Жанр: Социология и антропология
Очерки социологии знания
...честве генетического процесса жизни, таким образом
изменив чисто мыслительной имманентности истории мысли. Здесь,
как нигде, мы находим подтверждение того, что ничто не вырастает в
проблему мысли прежде, чем стать проблемой практической жизни.
Если, соответственно, мы расширим наше поле зрения, то проблемы,
подразумеваемые категорией "констелляция", потребуют от нас не
только синоптического подхода ко всем теоретическим вопросам,
приуроченным к определенному моменту, но и того, чтобы
одновременно приступить к практическим жизненным проблемам.
Но тогда наш вопрос примет следующую форму: какие
интеллектуальные и жизненные факторы делают возможным
появление данной проблемы в науках о культуре и в какой степени
они )арантируют разрешимость проблемы?
Поставив вопрос в такой форме, мы можем доказать, что
житейские и практические, а равно теоретические и
интеллектуальные течения нашего времени, по-видимому, указывают
на то, что эпистемологические проблемы блекнут и место
дисциплины, которая собирает их в фокусе, занимает социология
знания и, кроме того, что констелляция исключительно благоприятна
в плане разрешимости именно проблем этой дисциплины.
Для начала попытаемся очертить констелляцию, которая
стимулировала возникновение проблем социологии знания, и
описать основные течения, ей благоприятствующие. Как мы
убеждены, нелишне будет задаться этими вопросами до того, как
обращаться к любым иным проблемам истории мысли. Нам следует
задаться этими предварительными вопросами, поскольку тем самым
расширится наш горизонт; увеличив отражение, мы оказываемся не
только в силах, но даже обязаны избегать того, чтобы ставить
вопросы, с которыми приходится сталкиваться, наивно и
неосмысленно; вместо того осознается важность интеллектуальных
истоков, интересующих нас проблем и констелляции, которым мы
обязаны их возникновением. Подобные исследования, по-видимому,
необходимы также ввиду специфики организации труда в области
наук о культуре, правильнее сказать, отсутствия директивно
установленного разделения труда, в результате чего каждый находит
свои проблемы самостоятельно. Если так, синоптическая ориентация
в отношении статуса всех проблем в данной области приобретает псе
182
^я
более императивный характер. Однако то, в чем мы нуждаемся, это не
просто каталог имеющихся течений и тенденций, а предельно
радикальный структурный анализ проблем, которые МОГУТ быть
подняты в данную эпоху, анализ, который бы не только просвещал
непосвященных относительно того, что происходит в науке, но и
указывал на основные альтернативы, которые культуролог выявляет в
ходе своей работы, на трудности, которыми он окружен и которые
вольно или невольно оказывают влияние на ход его мысли. Такой
анализ работы, проводимой в науках о культуре, даст нам наиболее
фундаментальную характеристику современной интеллектуальной
ситуации в ее превалирующих чертах.
Коль скоро тогда мы спросим себя, что за основные.
принципиальные факторы входят в констелляцию, с необходимостью
давшую импульс проблеме социологии мысли в наше время, то нельзя
не отметить следующие четыре предмета:
1. Первый и самый важный - фактор, благодаря которому стало
возможным задаваться социологическими вопросами о мышлении, -
это то, что можно назвать самотрансцеденцией и саморелятивизацией
мысли. Самотрансцеденция и саморелятивизация", мысли состоит в
том, что у отдельных мыслителей и, еще более того, в
господствующем мировоззрении эпохи, нет согласия в отношении
примата мысли. Чаще всего мысль воспринимается как нечто
подчиненное другим, более общим факторам, считаясь то ли их
эманацией, то ли выражением, то ли попутчицей, то ли, вообще
говоря, обусловленной чем-то еще. На пути подобной
саморелятивизации существуют серьезные помехи - так, прежде
всего, парадокс, что мыслитель, намеревающийся релятивизировать
мысль, т.е. подчинить ее внетеоретическим факторам, сам
имплицитно кладет в основу доводов автономную действительность
мыслительной сферы, когда задумывает и разрабатывает свою
философскую систему; таким образом он рискует сам себя
дезавуировать, поскольку релятивизация мысли как таковой влечет за
собой обесценивание и его собственных утверждений. Итак, эта
позиция подразумевает опасность теоретического circulus vitiosus'.
