Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
ЭРИК ХОБСБАУМ
Нации и национализм после 1780 г.
СПб., 1998.
Эрик Хобсбаум - один из самых известных
историков, культурологов и политических
мыслителей наших дней. Его работы стали вехой
в осмыслении современного мира. "Нации и
национализм после 1780 г." - это, быть может,
самое актуальное исследование Э. Хобсбаума для
российского читателя конца 90-х годов XX века.
Взвешенные и тщательно обоснованные аргументы
британского ученого дают исчерпывающую
картину формирования как самого понятия
"нация", так и процесса образования наций и
государств.
На русский язык творчество Э. Хобсбаума
переводится впервые.
Для самого широкого круга читателей.
Введение
Представим, что однажды, после ядерной войны, на
нашу ставшую безжизненной планету прибывает некий
историк-инопланетянин, чтобы выяснить причины
катастрофы, зафиксированной приборами его
галактики, на далекой крохотной планете. Он или, может
быть, она - от умствований на предмет того, как
размножаются обитатели иных миров, я воздержусь -
обратится к земным архивам и книгохранилищам: они
уцелели, ибо доведенное до совершенства ядерное
оружие предназначалось прежде всего для
уничтожения людей, а не имущества. Поработав
известное время с уцелевшими материалами, наш
наблюдатель заключит, что последние 200 лет истории
человека на планете Земля останутся совершенно
непонятными, если не разобраться прежде в смысле
термина "нация" и его производных. Термин этот,
надо полагать, обозначает нечто весьма существенное в
человеческом бытии. Но что именно? Вот где загадка.
Инопланетянин познакомится с книгой Уолтера
Бэйджхота, который представил историю XIX века как
процесс "образования наций", но при этом заметил со
свойственным ему здравым смыслом: "До тех пор,
пока нас о ней не спрашивают, мы понимаем, что это
такое, но тотчас же это объяснить или определить мы
не в состоянии".1 Сказанное, может быть, и
1 Walter Bagehot. Physics and Politics. London, 1887.
P. 20-21.
верно для Бэйджхота или для нас с вами - но только
не для историков-инопланетян, не обладающих тем
человеческим опытом, который, кажется, и придает идее
"нации" такую убедительность.
Благодаря литературе последних 15-20 лет сегодня,
полагаю, было бы вполне возможно снабдить подобного
историка кратким библиографическим списком,
опираясь на который это существо неведомого нам пола
и произвело бы желанный анализ. Подобный список
явился бы дополнением к работе А. Д. Смита
"Национализм: обзор основных тенденций и
библиография", где содержатся ссылки на большинство
публикаций в данной области, вышедших к 1973 году.1
Это не значит, будто мы бы хотели рекомендовать
читателю абсолютно все, написанное в более ранние
времена. Из того, что относится к эпохе классического
либерализма XIX века, в наш список попало бы весьма
немногое - отчасти по причинам, которые мы поясним
ниже, а отчасти потому, что тогда вообще чрезвычайно
редко появлялись работы, выходившие за рамки
упражнений в националистической и расистской
риторике. К тому же самые ценные тексты эпохи -
например, знаменитая лекция Эрнеста Ренана "Что
такое нация?" или соответствующие места из
"Размышлений о представительном правлении" Джона
Стюарта Милля 2 - особой пространностью не
отличались.
1 A. D. Smith. Nationalism, A Trend Report and Bib
liography в Current Sociology, XXI/3, The Hague and Paris,
1973. См. также библиографические обзоры в работах того
же автора Theories of Nationalism. London, 2nd ed, 1983 и
The Ethnic Origins of Nations. Oxford, 1986. Для лиц, читаю
щих по-английски, профессор Энтони Смит является в насто
ящее время важнейшим ориентиром в данной области.
2 Ernest Renan. Qu'est се que c'est une nation? //Con
ference faite en Sorbonne le 11 mars 1882. Paris, 1882; John
Stuart Mill. Considerations on Representative Government.
London, 1861, chapter XVI.
