Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
...енее
чем через двадцать лет после окончания Второй
Карлистской войны, Сабино Арана основал Баскскую
Национальную партию (PNV) - и, между прочим,
придумал прежде не существовавшее баскское
название страны ("Euskadi").4
1 Juttikala & Pirinen. A History of Finland. P. 176186.
2 Francesc Vallverdu. El catala al segle XIX //L'Aveng,
27, May 1980. P.30-36.
3 Carles Riba. Centanys de defense illustracio de 1'idioma
a Catalunya //L'Aven?, 71, May 1984. P. 54-62). Это текст
лекции, впервые прочитанной в 1939 г.
4 H.-J. Puhle. Baskischer Nationalismus im spanischen
Kontekst в сборнике H.A.Winkler (ed.). Nationalismus in
der Welt von Heute. Gottingen, 1982. S. 61.
На другом конце Европы национальные движения
прибалтийских народов к началу последней трети XIX
века едва вышли из своей первой (культурной) фазы,
а на далеких Балканах, где после 1870 года встал
кровавый македонский вопрос, мысль о том, что
обитавшие на этой земле национальности следует
различать по их языку, менее всего приходила на ум
государственным мужам Сербии, Греции, Болгарии и
Блистательной Порты, оспаривавшим друг у друга
данную территорию.1 Жителей Македонии различали
по их вере, а иногда притязания на ту или иную ее
часть основывались на истории (от древней до
средневековой) или на этнографических аргументах
(общие обряды и обычаи). Полем битвы для
филологов-славистов Македония стала лишь в XX
веке, когда греки, неспособные конкурировать на
почве языка, перенесли акцент на воображаемое
единство этноса.
В то же самое время - примерно во второй
половине века - этнический национализм получил
громадную поддержку: на практике - благодаря все
более массовой миграции народов; в теории -
вследствие преобразования, которое претерпело
ключевое для социологии XIX века понятие "расы".
Во-первых, давно и прочно утвердившееся деление
человечества на "расы", отличающиеся по цвету
кожи, превратилось теперь в более сложную систему
"расовых" признаков, по которым различались
народы, имевшие примерно одинаковую светлую
кожу, например, "семиты" и "арийцы", а среди
последних - нордическая, альпийская и
средиземноморская группы. Во-вторых,
дарвинистский эволюционизм, дополненный
впоследствии тем, что стало известно под именем
генетики,
1 Carnegie Endowment for International Peace: Report of
the International Commission to Enquire into the Cause and
Conduct of the Balkan Wars. Washington, 1914. P. 27.
представил расизму чрезвычайно убедительную, на
первый взгляд, систему "научных" аргументов,
оправдывавших дискриминацию и даже, как
выяснилось затем, изгнание и массовое уничтожение
"инородцев". Все это были сравнительно поздние
феномены. Так, антисемитизм приобрел специфически
"расовый" (в отличие от культурно-религиозного)
характер лишь около 1880 годы; главнейшие
проповедники германского и французского расизма
(Лапуж, X. С. Чемберлен) действовали в 1890-е гг., а
"нордическая" тема вошла в расистские и прочие
теории лишь около 1900 г.1
Связь расизма с национализмом вполне очевидна.
"Расу" и язык, как в случае с "арийцами" и
"семитами", легко смешивали, - к возмущению
добросовестных ученых, например, Макса Мюллера,
специально указывавшего, что "раса" есть понятие
генетическое и потому не может быть выведена из
языка, который по наследству не передается. Более
того, существует явная аналогия между, с одной
стороны, характерным для расистов настойчивым
требованием сохранения расовой чистоты и их
ужасом перед пагубными последствиями смешанных
браков, а с другой - упорным желанием очень
многих (если не большинства) разновидностей
лингвистического национализма очистить
национальный язык от чужеродных элементов.
Англичане, гордившиеся "нечистокровностью" своего
происхождения (бритты, англосаксы, сканди-
1 J. Romein. The Watershed of Two Eras: Europe in 1900.
Middletown, 1978. P. 108. "Нордическая" раса впервые
появляется под этим названием в библиографии
антропологической литературы за 1898 г. (OED Supplement:
"Nordic"). Сам термин принадлежит, очевидно - J. Denlher,
Races et peuples de la terre. Paris, 1900. Его заимствовали
расисты, которые сочли удобным использовать его для
описания светловолосой, с овальной формой лица
"высшей" расы.
