду их
односторонности в каждой философии видится нам опровержение
другой. Более того, все, что в них можно найти, это не софистические
подробности, в которые они уходят, но то, что каждая выдвигает
новый принцип.
До сих пор во всей этой дискуссии мы стремились
сфокусировать внимание на широких принципах, взаиморасхождение
которых являет не "софистическое погружение в детали", а
иллюстрирует противоречивые решения отдельных проблем, которые
стоят перед нами и к которым, можно подойти с фактически
имеющихся сейчас позиций. Наша очередная задача -показать, как
проблемы социологии знания могут трактоваться с динамической
позиции, которую мы представляем.
4. ДИНАМИЧЕСКИЙ ПОДХОД К СОЦИОЛОГИИ ЗНАНИЯ
Мы полагаем, что нынешняя констелляция благоприятствует
развитию социологии знания, ибо проникновение в социальную
структуру знания, которое в прежние эпохи совершалось
спорадически, в Новое время быстрейшим образом усилилось и ныне
достигло положения, когда возможным становится уже не
спорадическое, а систематическое и причинное рассмотрение
соответствующих проблем. Именно в связи с победами, одержанными
"причинностью", внимание все более сосредоточивается на
философских предпосылках того, что доселе обнаруживалось лишь в
деталях, - предпосылках, которые до сих пор непосредственно
исследованы не были. Сейчас даже те ученые, кто занят
специальными исследованиями, озабочены тенденцией
теоретической круговерти. Шелеровское эссе ценно в первую очередь
тем, что представляет общий план, набросок, охватывающий разные
отрасли науки; оно выиграло от того, что автор - философ,
являющийся одновременно социологом. Работа в области социологии
знания может быть плодотворной, только если философские
метафизические посылки всякого автора выражены открыто и если
авторы обладают способностью исследовать мысль как "изнутри",
исходя из ее логической структуры, так и "извне", - исходя из ее
социальной функции и обусловленности.
Попытаемся же теперь показать путь, следуя которому
систематическая социология знания может быть продвинута на
основе динамической концепции. Главные принципы своего подхода
мы уже очертили; все, что остается сделать, - это проанализировать
соответственные методологические проблемы.
Если принять динамическую концепцию истины и знания, то
центральным вопросом социологии знания становится
экзистенциально обусловленный генезис различных точек зрения,
указывающих на образ мысли, характерный для той или иной эпохи.
Усилия будут сосредоточены всецело на этом моменте, потому что
изменение и внутреннее развитие позиций, по нашему мнению, и
составляет субстанцию истории мысли. Социологический анализ
мысли, до сих пор предпринимавшийся фрагментарно и от случая к
случаю, теперь становится объектом всесторонней научной
программы, которая подразумевает - коль скоро решено рассмотреть
итоги интеллектуальной деятельности каждого периода и обнаружить,
на каких взглядах и теоретических предпосылках основывалась в
каждом случае мысль, - разделение труда. Эта первая основная
проблема социологии знания решается в сочетании с работой,
которая выполнена в области "истории идей": как по результатам, так
и по методом она необычайно плодотворна. Во множестве областей
(политической, философской, экономической, эстетической,
моральной и т.д.) история идей обнаруживает крайнее разнообразие
элементов мысли, но труды в этой области знания кульминируются
полной реализацией их значения только тогда, когда мы услышим не
об одном лишь изменении содержания мысли, но и о (нередко
имплицитных) теоретических предпосылках, на которых
первоначально основывалась данная идея, пусть позже она
видоизменилась, дабы удовлетворять иному набору предпосылок и
таким образом выжить в изменившихся условиях. Иными словами,
история идей может достигнуть своей цели, а именно дать
систематическое объяснение всему процессу истории мысли лишь в
том случае, если будет дополнена историческим структурным
анализом динамически сменяющих друг друга центров
систематизации. Можно наблюдать начатки подобного анализа
(например, в работах, в которых "романтизм" или "Просвещение"
различаются как в каждом случае специфическая жизненная среда для
возникновения разных способов мышления); можно просто
отследить эти идеи вплоть до их конечных логических последствий,
предприняв систематические усилия для раскрытия, в конечном
счете, аксиом, подлежащих соответственно мысли, характерной для
"романтизма" и "Просвещения" и для определения типа системы,
которой принадлежат эти модели мысли со всевозможными на
сегодняшний день логическими и методологическими уточнениями.
Это могло бы означать попросту возможность использования
характерного для нашего времени в историческом анализе
логического уточнения. В данном пункте, однако, нам представляется
случай указать на недостаток истории идей - тот факт, что ее анализ
происходит в терминах "эпох". С социологической точки зрения, как
"нации", так и "эпохи" слишком недифференцированы, чтобы
служить основой для эталона при описании исторического процесса.