В наш рекомендательный список вошла бы как ис
торически необходимая, так и факультативная лите
ратура, начиная с первой серьезной попытки подойти
к данной теме с позиций беспристрастного анализа -
я имею в виду весьма содержательные, хотя и не оце
ненные по достоинству дебаты марксистов Второго
Интернационала по поводу того, что они называли "на
циональным вопросом". Мы еще увидим, почему луч
шие умы международного социалистического
движения - а ведь там были люди, по мощи своего
интеллекта действительно выдающиеся - всерьез
занимались
этой проблемой. В этой связи достаточно упомянуть
Каутского, Розу Люксембург, Отто Бауэра и Ленина.1
Отсюда в наш список вошли бы, вероятно, некоторые
работы Каутского и, несомненно, Die Nationalitaten
frage Отто Бауэра*. В него, однако, нужно было бы
внести и "Марксизм и национальный вопрос" Стали
на - не столько ради весьма скромных, хотя совсем
не заурядных теоретических достоинств этой работы
(пусть даже и не вполне оригинальной), сколько вви
ду ее последующего политического воздействия.2
1 Полезным введением в предмет, которое включает в
себя избранные тексты крупнейших марксистов эпохи, слу
жит: Georges Haupt, Michel Lowy and Claudie Weill. Les
Marxistes et la question nationale 1848-1914. Paris, 1974.
Книга: Otto Bauer. Die Nationalitaten frage und die Sozialdemokratie.
Vienna, 1907; (второе издание 1924 г. содержит
новое и весьма ценное введение) по непонятным причинам,
кажется, до сих пор так и не переведена на английский.
Недавний опыт анализа данной темы см. в: Horace В. Davis.
Toward a Marxist Theory of Nationalism. New York, 1978.
* Национальный вопрос (нем.). - Прим. пер.
2 Текст 1913 г. вместе с позднейшими работами опублико
ван в: Joseph Stalin. Marxism and the National and Colonial
Question. London, 1936. Это издание имело широкий междуна
родный резонанс, особенно в колониальных и полуколониаль
ных странах, причем не только в коммунистической среде.
Далее, в наш список, на мой взгляд, не стоило бы
включать слишком многое из эпохи тех, кого
называют "двумя отцами-основателями"
академического изучения национализма после
Первой мировой войны, - Карлтона Б. Хэйеса и
Ганса Кона.1 Вполне естественно, что данная
проблема привлекала внимание исследователей в
тот период, когда политическая карта Европы в
первый и, как оказалось, в последний раз была
перекроена по национальному принципу, а вновь
возникшие движения за освобождение колоний и в
защиту прав стран Третьего мира усвоили
терминологию европейского национализма (по
крайней мере, Ганс Кон уделил этим процессам
пристальное внимание).2 Совершенно очевидно и то,
что написанные в этот период работы содержат
обильные заимствования из более ранней
литературы, что может избавить исследователя от
чтения значительной части первоисточников. Однако
в массе своей они устарели - и главным образом
потому, что важнейшее открытие эпохи
(предугаданное, между прочим, марксистами) для
всех, кроме националистов, уже давно стало общим
местом. Теперь мы понимаем - и не в последнюю
очередь благодаря исследованиям эпохи Хэйеса -
Кона, - что нации вовсе не являются, как полагал
Бэйджхот, "столь же древними, как
1 Carleton В. Hayes. The Historical Evolution of Modern
Nationalism. New York, 1931 и Hans Kohn. The Idea of
Nationalism. A Study in its Origin and Background. New York,
1944 содержат ценный исторический материал. Выраже
ние "отцы-основатели" заимствовано из: A. Kemilainen.
Nationalism. Problems Concerning the Word, the Concept and
Classification. Jyvaskyla, 1964, серьезной работы по исто
рии терминологии и понятийного аппарата национализма.
2 См. его History of Nationalism in the East. London,
1929; Nationalism and Imperialism in the Hither East. New
York, 1932.
сама история".1 Современный смысл данного слова
возник не раньше XVIII века - или, самое большее,
его нечетного предшественника.
В последующие десятилетия академическая
литература по национализму умножилась, но особых
успехов не достигла. Некоторые, пожалуй, сочтут
важным вкладом в изучение проблемы работу Карла
Дойча, подчеркнувшего роль социальной
коммуникации в процессе становления наций;
однако, на мой взгляд, наш список мог бы обойтись и
без этого автора.2
Не вполне ясно, почему последние два
десятилетия стали для литературы о нациях и
национализме временем особой плодовитости;