навы, норманны, шотландцы, ирландцы и т. д.) и
смешанным характером своего языка, представляли
весьма необычный для XIX века феномен. Но еще
теснее сближали "расу" и "нацию" привычка
употреблять эти слова как фактические синонимы и
бесконечные умствования на предмет
"расового"/"национального" характера, в ту пору
чрезвычайно модные. Так, один французский автор
отметил, что незадолго до заключения англофранцузской
Entente Cordiale 1904 года согласие
между этими государствами объявлялось решительно
невозможным по причине "наследственной вражды"
между их народами.1 Таким образом, национализм
лингвистический и национализм этнический
поддерживали и усиливали друг друга.
Не удивительно, что в 1870-1914 гг. национализм
делал такие быстрые успехи. Он явился естественным
следствием социальных и политических перемен -
не говоря уже об общей международной ситуации,
доставлявшей массу предлогов для враждебных по
отношению к иностранцам манифестов. Три
социальных процесса существенно расширили ту
сферу, где складывались новые способы превращения
"воображаемых" и даже реальных общностей в
национальности: сопротивление традиционалистов,
напуганных натиском современности; быстрый рост в
урбанизирующихся обществах развитых стран новых
и вполне "нетрадиционных" классов и слоев и,
наконец, беспрецедентные миграции, разбросавшие
по всему свету диаспоры представителей разных
народов, каждая из которых оставалась чуждой как
местным жителям, так и прочим группам
переселенцев, ибо не успела еще выработать
навыков сосуществования. Масштаб и темп
свойственных эпохе перемен сами по себе позволяют
понять, почему при подобных условиях пово1
Jean Finot. Race Prejudice. London, 1906. P. 5-6.
ды для трений между различными группами
умножились, - даже если мы оставим в стороне
ужасы "Великой депрессии", так часто потрясавшие в
те годы существование людей бедных и
необеспеченных, а также тех, чье экономическое
положение было непрочным. И для того, чтобы
национализм проник в политику, требовалось только
одно: группы мужчин и женщин, видевшие в себе в
определенном смысле "руританцев" или
воспринимавшиеся подобным образом другими,
должны были почувствовать желание и готовность
поверить, что их недовольство проистекает из
отношения к "руританцам" как к людям второго
сорта - отношения, часто совершенно очевидного, -
со стороны других национальностей (или по
сравнению с другими национальностями) или же со
стороны не-"руританских" правительств и
господствующих классов. Так или иначе, около 1914
г. наблюдатели уже были склонны удивляться тому,
что некоторые группы населения Европы все еще
казались совершенно невосприимчивыми к какой-либо
национальной пропаганде, хотя это и не
предполагало с необходимостью их, наблюдателей,
приверженности к определенной
националистической программе. Те граждане США,
которые являлись иммигрантами, не требовали от
федерального правительства лингвистических или
каких-либо иных уступок для своей национальности,
однако каждый политик-демократ прекрасно знал, что
обращение к ирландцам как к ирландцам или к
полякам как к полякам непременно принесет свои
плоды. Выше мы убедились, что важнейшими
политическими переменами, превратившими
потенциальную восприимчивость к национальным
лозунгам в их реальное восприятие, стали общая
демократизация политики во все большем числе
государств, а также создание современного типа
бюрократического государства, способного
активно влиять на своих граждан и
мобилизовывать их для собственных целей. И все же
констатация растущего участия масс в политической
жизни позволяет нам лишь заново сформулировать
проблему народной поддержки националистических
движений, но не решить ее по существу. Нам нужно
выяснить, что конкретно означали национальные
лозунги в политике и был ли их смысл одинаковым
для различных групп избирателей; как они
эволюционировали, при каких условиях они могли
взаимодействовать с иными идеями, способными
увлечь граждан, а при каких оказывались с ними
несовместимы, и, наконец, почему в одних случаях
они добивались преобладания над прочими лозунгами
и теориями, а в других - терпели фиаско.