Попытка релятивизировать любую иную область, скажем, искусство,
религию и т.п., не встречается с подобными препятствиями; всякий,
кто убежден, что искусство, религия и т.п. зависят от более общего
' Замкнутою круга (лат.
фактора, например "общественной жизни", может это
засвидетельствовать, не боясь быть уличенным в логическом
самопротиворечии. В этом случае противоречия действительно не
возникает, ибо, утверждая зависимость исследуемых отношений, тем
самым не постулируют, будто сфера искусства и религия есть нечто
обоснованное этим утверждением. Но коль скоро это касается мысли,
то ее, понятно, нельзя релятивизировать, не будучи одновременно,
мыслящим субъектом, т.е. не постулируя сферы мышления как чегото
сущего.
Вырваться из этого замкнутого круга мы можем лишь постигая
мысль в качестве просто частного феномена более общего фактора в
глобальном процессе, в частности как бы обесценивая сферу
теоретической коммуникации, в которой возникает это
самопротиворечие. Укажем лишь на один тип подобного решения:
если утверждения, что сфера мысли (понятий, суждения и выводоп)
есть просто сфера выражения, а не предельного познавательного
установления объекта, то противоречие, которое п противном случае
непреодолимо, лишается значения. Разумеется, этот способ избежать
теоретического противопоставления не имманентен теории, и если.
выразившись парадоксально, думать только "внутри мысли", то
никогда не осуществить эту умственную операцию. Здесь приходится
иметь дело с актом прорыва сквозь имманентность мысли - с
попыткой понять мысль как частный феномен в более обширной
области существования и определить ее, как если бы она брала начало
в экзистенциальном опыте. Однако "экзистенциальный мыслитель"
утверждает как раз то, что его принципиальная позиция не
принадлежит сфере мысли, что в его глазах мысль ни устанавливает
объектов, ни, в конце концов, не постигает реального положения дел:
она служит всего лишь для выражения внетеоретически
установленных правомочных убеждений. Как только мысль таким
способом умалена, внутренние противоречия (ср. Гегель) и парадоксы
можно и не рассматривать как симптомы ущербного мышления:
напротив, такого рода симптомы допустимо расценивать и качестве
проявлений какого-то экстратеорстического феномена,
действительно схваченного в бытии. Так как элементарные понятия
философии обоснованы внетеоретяческим способом, исторический
прогресс от одной философской системы к другой не сводится к чемуто
вроде теоретического опровержения. Оспенным принципом
никогда не поступаются, ибо он оправдывает подразумеваемые
противоречия. Философские системы меняются, если витальная
система, в которой живут, испытывает сдвиг, однако важно
подчеркнуть: первичные философские принципы в той или иной
форме подразумеваются в любом исследовании в области наук о
культуре.
Взглянув на "релятивизацию теоретической мысли" с точки
зрения истории и социологии, мы убеждаемся, что она осуществима
огромным множеством способов, выбор которых зависит от
сущности, из которой исходит изреченная мысль; это может быть
мистическое сознание, религиозный либо какой то еще гностицизм.
или эмпирически исследованная область, следовательно,
гипостазированная в качестве реальности, например, биология или
общественная сфера. Во всех этих случаях фактор, который
воздействует на изрекаемую мысль, противополагается как "Бытие";
противоположение "Мысли" и "Бытия" философски разработано,
воспоследовав образцу греческой философии. В большинстве таких
систем "Бытие" предстает как целокупность, в противовес "Мысли"
как просто части, причем часто предполагается, что для того, чтобы
понять Бытие, потребен сверхрациональный орган (например,
интуиция) либо более высокая форма постижения (скажем,
диалектическая в противовес рефлективному познанию).
Отметим теперь, что релятивизация мысли не есть
исключительно современное явление. Мистическое и религиозное
сознание всегда стремилось релятивизировать мысль в отношении к
экстазу или откровению, а доктрина примата воли представляет собой
еще один путь решения этой проблемы релятивизации.