впрочем, вопрос этот актуален лишь для тех, кто
действительно полагает, что такой расцвет имел
место, - между тем подобный взгляд отнюдь не
является общепринятым. (Данную проблему мы
кратко рассмотрим в заключительной главе.) Как бы
то ни было, автор настоящей книги считает, что
оригинальных работ, освещающих вопрос о природе
наций и национальных движений и об их роли в
историческом развитии, в 1968-1988 гг. появилось
больше, чем за любой предшествующий 40-летний
период. В дальнейшем станет ясно, какие из них я
нахожу особенно интересными, однако несколько
ценных трудов стоит, пожалуй, отметить уже сейчас
(в их число автор счел возможным включить только
одно из собственных сочинений по данной теме).3
Нижеследующий краткий список может служить
введени1
W. Bagehot. Physics and Politics, P. 83.
2 Karl W. Deutsch. Nationalism and Social Communication.
An Enquiry into the Foundations of Nationality. Cambridge
MA, 1953.
3 Кроме посвященных данной проблеме отдельных глав
в книгах The Age of Revolution 1789-1848 (1962), The Age
of Capital 1848-1875 (1975) и The Age of Empire 1875-1914
ем в предмет. Он выполнен в алфавитном порядке -
за исключением выделенной особо работы Мирослава
Хроча, открывшей новую эпоху в изучении состава
национально-освободительных движений.
Hroch, Miroslav. Social Preconditions of National
Revival in Europe. Cambridge, 1985.
Сюда вошли результаты двух работ,
опубликованных автором в Праге в 1968 и 1971 гг.
Anderson, Benedict. Imagined Communities. London,
1983.
Armstrong, J. Nations before Nationalism. Chapel
Hill, 1982.
Breuilly, J. Nationalism and the State. Manchester,
1982.
Cole, John W. & Wolf, Eric R. The Hidden
Frontier : Ecology and Ethnicity in an Alpine Valley. New
York - London, 1974.
Fishman, J. (ed.) Language Problems of Developing
Countries. New York, 1968.
Gellner, Ernest. Nations and Nationalism. Oxford,
1983.
(1987), сюда относятся работы "The attitude of popular classes
towards national movements for independence" (кельтские
районы Великобритании) в Commission Internationale
d'Histoire des Mouvements Sociaux et Structures Sociales,
Mouvements nationaux d'independance et classes populaires
aux XIXе et XXе siecles en Occident et en Orient, 2 vols. Paris,
1971, vol. 1, P. 34-44; "Some reflections on nationalism" в:
Т. J. Nossiter, A. H. Hanson, Stein Rokkan (eds.). Imagination
and Precision in the Social Sciences: Essays in Memory of
Peter Nettl. London, 1972, P. 385-406; Reflections on "The
Break-Up of Britain" (New Left Review, 105, 1977); "What
is the worker's country?" (гл. 4 моей книги Worlds of Labour,
London, 1984); "Working-class internationalism" - в: F. van
Holthoon and Marcel van der Linden (eds.). Internationalism
in the Labour Movement. Leiden-New York-CopenhagenCologne,
1988, P. 2-16.
Hobsbawm, E. J. & Ranger, Terence (eds.) The
Invention of Tradition. Cambridge, 1983.
Smith, A. D. Theories of Nationalism (2nd ed, London,
1 983.
Szucs, Jeno. Nation und Geschichte : Studien.
Budapest, 1981.
Tilly, C. (ed.) The Formation of National States in
Western Europe. Princeton, 1975.
И наконец, я не могу не прибавить сюда
блестящий очерк, написанный с позиции
субъективного отождествления с "нацией", но в то
же время - с исключительно ясным сознанием ее,
нации, исторической обусловленности и
изменчивости - Gwyn, A. Williams. When was
Wales? в его кн.: The Welsh in their History. London
- Canberra, 1982.
Указанная литература вращается главным
образом вокруг следующего вопроса: что такое нация
(или данная конкретная нация)? Ибо главная
особенность этого способа классификации
человеческих групп такова: те, кто принадлежит к
"нации", утверждают, что последняя представляет
собой в известном смысле важнейшую коренную
предпосылку социального бытия и даже
индивидуальной идентификации ее членов - при
этом, однако, совершенно невозможно указать
сколько-нибудь удовлетворительный критерий,
который позволил бы нам определить, какие именно
из многочисленных человеческих сообществ должны
носить ярлык "нации". Само по себе это не
удивительно, ведь если мы считаем феномен "нации"
недавним "пришельцем" в мире человеческой
истории, то вполне естественно, что поначалу он
встретится нам в виде, так сказать, отдельных
разрозненных колоний, а не сплошной массы,
заселившей обширные пространства земного шара. Но
ведь проблема в том и заключается, что мы не
способны растолковать наблюдателю, как a priori
отличить нацию от других человеческих
сообществ и групп - подобно тому, как
можем мы ему объяснить различие между мышью и
ящерицей или между отдельными видами птиц. Если
бы за нациями можно было наблюдать примерно так
же, как и за птицами, занятие это не составило бы
особого труда.