Ответить на эти вопросы нам помогает
отождествление нации с языком, ибо
лингвистический национализм существенным
образом нуждается в контроле над государством или,
по крайней мере, в официальном признании
определенного языка. Вполне очевидно, что эти
задачи не являются одинаково важными для
различных государств и национальностей (или для
различных групп и слоев внутри одного государства
или национальности). Но в любом случае можно
утверждать, что в основе языкового национализма
лежат отнюдь не проблемы культуры или средств
общения, но вопросы власти и статуса, политики и
идеологии. Ведь если бы решающим аргументом
были потребности культуры или массовой
коммуникации, то еврейский (сионистский)
национализм не предпочел бы современный иврит -
язык, на котором тогда еще никто не говорил и
который в своем произношении отличался от иврита
европейских синагог. Сионисты отвергли идиш, на
котором говорили 95% ев-реев-ашкенази Восточной
Европы и евреев, эмигриро-
вавших на Запад, - т. е. значительное большинство
всего мирового еврейства. Высказывалось мнение, что
развившаяся к 1935 году богатая и разнообразная
литература на идише, доступная десяти миллионам
носителей этого языка, позволяла считать его "одним
из ведущих "литературных" языков эпохи".1 Точно
так же и ирландские националисты не начали бы
после 1900 года отчаянно-безнадежную кампанию по
возвращению ирландцев к языку, для большинства
из них уже непонятному; языку, который сами
учителя, вознамерившиеся преподать его
соотечественникам, даже не успели как следует
освоить.2
И напротив, как показывает пример идиша, и как
это подтверждает история XIX столетия, золотого века
литературы на диалектах, - наличие широко
распространенного разговорного и даже письменного
языка не обязательно приводит к зарождению
лингвистического национализма. Подобные языки и
литературы могли вполне сознательно рассматривать
себя (и восприниматься другими) не в качестве
конкурентов господствующего языка культуры и
общения, но как своеобразное дополнение к нему.
Политико-идеологический подтекст в процессе
"создания языка" вполне очевиден. Сам же этот
процесс принимает разные формы: от простого
"исправления" и нормализации уже существующих
языков культуры и литературы до создания подобных
языков из совокупности родственных диалектов, или
даже воскрешения мертвых или почти исчезнувших
языков, что фактически равнозначно конструированию
нового языка. Ибо, вопреки популярным
националистическим
1 Lewis Glinert. Viewpoint: the recovery of Hebrew //
Times Literary Supplement, 17, June 1983. P. 634).
2 Cf. Declan Kiberd. Synge and the Irish Language. London,
1979, e.g. P. 223.
мифам, общенародный язык представляет собой не
изначальную основу национального самосознания, но
позднейший "культурный артефакт" (Эйнар Хауген).1
История развития современных языков Индии ясно
это доказывает.
Сознательная и целенаправленная
"санскритизация" литературного бенгальского
(превратившегося в XIX веке в язык культуры) не
только отделила образованные высшие классы от
народных масс, но и усилила индусский характер
высокой бенгальской культуры, понизив таким
образом статус мусульманского населения Бенгалии;
и напротив, после отделения Бангладеш (Восточной
Бенгалии) отмечалась определенная
"десанскритизация" ее языка. Еще более
показательна попытка Ганди разработать и утвердить
общий для всех язык хинди, опиравшаяся на
единство национального движения, иначе говоря,
помешать индусскому и мусульманскому вариантам
"лингва франка" северной Индии (хиндустани и урду)
разойтись слишком далеко (и при этом создать
национальную альтернативу английскому). Тем не
менее, экуменически настроенные приверженцы хинди
встретили мощное противодействие со стороны
проиндус-ской и антимусульманской (а следовательно,
враждебной по отношению к урду) группировки. В
1930-х годах она подчинила своему контролю
организацию, созданную Национальным Конгрессом в
целях пропаганды языка (Hindi Sahitya Samuelan, или
HSS), что привело к выходу из нее Ганди, Неру и
других лиде-
1 Einar Haugen, Language Conflicts and Language
Planning: The Case of Modern Norwegian. The Hague, 1966;
его же, The Scandinavian languages as cultural artifacts в
сб. Joshua A. Fishman, Charles A. Ferguson, Jyotlndra Das
Gupta (eds.). Lauguage Problems of Developing Nations. New
York-London-Sydney-Toronto, 1968. P. 267-284.
ров Конгресса. В 1942 году Ганди вернулся к попытке
создания "широкого хинди" (и вновь неудачно).