Если бы дело было просто в саморелятивизации, то социология
знания могла бы возникнуть в любое иное время; характерно, однако,
что один-единственный фактор никогда не бывает достаточен для
возникновения проблемы: то, что нужно, - это целая констелляция
ментальных и практических тенденций. Новой и исключительной
чертой, которой наша эпоха дополнила саморелятивизацию мысли и,
в целом, сделала возможной социологию знания, было то, что мысль
подверглась релятивизации в особенном направлении, а именно в
отношении социологической реальности.
2. Последним замечанием мы специфицировали
дополнительный фактор, анализ которого поможет нам дополнить
разъяснение тотальной констелляции, благоприятствующей
возникновению социологии знания. После самоликвидации
средневекового религиозного сознания (тип сознания, который, как
мы видели, содержал элементы, трансцендирующие чистую
рациональность) мы наблюдаем в качестве следующей
всеобъемлющей системы рационализм эпохи Просвещения.
Наименее вероятно, что эта система - единственная, наделявшая
Разум подлинной автономией, - как таковая способствовала
релятивизации мысли; скорее, она указала противоположное
направление - к абсолютному самогипостазиропанию Разума в
противовес иррациональным силам.
В этом моменте, однако, появился совершенно иной фактор,
который можно рассматривать, только исходя из реальных
общественных событий, а не имманентного развития идей, а именно,
если заимствовать выражение К.Бринкмана, конституирование
оппозиционной науки, социологии. Гуманизм -первый пример на
Западе тяготения нецерковных кругов к науке - отчасти уже был
оппозиционной наукой, но этот тип науки достиг систематики лишь в
период Просвещения на стадии приближения буржуазной
революции. Систематическое, а равно социологическое ядро этой
оппозиционной науки, составляла вражда с теологией и
метафизикой; главной задачей считалось разрушение монархии с ее
остаточной теологической традицией и клира, бывшего одной из ее
опор. В этой борьбе мы впервые наблюдаем определенный способ
умаления идей, ставший основным компонентом новой
констелляции. С какими идеями сражались - это было дело
второстепенное; главное, что мы здесь видим впервые, тип
отношения к идеям, который с этого момента стал отличительным
признаком всех поднимающихся классов; его первую осмысленную,
рефлексивную формулировку мы находим в марксизме. Мы
подразумеваем феномен, который можно назвать "разоблачительным
поворотом мысли". Этот поворот мысли не опровергает, не отрицает
определенные идеи, он стремится не к тому, чтобы поставить их под
сомнение, но, скорее, к тому, чтобы разрушить их, сделав это таким
образом, чтобы одновременно сокрушить псе мировоззрение
определенного социального слоя. В данном пункте следует обратить
внимание на феноменологическое различение между "отрицанием
истины" за идеей и "определением функции", которую она несет. В
отрицании истинности идеи, она еще предполагается как "тезис" и,
таким образом, отрицающий состоит на той же теоретической (и не
иначе как теоретической) платформе, что служит основанием
конституирования идеи. Бросив на "идею" сомнение, я все еще
продолжаю думать в тех же категориях, в которых она бытует. Но
когда я даже не задаюсь вопросом (или, по крайней мере, не задаю
вопрос, составляющий суть моего аргумента), истинно ли то, что
утверждается этой идеей, но рассматриваю ее просто исходя из
экстратеоретической функции, которой она служит, то тогда, и только
тогда, я действительно достигаю "разоблачения", которое фактически
представляет собой не теоретическое опровержение, а разрушение
практической эффективности идей. Но это внетеоретическое
разрушение действительности теоретических предпосылок также
достигается несколькими способами. Так, мы можем указать на
определенное феноменологическое различие - между, например,
"разоблачением" лжи как таковой и социологическим
"разоблачением" идеологии.
Если мы привлекаем внимание к тому или иному "лживому"
утверждению, тем самым не достигается теоретическое опровержение
или отрицание того, что утверждается в высказывании; то, что мы
говорим, относятся, скорее, к определенному отношению субъекта,
выступающего с высказыванием, к выраженному им предположению.