Историк знает, что эпоха представляется всецело поглощенной
каким-либо одним течением мысли только с высоты птичьего полета.
Проникая глубже в исторические подробности, видишь, что каждая
эпоха поделена между несколькими течениями; может случиться, в
лучшем случае, что одно из этих течений становится господствущим,
отодвинув другие в ранг подтечений. Но ни одно течение не
элиминируется полностью; даже если одно из них одерживает победу,
все прочие, принадлежащие тем или иным социальным слоям,
продолжают существовать как подтечения, будучи в готовности
возродиться и восстановиться на более высоком уровне, когда для
того созреет время. Достаточно поразмыслить над своеобразным
ритмом, в котором постоянно чередуются в последнем периоде
европейской истории "рационалистическая" и "романтическая" фазы,
чтобы понять, что мы имеем здесь дело с раздельными нитями
эволюции, которые тем не менее связаны друг с другом каким-то
высшим законом. Но недостаточно признавать эту эволюцию в ее
обособленных нитях; нам следует принимать также в расчет тот
способ, которым принципиальные течения утверждаются в
отношении других течений. В качестве первой главы социологии
мысли систематической историей идей должны быть разработаны
именно эти две проблемы. Ибо нельзя упускать из вида, например,
что, когда романтизм делает новый заход, то им всегда принимается в
расчет статус одновременно с ним существующей и господствующей
рационалистической мысли; обе школы не только учатся другу друга,
но пытаются даже прийти к более широкому синтезу, для того чтобы
совладать с новой ситуацией.
Однако, если мы не двинемся дальше, мы никогда не
выработаем социологию знания. Неважно, насколько она
систематична; чисто имманентный анализ генезиса
интеллектуальных позиций есть не что иное, как история идей. Важно
то, что предваряющая теоретическая разработка истории идей может
вывести на социологию знания лишь тогда, когда мы изучаем вопрос
о том, каким образом разнообразные интеллектуальные позиции и
"стили мышления" укоренены в историко-социальной
действительности. Но в данной связи, по нашему мнению, было бы
ошибкой рассматривать действительность, социальную
действительность, как бы единый поток. Поскольку в истории идей
метод, которым производится дифференциация эпох, разработан
совершенно недостаточно, равно было бы слишком большой
ошибкой воспринимать действительность, которая стоит за
идеологическим процессом, в качестве чего-то однородного. Прежде
всего, несомненно, что любой высокий тип общества образуется
несколькими слоями, точно так же как и интеллектуальная жизнь
состоит из нескольких течений; в обществе, в котором нам
приходится жить, это расслоение правильнее всего называть
классовым расслоением динамика общества в целом является
результатом всех отдельных импульсов, исходящих от
соответственных слоев. И тогда первая задача - выяснить, есть ли
корреляция между интеллектуальными позициями в их
имманентности, с одной стороны, и общественными течениями
(общественными позициями) - с другой. Имманентное описание
генезиса интеллектуальных позиций еще может рассматриваться в
качестве продолжения работы историка идей. История социальной
стратификации еще может рассматриваться в качестве части
социальной истории. Но в комбинации эти две области исследования
требуют специфически социологического подхода. Хотя, впрочем,
именно здесь важно отказаться от натурализма, а также тех установок,
что связаны с изначально полемическим уклоном социологии. При
том, что вопрос, который очерчен выше, впервые сформулирован в
терминах марксистской философии истории, мы, исследуя его,
должны отмежеваться от материалистической метафизики и отмести
(или свести к тому элементу правды, который в них содержится) все
пропагандистские утверждения. Прежде всего, даже самый
поверхностный взгляд на исторические факты удостоверяет, что
идентифицировать какую-либо теоретическую позицию с
определенным слоем или классом совершенно невозможно, -
например, как если бы пролетариат имел бы собственную науку,
развившуюся в замкнутом интеллектуальном пространстве, а
буржуазия - другую науку, совершенно отдельную. Подобное грубое
пропагандистское преувеличение может привести лишь к
ошибочному сверхупрощению истории; исходя из этого, нам следует
не брать ничего на веру, предварительно не удостоверившись, в какой
мере точка зрения справедлива (а определенный элемент истины она
все-таки содержит).
Даже имманентное освидетельствование разных
интеллектуальных и познавательных позиций, насколько оно
выполнено теоретической историей идей, показывает, что они не
витают в воздухе, не в нем развиваются и кристаллизуются, а
соотносятся с некоторыми тенденциями, которые воплощаются
социальными слоями. Это "нахождение в соотношении" представляет
собой определенную трудность для социолога в первую очередь.
Натуралистическая эпоха марксизма признавала между социальной
действительностью и феноменами интеллекта единственно
...Закладка в соц.сетях