Между тем HSS разрабатывал литературную норму
хинди по собственному образцу; со временем стали
возникать экзаменационные центры, выдававшие
школьные и университетские степени и дипломы по
этому языку, который подвергся соответствующей
стандар. тизации в целях преподавания; в 1950 году
для расширения словаря была создана "Комиссия по
научной терминологии", и, наконец, эти усилия были
увенчаны Энциклопедией хинди, работа над
которой началась в 1956 г.1
В самом деле, по мере того как "символический"
смысл языков выходит на первый план по сравнению с
их прямыми функциями, языки превращаются в
сферу все более активных и целенаправленных опытов
социальной инженерии, о чем свидетельствуют
многочисленные попытки придать их словарному
составу "туземный", или "истинно национальный"
характер (самый известный из современных примеров
- упорная борьба французских властей против
franglais). Несложно угадать, какие страсти кроются за
подобными движениями, однако ничего общего с
проблемами устной речи, письменности, понимания и
даже духа литературы они не имеют. Тот вариант
норвежского языка, который подвергся сильнейшему
датскому влиянию, был и остается главным орудием
норвежской литера-
1 J. Bhattacharyya. Laguage, class and community in Bengal
//South Asia Bulletin, VII, I and 2 Fall 1987. P. 56-63;
S. N. Mukherjee. Bhadralok in Bengali Language and Literature:
an essay on the language of class and status //Bengal Past and
Present, 95, part II, July-December 1976. P. 225-237); J. Das
Gupta & John Gumperz. Language, communication and control
in North India, in Fishman, Ferguson, Das Gupta (eds.).
Language Problems. P. 151-166.
туры, реакция же против него в XIX веке имела
националистическую природу. В 1890-е годы
"Немецкое Казино" в Праге объявило, что изучение
чешского языка, которым пользовалось тогда 93%
горожан, есть предательство.1 Самый тон этой
декларации демонстрирует, что речь здесь идет явно
не о проблеме средств общения. Энтузиасты
валлийского языка, до сих пор сочиняющие
кельтские названия для населенных пунктов, никогда
прежде их не имевших, прекрасно знают, что в
переименовании на кельтский манер Бирмингема
носители валлийского нуждаются не больше, чем в
переименовании Бамако или любого иного
чужеземного города. Но какими бы ни были мотивы
целенаправленного конструирования языка или
всевозможных манипуляций вокруг него, и какого бы
масштаба ни достигали задуманные перемены, сила
государства здесь абсолютно необходима.
В самом деле, как могли бы румынские
националисты, стремившиеся подчеркнуть, что народ
- в отличие от соседних венгров и славян - имеет
романские корни, без поддержки государства перейти
(в 1863 г.) на письме и в печати на латинскую
графику вместо использовавшейся прежде кириллицы?
(Чтобы воспрепятствовать росту панславистских
настроений среди славян Габсбургской империи, граф
Зедлински, шеф австрийской полиции при
Меттернихе, еще раньше проводил сходную
культурно-языковую политику, субсидируя
печатание православной церковной литературы на
латинском алфавите).2 Каким образом деревенские
наречия или употреблявшиеся исключитель-
1 В. Suttner. Die Badenischen Sprachenverorduungen von
1897, 2 Bden. Graz-Cologne, 1960, 1965, Bd. II. S. 86-88.
2 J. Fishman. The sociology of language: an interdis
ciplinary approach, в сб. Т. Е. Sebeok (ed.). Current Trends in
Linguistics, vol. 12. The Hague-Paris, 1974. P. 1755.
но в быту диалекты могли бы без опоры на
государственную власть и без официально
признанного статуса в сфере администрации и
образования превратить ся со временем в языки,
способные конкурировать господствовавшими
языками национальной или мировой культуры, - мы
уже не говорим о языках, которые прежде фактически
не существовали и, однако обрели реальность? Что
ожидало бы иврит, если бы Британский Мандат 1919
года не признал его одним из трех официальных
языков Палестины, - в то вре. мя, когда число лиц,
пользовавшихся им в повседневной жизни, не
превышало 20 000? Что иное, кроме перевода
среднего и высшего образования на финский язык,
помогло бы изменить сложившееся к концу XIX века
положение, когда (после стабилизации
лингвистических границ в Финляндии) "доля
говоривших по-шведски среди интеллигентов во
много раз превышала соответствующий процент среди
простого народа"; положение, свидетельствовавшее о
том, что образованные финны по-прежнему находили
шведский более удобным и полезным, нежели их
родной язык?