Иное дело - обесценить смысл утверждения, поставив под сомнение
нравственность лица, которому оно принадлежит. Фактически,
однако, теоретическое содержание высказывания не обесценивается
тем, что некто выступает с правдивым заявлением и одновременно
лжет: то. что он говорит, - объективно, правда, но "п его устах", как
оно высказывается, заявление лживо. Допустимо считать, что в этом
аспекте наличествует флуктация; понятие "ложь" часто используется в
том смысле, что ложное заявление делают сознательно. Но даже в
таком случае "ложь", в отличие от "ошибки", представляет собой
этическую, а не теоретическую категорию. По-видимому, понятие
"ложь" указывает на определенное отношение между действительным
бытованием, с одной стороны, и определенными объектами
мышления - с другой; это значит, что мы рассматриваем заявления
субъекта под углом зрения его этической индивидуальности. Нельзя
сказать, что "разоблачение" лжи - то же самое, что "разоблачение"
идеологии, хотя то и другое происходят под видом функционального
анализа с целью разоблачения их носителей - субъектов или
определенных теоретических компонентов - с точки зрения их
отношения к реальному положению дел.
Существенное различие между разоблачением лжи и идеологии
состоит в том, что в первом случае дезавуируется моральный облик
некоего лица с целью его морально сокрушить, разоблачив его как
лжеца, тогда как разоблачение идеологии в собственном смысле слова
предполагает выпад против как бы безличностной общественнотеоретической
силы. Разоблачением идеологии преследуется цель
всего лишь пролить свет на неумышленный процесс, не для того,
чтобы уничтожить лиц, выступающих с некоторыми утверждениями в
их моральной сущности, но с тем, чтобы разрушить общественную
действенность определенных идей, разоблачив цель, которой они
служат. Разоблачение лжи практиковалось всегда, а разоблачение
идеологий в только что указанном смысле, по-видимому, -
исключительно современное явление. В этом случае, также, факт, что
социально-психологическая функция предположения или "идеи"
разоблачена, не значит того, будто она отвергается или ставится
теоретически под сомнение; фактически вопрос истинности или
ложности даже не поднимается. Скорее, речь идет в таком ключе, что
предположение "разлагается": здесь мы имеем дело с
коррозированием теоретического предположения, с установкой на
теоретические связи, которая пренебрегает вопросом об их
истинности или фальши и стремится трансцендировать их
имманентное теоретическое значение в направлении практической
сущности. Возникновение "разоблачительного" поворота мысли
(который нам следует понять, если мы желаем постичь
отличительную черту нашего времени) представляет собой второй
фактор, который нуждается в социологической интерпретации и
который представляет собой нечто радикально новое благодаря не
столько направлению, сколько способу, которым трансцепдируется
теоретическая имманентность. Фактическая борьба общественных
классов вызвала возникновение нового типа отношения к идеям,
который поначалу практиковался лишь применительно к немногим
выборочным идеям, а позже стал прототипом нового способа
трансценденции теоретической имманентности в целом.
3. Обнаружение "разоблачительного" поворота ума, запутанная
история которого все еще ждет более строгого исследования, однако
не вполне объясняет, почему сегодня мы имеем констелляцию,
благоприятствующую развитию социологии мысли. Все же
необходимо отметить еще два фактора, способствующих
формированию современного варианта экзистенциально
релятивизирующей мысли.
Во-первых, релятивизация, как мы ее до сих пор
характеризовали (через "разоблачение" и "трансцендирование"),
указывала просто на некоторые отдельные черты мышления. По своей
цели она была еще частичной. Во-вторых, пока что не был указан
предел трансцендирующего побуждения, абсолют, в отношении
которого релятивизируются определенные моменты. Все же, как мы
говорили, мысль, имманентность теоретического значения, не может
трансцендироваться, если мы не выдвигаем в противоположность ей
нечто более емкое, "Бытие", то самое Бытие, идеи которого
воспринимаются в качестве "выражения", "функции" или "эманации".