Попытки установить объективные критерии
"статуса нации" или же объяснить, почему некоторые
группы превратились в "нации", а другие - нет,
предпринимались часто; они опирались либо на один
критерий, например, язык или этническую
принадлежность, либо на совокупность таких
критериев, как язык, общая территория, общая
история, культурные характеристики и т. п.
Определение, данное Сталиным, является, вероятно,
наиболее известным, но, безусловно, далеко не
единственным подобным опытом.1 Все эти попытки
дать объективное определение нации оказывались
безуспешными и по вполне очевидной причине: лишь
некоторые из обширного класса соответствующих
подобным определениям общностей можно
причислить к "нациям" совершенно не задумываясь,
а значит, всегда находятся исключения. Иными
словами, либо феномены, формально подходящие под
определение, "нациями", вне всяких сомнений,
фактически не являются (еще не являются) или не
обладают национальным самосознанием, либо
бесспорные "нации" не соответствуют
предложенному критерию или совокупности
критериев. Да и может ли быть иначе, если учесть,
что в жесткие рамки единообразия, всеобщности и
постоянства мы пытаемся вогнать
1 "Нация представляет собой исторически
сложившуюся, устойчивую общность языка, территории,
экономической жизни и духовного склада, проявившуюся в
общности культуры". Joseph Stalin. Marxism and the
National and Colonial Question. P. 8.
явление исторически новое, становящееся, изменчивое
и даже в наше время распространенное далеко не
всюду?
Более того, сами же критерии, используемые в
подобных определениях - язык, этнические
характеристики и все прочее, - являются, как мы
убедимся в дальнейшем, весьма зыбкими,
неустойчивыми и двусмысленными; и путешественнику,
желающему определить свое местонахождение, они
помогут не больше, чем очертания облаков по
сравнению с четкими ориентирами на местности.
Разумеется, по этой причине их чрезвычайно удобно
использовать в пропагандистских лозунгах и
политических программах - но отнюдь не в целях
строгого описания. Характерный пример
националистического применения подобных
"объективных" критериев дает нам современная
политическая жизнь Азии:
"Те жители Цейлона, которые говорят на
тамильском, по всем основным критериям
национальной общности составляют нацию, отличную
от сингальской нации. Во-первых, они имеют
особое историческое прошлое, связанное с
Цейлоном и, по крайней мере, столь же древнее и
славное, как и прошлое сингальцев (sic). Во-вторых,
они образуют совершенно отличную от сингальской
языковую общность, опирающуюся как на
непревзойденное классическое наследие, так и на
современную языковую эволюцию, благодаря которой
тамильский язык полностью соответствует всем
потребностям сегодняшней жизни. И наконец, втретьих,
тамилы компактно проживают в
определенных районах".1
1 Alankai Tamil Arasu Kadchi. The case for a federal
constitution for Ceylon. Colombo, 1951, цит. по: Robert N.
Kearney. Ethnic conflict and the Tamil separatist movement
in Sri Lanka //Asian Survey, 25, 9 September, 1985, P. 904.