Но при всей значимости языка как символа
национальных устремлений он имеет немало чисто
практических социально дифференцированных
функций, а следовательно, по отношению к тому
языку, который принят в качестве официального в
административной, образовательной и иных
областях, люди могут занимать самые разные
позиции. Здесь стоит еще раз напомнить, что
спорным является вопрос о письменном языке и о
языке устного общения в публичной сфере.
Разговорный же язык, используемый в частной
жизни, не порождает серьезных проблем, даже если он
существует рядом с официальным публичным языком,
поскольку каждый из них занимает особое
1 Juttlkala & Pirinen. A History of Finland. P. 176.
место (подобное явление знакомо всякому ребенку,
который с родителями говорит иначе, чем с
учителями или приятелями).
Более того, хотя свойственная эпохе особая
мобильность, как социальная, так и географическая,
заставляла или побуждала изучать новые языки
огромное число мужчин (и даже, несмотря на их
традиционную замкнутость в сфере частной жизни,
женщин), процесс этот сам по себе не приводил с
неизбежностью к проблемам идеологического
характера, - за исключением тех случаев, когда один
язык сознательно отвергался и заменялся другим.
Обычно - а практически почти всегда - это было
способом приобщения к более широкой культуре или
перехода к более высокому социальному статусу, с
которыми и ассоциировался изучаемый язык. Именно
так, наверняка, нередко обстояло дело в центральной
и восточной Европе с ассимилированными евреями из
среднего класса, которые гордились тем, что не
говорят на идише и даже не понимают его; возможно,
нечто подобное имело место и на определенном этапе
родовой истории многих рьяных немецких
националистов и фашистов центральной Европы, чьи
фамилии недвусмысленно указывали на славянские
корни. И все же новый и старый языки
существовали, как правило, в симбиозе; каждый - в
своей собственной сфере. И если образованные
представители среднего класса Венеции использовали
итальянский, то это не предполагало отказа говорить
на венецианском диалекте в семье или на рынке;
точно так же, как двуязычие Ллойд Джорджа не
означало с его стороны измену родному валлийскому
языку.
Таким образом, ни для высших слоев, ни для
трудящихся масс язык устного общения не
порождал крупных политических проблем. Люди,
занимавшие высокое социальное положение, говорили
на одном из
развитых культурных языков, если же их
собственный национальный язык или язык семьи не
принад. лежал к числу последних, то мужчины - а к
началу XX века и женщины - осваивали один или
несколько подобных языков. Разумеется, они
стремились говорить на литературном национальном
языке как подобает людям "культурным"; в их речи
могли порой присутствовать диалектные выражения
или местный акцент, но в целом она указывала на
определенный социальный статус.1 Они могли
обращаться к местным говорам, диалектам или
просторечным оборотам, характерным для низших
слоев, с которыми им приходилось соприкасаться;
конкретные детали зависели в данном случае от их
происхождения, местожительства, воспитания,
обычаев и условностей их класса и, разумеется, от
того, в какой степени общение с простым народом
предполагало знание соответствующего языка,
диалекта или гибридного жаргона, вроде креольского
или пиджина. Официальный статус последних
значения не имел, ибо общепринятый язык
администрации и культуры, каким бы он ни был,
всегда был в принципе доступен высшим классам.
Для неграмотных людей из простого народа мир
слов оставался сферой исключительно устной речи, а
следовательно, письменный язык - официальный и
любой иной - затрагивал их лишь в том смысле, что
все болезненнее напоминал им о недостатке
образования и власти. Так, албанские националисты
требовали, чтобы их язык пользовался не арабским
или греческим, но латинским письмом - это
позволяло им избавиться от комплекса
неполноценности по отношению к грекам и туркам -
однако для тех, кто вовсе не
1 Услышав речь Охса фон Лерхенау, ни один венский
таксист - даже не видя в лицо говорящего - нисколько не
усомнился бы в его социальном положении.