Но в этом моменте у нас еще нет точки отсчета, центрирующей точки
в онтологии, в отношении которой мысль может быть рассмотрена
как относительная или зависимая. Как было сказано, подобный центр
невозможно придумать; он всегда будет сдвинут в ту сферу жизни,
которую субъект систематизации проживает практически наиболее
активно. В прежнее время субъекты, трансцендировавшие мысль,
"жили" религией, экстазом и т.п., однако на протяжении последней,
современной ступени эволюции сознания стало характерно, что
чувство реальности все более и более концентрируется на
исторической и социальной сфере и что п этой сфере экономический
фактор начал ощущаться как центральный. Таким образом, сейчас
теория трансцендирует не религиозный или экстатический опыт;
самой непосредственной реальностью стали возникшие классы в их
специфическом, историческом и социальном опыте, и,
соответственно, именно эта область составляет контраст идеям
"Бытия" или "Реальности", в отношении которых рассматривается как
нечто частное, функциональное, как просто "осведомленность" о чемто
более обширном. Речь идет об онтологической метафизике нового
типа, хотя самая остроумная ее формулировка есть результат
антиметафизического позитивизма. То, что новая метафизика создана
позитивизмом, - неудивительно, если вспомнить, что и позитивизм
представляет собой метафизику, ибо, как всякая иная метафизика над
всеобщностью данного он возвышает определенный комплекс и
гипостазирует его в качестве онтологического абсолюта. Этот
гипостизированный комплекс для позитивизма - открытия
эмпирической науки. В ходе сдвига жизненного центра опыта в
социально-экономическую сферу в позитивистском потоке возникла
социология. Когда в своих поздних сочинениях Сен-Симон
анализировал литературные произведения, формы правления и т.п.
через призму социально-экономического процесса, он, п сущности,
обозначил ту область, которая позже стала играть все более и более
решающим образом роль "абсолютного" полюса, в направлении
которого трансцендировалась теоретическая имманентность. Когда
же в рамках позитивистского сознания была конституирована
социология, то был задан онтологический предел движения,
трансцендирующего теоретическую имманентность.
4. Для того чтобы характеристика современной констелляции
была бы полной, нужно сказать еще об одной ее черте. "Разоблачение"
как метод, прежде чем оно достигло современной своей стадии,
должно было преодолеть пристрастность, которая поначалу
ограничивала ее применение. Хотя с самого начала цель состояла в
сокрушении всего мировоззрения правящего класса, на деле удалось
сокрушить всего лишь определенные идеи, "функциональная"
природа которых была показана через посредство социологии; таким
образом были релятивизированы идея Бога, метафизики и т.п.
Однако это начинание могло достичь своей конечной цели, только
когда на свет была извлечена идея относительно обусловленности
идей интересами, зависимости "мысли" от "Бытия" не просто в том,
что касается определенных отдельных идей правящего класса, но -
всей идеологической "надстройки" (как ее понимая Маркс) от
социальной действительности. То, что было необходимо сделать, это
показать бытийно определенный характер всей системы
мировоззрения, а не отдельной идеи. Урок, который мы извлекли из
современного историзма, состоит, в данной связи, н том, чтобы не
рассматривать идеи и верования изолированно, а, вместо того, как
взаимозависимые элементы системной всеобщности. Здесь нет
необходимости детально исследовать вопросы, относящиеся к
уточнению вклада той или иной эпохи или школы в возникновение
этого тотального взгляда на идеологию, например, в какой мере
историзм в зародышевой форме представлен в "Просвещении" и
каким образом романтическое умонастроение создало мироощущение
исторической всеобщности. Однако следует отметить, что одним из
самых выдающихся представителей исторической мысли, концепцию
исторической всеобщности которого воспринял Маркс, концепцию,
которая дала последнему возможность поставить проблему
идеологии, как она здесь дана, был Гегель. В ходе его мысли также мы
находим мотив саморелятивизации теории, хотя бы и п
специфическом виде. Так Гегель различает "рефлексивную" и
"философскую" мысль, он умаляет область, для которой
действительно правило противоречия в сравнении о истинным
развитием идеи, соответственно которой субъективные убеждения
людей суть просто инструментарий, способствующий реальному
развитию событий. Во всех этих случаях, если прибавить
единственное слово, "идеология", мы наблюдаем умаление
"субъективного убеждения", как говорил Гегель, или, на Марксовом
языке, "идеологии"; эта субъективная сфера лишена своей
самостоятельности в пользу некоей реальной основы. Относительно
незначительное различие состоит в том, что для Гегеля, который
придерживался идеалистической традиции, эта реальная основа имеет
духовную субстанцию, тогда как Маркс, разделяющий
позитивистский подход к действительности, определяет реальную
основу в качестве социальной и экономической. Именно ввиду этого
структурного сходства категории "всеобщность" у обоих авторов
принадлежит решающая роль; убеждения сущих субъектов зависят от
их бытия не частичным образом, а есть всеобщность их духовного
мира, надстройка в целом, которая представляет собой функцию их
общественного бытия.