Практическая цель этого пассажа вполне
очевидна: опираясь на идеи тамильского
национализма, обосновать претензии на автономию
или независимость для региона, составляющего, как
утверждается, "более одной трети острова" Шри
Ланка. Все остальное в этом тексте - иллюзия,
далекая от реальности. Он затушевывает тот факт, что
зона обитания тамилов состоит из двух географически
изолированных областей, населенных
тамилоязычными жителями разного происхождения
(коренными цейлонцами и недавно прибывшими из
Индии рабочими-иммигрантами соответственно). Не
сказано здесь и о том, что в зоне сплошного
расселения тамилов есть районы, где до трети
жителей составляют сингальцы и до 41% те носители
тамильского языка, которые отказались считать себя
тамилами по национальности, предпочитая
определение "мусульманин" ("мавр"). В самом деле,
даже если оставить в стороне центральный регион с
его иммигрантами, вовсе не очевидно, что основная
зона компактного проживания тамилов, может быть
охарактеризована как "единое пространство" в какомлибо
ином смысле, кроме чисто картографического:
здесь есть области с явным преобладанием тамильского
населения (от 71 до 95% - Баттикалса, Муллайтиву,
Джаффна), но есть и такие районы, где жители,
называющие себя тамилами, составляют 20 или 33%
(Ампа-рал, Тринкомали). Фактически же на
переговорах, положивших в 1987 году конец
гражданской войне в Шри Ланке, это "единое
пространство" было признано лишь в качестве
откровенной политической уступки требованиям
тамильских националистов. Далее, рассуждения о
"языковой общности" скрывают, как мы убедились,
тот неоспоримый факт, что автохтонные тамилы,
иммигранты из Индии и "мавры" образуют
однородное население (по крайней мере, сейчас) лишь
в лингвистическом смысле; впрочем, мы еще увидим,
что даже в этом отношении их, вероятно, нельзя
признать таковым. Что же касается "особого
исторического прошлого", то эти слова звучат как
почти бесспорный анахронизм, как утверждение,
ничем не доказанное, или же неопределенное до
полной потери какого-либо смысла. Нам, конечно,
могут возразить, что откровенно пропагандистские
лозунги не стоит анализировать так тщательно, как
будто это серьезные социологические исследования,
- дело, однако, в том, что отнесение практически
любого сообщества к разряду "наций" на основе
подобных, якобы "объективных" критериев,
неизбежно вызовет сходные возражения, если статус
"нации" не может быть установлен для данного
сообщества на каких-то иных основаниях.
Но каковы же эти "иные основания"?
Альтернативой "объективному" определению нации
служит "субъективное" - как коллективное (в духе
Ренана: "нация - это ежедневный плебисцит"), так и
индивидуальное, в трактовке австро-марксистов,
полагавших, что "национальность" может быть
предметом произвольного выбора конкретной
личности, где бы и в каком бы окружении
последняя ни проживала.1 В обоих случаях перед
нами явная, хотя и по-разному осуществляемая
попытка вырваться из жестких рамок априорного
объективизма, приспособив понятие "нации" к
территориям, где живут носители раз-
1 Карл Реннер специально сравнивал национальную
принадлежность человека с его принадлежностью к
определенной религиозной конфессии, т. е. с тем статусом,
который "лицо, достигшее совершеннолетия, избирает de
jure свободно, а несовершеннолетние - через законных
представителей, действующих от их имени". Synopticus.
Staat und Nation. Vienna, 1899, S. 7 ff.
личных языков или иных "объективных" критериев,
как это имело место во Франции и Габсбургской
империи. В обоих случаях можно возразить:
определение нации через самосознание ее членов
тавтологично и способно послужить для нас лишь
апостериорным руководством к пониманию того,
что такое нация. К тому же оно может толкнуть
опрометчивых людей к крайностям волюнтаризма,
внушив им мысль, будто для создания или
воссоздания нации не требуется ничего, кроме
простой воли. Иначе говоря, если достаточное число
жителей острова Уайт пожелает превратиться в
"уайтскую нацию", таковая непременно возникнет.
Подобная установка действительно приводила к
попыткам создания наций через [искусственное]
стимулирование национальных чувств (особенно
начиная с 1960-х годов) - и все же критические
замечания по ее поводу мы не вправе относить к
столь тонким и сведущим наблюдателям, какими были
Отто Бауэр или Ренан, прекрасно понимавшим, что
нации, помимо всего прочего, обладают еще и
общими объективными характеристиками. Как бы то
ни было, упорно настаивая на субъективном
самоощущении или произвольном выборе как на
ключевом критерии национальной принадлежности,
мы незаметно приходим к тому, что все многообразие
весьма сложных способов, посредством которых люди
относят себя к различным группам (или изменяют
однажды принятую самоидентификацию), мы ставим в
зависимость от одного-единствен-ного решения, а
именно: выбора принадлежности к определенной
"нации" или "национальности". В чисто политическом
или административном смысле подобный выбор в
наше время так или иначе делают все, кто живет в
государствах, выдающих своим гражданам паспорта
или включающих в переписи вопросы о
языке. Но даже сегодня человек, проживающий в Слоу,
вполне способен сознавать себя в зависимости от
обстоятельств, например, гражданином
Великобритании или (встретившись с британскими
гражданами иного цвета кожи) индийцем, или (при
общении с другими индийцами) гуджартацем, или
(столкнувшись с инду-истами или мусульманами)
джайнистом; членом какой-то касты, рода или же
просто лицом, которое дома говорит не на хинди, а на
гуджарати, - и это, разумеется, еще не все
возможные варианты. И даже "национальность"
нельзя свести к какому-то единственному -
политическому, культурному или иному -
измерению (если, конечно, не вынудит нас это
сделать force majeure * государственной машины).