умел читать, подобные планы явно не имели
никакого смысла. По мере того как автаркия
деревенской жизни разрушалась, а выходцы из разных
стран все теснее соприкасались друг с другом,
проблема общего языка становилась для них все более
насущной. (В меньшей степени это было характерно
для женщин, замкнутых в узких пределах домашней
жизни, и еще меньше для тех, кто обрабатывал
землю или разводил
скот.) Лучшим выходом было овладение
государственным языком данной страны в достаточном
для повседневных нужд объеме, - тем более что два
мощнейших орудия массового образования, армия и
начальная школа, несли элементарные знания
официального языка в каждую семью.1
Неудивительно, что чисто местные наречия или
социально ограниченные диалекты уступали позиции
языкам, употреблявшимся в более широкой сфере, и у
нас нет никаких свидетельств того, что подобные
лингвистические перемены и необходимость
адаптации к ним встречали сопротивление снизу. Ведь
более развитой и распространенный из двух языков
обладал огромными и явными преимуществами и при
этом не порождал каких-либо видимых неудобств,
поскольку ничто не мешало моноглотам в общении
между собой по-прежнему пользоваться родным
языком. Однако за пределами своей родины и вне
традиционных занятий моноглот-бретонец оказывался
совершенно беспомощным, превращаясь в
бессловесное животное или существо, лишенное дара
речи. И с точки зрения простого человека, который
искал работы и лучшей доли в условиях современного
мира, не было ничего дурного в том, что крестьяне
станови-
1 Уже в 1794 году аббат Грегуар с удовлетворением
отмечал, что "в наших батальонах говорят, как правило, пофранцузски"
- вероятно, потому, что в армии смешивались
между собой представители разных районов Франции.
лись французами или поляками, а итальянцы в
Чикаго изучали английский, чтобы стать
американца-ми.
Но если выгоды знания языка, выходившего за
узко местные пределы, были вполне очевидны, то еще
более несомненными являлись преимущества,
проистекавшие из умения читать и писать на широко
распространенном и в особенности - мировом языке.
Характерно, что популярное в Латинской Америке
требование вести обучение в школах на местных
индейских языках - языках, не имеющих
собственной письменности, - исходит не от самих
индейцев, но от интеллигентов - indigenistas. Если
местный язык не является de facto мировым, то
монолингвизм означает на практике узость кругозора
и ограниченность перспектив. Преимущества знания
французского были столь велики, что количество
бельгийцев - природных носителей фламандского,
превратившихся с 1846 по 1910 гг. в билингвов,
значительно превысило число франкофонов, взявших
на себя труд освоить фламандский.1 И чтобы
объяснить упадок местных диалектов или
распространенных на ограниченной территории
языков, которые существовали рядом с языками
крупными, нет необходимости прибегать к гипотезам
о "лингвистическом" притеснении со стороны
государства. Напротив, упорные, методичные и часто
весьма дорогостоящие усилия, предпринятые ради
сохранения сербского, ретороманского или
гаэльского (языка шотландских кельтов), смогли лишь
на некоторое время отсрочить их закат. Правда,
иные интеллигенты (из числа поборников туземных
наречий) с горечью вспоминают, как бездарные
учителя запрещали им
1 A. Zolberg. The making of Flemings and Walloons:
Belgium 1830-1914 //Journal of Interdisciplinary History,
V/2, 1974. P. 210-215.
пользоваться местным диалектом или языком в
классе, где занятия велись по-английски или пофранцузски,
и все же у нас нет причин полагать, что
родители школьников en masse * предпочли бы для
своих детей обучение исключительно на родном
языке. (Необходимость получать образование
исключительно на чужом языке, который имеет
ограниченное распространение, - например,
румынском вместо болгарского - могла, разумеется,
встретить более серьезное противодействие.)
Таким образом, ни у аристократии или крупной
буржуазии, с одной стороны, ни у рабочих и
крестьян, с другой, лингвистический национализм
особых симпатий не вызывал. Не было никакой
логической необходимости в том, чтобы grande
bourgeoisie ** как таковая сочувствовала любому из
двух вариантов национализма, вышедших на первый
план к концу XIX века (т. е. имперскому шовинизму
или национализму малого народа), а тем более -
лингвистическому рвению небольшой нации. Так,
фламандская буржуазия Гента
...Поділитися у соцмережах