Исключительно благодаря этому стремлению ко "всеобщности"
попытка трансцендировать теорию с помощью техники
"разоблачения" действительно дает особую новую форму, которая
четко отличается от всех прежних версий. Как ее результат мы
наблюдаем и новый тип релятивизации, обесценения идей. Отныне
мы можем релятивизировать идеи не путем их отрицания одна за
одной, не вызывая в них сомнение, не показывая, что они суть
отражения тех или других интересов, но продемонстрировав, что они
являются частью системы или. еще более радикально, тотальности
мировоззрения, которое в целом связано с некоторой ступенью
развития социальной действительности и ею определено. Впредь
миры противостоят мирам: отдельные предположения более не
выставляются против отдельных предположений.
Мы убедились, что проблема социологии знания возникла в
результате взаимодействия четырех факторов: 1) саморелятивизации
мысли и знания; 2) появления новой формы релятивизации,
введенной в оборот "разоблачительным" поворотом ума; 3)
возникновения новой системы координат, а именно социальной
сферы, в отношении которой мысль смогла восприниматься как
нечто относительное, и, наконец, 4) побуждения сделать эту
релятивизацию тотальной, применительно ни к какой-то одной
мысли или идее, но ко всей системе идей, к подлежащей им
социальной действительности. Коль скоро достигается эта ступень,
происходит смещение первоначальных акцентов, присущее
возникновению новых мыслительных структур, и многие
поверхностные формы выражения, которые изначально были связаны
с новым подходом, самопроизвольно стираются. Так, при
определении социальной функции идей можно уже отказаться от
ударения на "разоблачении". По мере того как теория получает более
широкий охват, все менее привлекательным делом становится
умаление отдельных идей путем их клеймения как фальсификаций,
ухищрений, мистификаций и классового "обмана" и все более
осознается, что все мышление социальной группы определено
условиями ее существования. Мы находим все меньше места для
упражнений в "разоблачении", прячем последнее подвергается
сублимации, благодаря которой превращался и простое действие
определения функциональной роли какой бы то ни было мысли.
"Разоблачение" более не состоит в таких вещах, как раскрытие
"религиозного дурмана" и т.п., и в большинстве случаев даже
исключает подозрение в сознательном обмане; цель критики
достигается тем, что она специфицирует "место" враждебной идеи в
"устарелой" теоретической системе и, затем, ее принадлежность к
экзистенциальному целому, которое уже пройдено эволюцией.
Второй характерный для этой стадии "сдвиг" - естественное
расширение стремления к тотальности. После того как мы
познакомились с концепцией, согласно которой идеологии наших
оппонентов являются функцией их положения, нельзя удержаться от
заключения, что наши собственные идеи также представляют собой
производные от социальной позиции. И если даже мы откажемся это
признать, оппонент обвинит нас в этом, так как и он эвентуально
использует метод идеологического анализа. Это, безусловно, главная
черта нынешней ситуации: понятие идеологии развито
"оппозиционной наукой", но оно не сохраняется п виде привилегии
поднимающихся классов. Их оппоненты также использую! этот метод
мышления -прежде всего достигшая успеха и стабилизировавшая
свои позиции буржуазия. Сегодня наблюдать социальную
обусловленность идей - это больше не привилегия
...Закладка в соц.сетях