Человек может считать себя евреем, даже если он
вполне чужд соответствующим традициям, языку,
культуре, историческому опыту, не испытывает какойлибо
внутренней близости и не имеет отношения к
государству Израиль. Отсюда, однако, не следует,
будто "нация" определяется исключительно
субъективными критериями.
Таким образом, и субъективные, и объективные
определения несовершенны и ставят нас в тупик. В
любом случае самой разумной исходной установкой
для исследователя является в данной области
агностицизм, а потому мы не принимаем в нашей
книге никакого априорного определения нации. Наша
первоначальная рабочая гипотеза такова: всякое
достаточно крупное человеческое сообщество, члены
которого воспринимают себя как "нацию", будет
рассматриваться в этом качестве и нами. Однако мы не
сможем с достоверностью установить, действительно
ли данное сообщество считает себя "нацией", если
будем обращаться лишь
* Чрезвычайные обстоятельства (фр.). - Прим. пер.
к мнению писателей, публицистов или вождей
политических организаций, добивающихся для него
подобного статуса. Факт появления у некоей
"национальной идеи" группы активных сторонников
не следует совершенно сбрасывать со счетов, и все же
слово "нация" употребляется сегодня столь широко и
беспорядочно, что использование
националистической терминологии само по себе мало
о чем говорит.
И тем не менее, приступая к анализу
"национального вопроса", "разумнее всего начинать
именно с понятия "нации" (т. е. с "национализма"), а
не с той реальности, которую данное понятие
представляет". Ведь ""нацию", как ее воображают себе
националистические движения, можно воспринять в
замысле, в идее, тогда как "нацию" реальную -
лишь a posteriori".1 Так мы и поступаем в настоящей
книге. В ней уделяется серьезное внимание переменам
и трансформациям понятия "нации", в особенности
тем, которые произошли во второй половине XIX века.
Подобные понятия отнюдь не являются частью
свободного потока философской мысли отдельного
субъекта: они обусловлены историческими,
социальными и местными обстоятельствами, в свете
которых их и нужно объяснять.
В остальном же позицию автора можно свести к
следующим основным положениям:
(1) Термин "национализм" я принимаю в том
смысле, в каком его определил Гельнер, а именно как
"принцип, согласно которому политические и
национальные образования должны совпадать".2 Со
своей стороны, я
1 Е. J. Hobsbawn. Some reflections on nationalism.
P. 387.
2 Ernest Gellner. Nations and Nationalism. P. 1. Это, в
основе своей политическое, определение принимают и неко
торые другие авторы, например: John Breuilly. Nationalism
and the State. P. 3.
бы добавил: данный принцип предполагает, что
политический долг руританцев по отношению к
государству, которое включает в свой состав
руританскую нацию и служит ее представителем, выше
всех прочих общественных обязанностей, а в
экстремальных случаях (таких, например, как война)
он должен подчинять себе любого рода обязанности.
Этот признак отличает современный национализм от
иных, менее требовательных форм национальной и
групповой идентификации (с которыми мы также
встретимся ниже).
(2) Подобно большинству серьезных
исследователей, я не рассматриваю "нацию" ни как
первичное, изначальное, ни как неизменное
социальное образование: она всецело принадлежит к
конкретному, по меркам истории недавнему периоду.
Нация есть социальное образование лишь постольку,
поскольку она связана с определенным типом
современного территориального государства, с
"нацией-государством", и рассуждать о нациях и
национальностях вне этого контекста не имеет, на
мой взгляд, никакого смысла. Кроме того, я, вслед за
Гельнером, склонен подчеркивать ту роль, которую
играют в процессе формирования наций
искусственное конструирование, целенаправленное
изобретение и социальная инженерия. "Нация как
естественные, Богом установленные способы
классификации людей, как некая исконная...
по
...Поділитися у соцмережах
